Ч3. Глава 7. Час Ирмирая

Дорогой читатель! Вы открыли двадцать седьмую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с первой главы. Помимо неё, там вы найдёте также аннотацию и предисловие к роману.

Если же вы оказались здесь в процессе последовательного чтения, я очень рада. Надеюсь, это означает, что вам нравится моя история! Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 7. Час Ирмирая


Тихая ночь обступала Дикие горы. Она стекала по каменистым склонам, укрытым снежным серебром, бесшумно кралась по низинам и ущельям, шуршала в чахлой траве и постукивала по стволам невысоких деревьев. Сквозь тёмные поредевшие кроны уже глядели первые звёзды, и с каждым мгновением их становилось больше. Всё ярче разгорался свет в окнах чертогов Халльфры, и начинался там, должно быть, вечный пир, на котором мёртвые вспоминали былые дни.

Едва слышно журчала где-то незамершая по холоду речка, да негромко трещали поленья в разведённом костре. Его красновато-рыжий свет скакал по ветвям, прыгал с дерева на дерево, но был не в силах долететь до величественной горы, возвышавшейся над лесом. Сумерки уже плотно укутали её склон. Вот-вот она пропадёт совсем, и тогда ненадолго почудится, что это всего-навсего ночь где-то в Лисьей Пади, и наутро солнце зальёт золотом леса, крепости и деревни, и всё станет легко и просто. Да разве было когда-то легко и просто?

Мирана вздохнула. Она лежала на толстой подстилке, укрытая сверху шерстяными одеялами, и не ощущала ни холода, ни боли. Лишь необычайную лёгкость, разливающуюся по усталому телу. Не клокотал к груди кашель, не царапал горло, и не блестела кровь на обветренных губах… Будто и не случилось ничего.

Мирана скосила глаза и увидела Оллида. Он сидел по другую сторону костра и молча смотрел на огонь, и лицо его в этот миг казалось одновременно и суровым, и очень печальным. И не бросил ведь… Привёз в какой-то лес, позаботился о тепле, о еде — вон котёл стоит, явно с горячей похлёбкой, пар ещё чуть стелется над ним. Ерка пасётся поблизости, и седло с уздой с неё сняты, чтоб отдохнула. И Туринар чернеет позади.

Мирана прикрыла на миг глаза, а когда открыла их вновь, встретилась взглядом с Оллидом, и до того тяжёлым оказался его взгляд, словно целая гора навалилась с ним. «Неужто правду сказал Хугар? — подумалось Миране. — Неужто убивший колдуна в самом деле станет колдуном?». О, сколько же это объясняло! Выходит, и Мьямир знает… Вот почему Оллид так сопротивлялся поездке в Лисью Падь, вот почему на лице колдуна мелькнул ужас, едва Мирана назвала княжество, откуда приехала! И вот почему он прячется столь далеко и надёжно… Теперь даже ясно, что произошло между Рованом и Ингом.

И вдруг сердце Мираны объяла стужа, и забилось оно чаще прежнего: вспомнила женщина о том, как опасно быть лекарем в Лисьей Пади. И захотелось воскликнуть ей, обращаясь неизвестно к кому в этих холодных горах: «Гарунда, милая, жива ли ты ещё?» Да не ответит знахарка, как ни зови.

Мирана отвела взгляд от Оллида и принялась вновь смотреть в небо. Гарунда много чего знала и много чем успела поделиться с дочерью Винлинга. Но нынче всплыла в памяти одна история, которую отчего-то не слышал больше никто, кроме знахарки. Мирана даже решила, что та её выдумала, да Гарунда твердила, что люди просто забыли — так давно это случилось.

Тьма сгущалась, и нависавшая над лесом гора уже растворилась в ней. Ночь шагала по миру, и поступь её была черна и холодна, как легенда, готовая вот-вот сорваться с губ. Мирана открыла рот и выдохнула облачко пара, тотчас улетевшее прочь. А затем начала:

— Говорят, на западе, за горами да алимскими пустынями, есть чудесный край под названием Дакой. Он столь далеко, что и за десять лун не доедешь, и невиданные чудеса ждут на пути туда: горячие пески, полные злата, горы, с которых всегда поднимается дым — точно боги варят на них обед… Есть там и река из слёз великанши, оплакивающей погибшего возлюбленного, и вода в той реке прозрачна, но горька на вкус, как неизбывная тоска. А за самим Дакоем распростёрлось море, и волны его перехлёстывают через край мира и падают прямо в бездну. Дакойцы нарекли его Ирмирай-море, что значит «море Чёрного ветра», несущего освобождение и смерть. Ни один человек, уплывший на поиски другого берега, не вернулся, ибо нет у Ирмирай-моря других берегов. Лишь вечная тьма окружает его.

Мирана чувствовала на себе пристальный взгляд Оллида, но не решалась смотреть в ответ и просто продолжала:

— И вот однажды боги — должно быть, те самые, что варили обед на вершинах гор, — поведали дакойцам тайну чудесного плетения. И вышла у людей необыкновенная ткань: летом в ней прохладно, зимой — тепло, весит она легче пёрышка, но коли наденешь её на поле боя, так ни одна вражеская стрела тебя не проткнёт. И назвали дакойцы эту ткань шёлком, или «плетением богов». Далеко разнеслась слава его и долетела до одного алльдского князя. Захотел князь себе такое диво и отправил в Дакой послов. Много лун не было от них вестей, но вот наконец явились послы ко двору и привезли с собой чудесную ткань. Сшили из неё алльдскому князю одеяние, и стал он непобедим в бою, ведь ни одна стрела и ни одно копьё не могло отныне его проткнуть. И даже меч не резал.

Пожелал князь, чтобы всё его войско оделось так же, и тогда не будет знать оно поражений и смертей. И выслал он в Дакой купцов, веля им привезти столько шёлка, чтоб лошадям пришлось нелегко ступать. И вернулись купцы, нагруженные тканью, а с ними приехала женщина, прекраснее которой не сыскалось бы во всём белом свете. Была она вся одета в шелка, глаза блестели, как изумруды, ходила — будто лебедем плыла по воде, а как говорила, так только мудрые речи, да изъяснялась на всех известных языках. И оказалась эта женщина дакойской колдуньей, живущей на земле уже не первую сотню зим.

Как увидел её алльдский князь, так и влюбился без памяти. Стал одаривать богатствами ей под стать, сажал на почётное место за своим столом, да всё прислушивался к её советам. Полюбила колдунья его в ответ, и зажили они душа в душу. Но было у князя уже два сына от первой жены, погибшей при родах, и не понравилась им новая мачеха. А как родила она князю третьего сына, так сильнее прежнего разгорелась их ненависть. Ведь был этот третий сын всем хорош: красив, ладен, умён — весь в мать. Всё у него получалось, за что он ни брался. Да ещё и колдовать умел!

Чёрная зависть обуяла тогда братьев. И стали пытаться они сжить его со свету: то отраву в пищу насыплют, то собак на него спустят, то с обрыва столкнут. Но всё маленькому колдуну-княжичу нипочём было: не брали его яды, сами собой отступали злые псы, и ветер подхватывал с любой высоты и ласково опускал на землю. И всё-то мальчик рос, здоровел и креп, и вот ему уже и пятнадцатая зима настала.

Думали братья, гадали и решили, что это мать-колдунья оберегает своего сына. И замыслили они сперва погубить её. Дождались, когда отец уехал прочь со двора, а мачеха сменила свои шёлковые наряды на простую ткань, да закололи её. Умерла она на руках юного колдуна, и проклял он своих братьев, да так, что даже звёзды померкли над их головами. Поклялся он, что ни единого светлого дня не наступит в их жизни, и был таков.

Возвратился князь-отец домой: младшего сына нет, старшие от чёрного проклятья мучаются, а над любимой женой погребальное пламя пылает… Слёг князь с горя и не вставал больше. Беспробудная тьма пала на его земли. Не светило над ними отныне солнце, пересохла питавшая их река и соседнее княжество пришло с войной да выжгло все города и сёла. Лишь чёрный ветер носился теперь над миром.

Поросла непроходимым бурьяном дорога в сказочный Дакой, и перестали возить купцы шелка на алльдские земли. С тех пор не появлялось вестей и о юном колдуне. Быть может, отправился он туда, откуда явилась его мать, а, может, и умер вовсе — давно ведь это случилось. Не сохранилось и имени его. Но говорят, будто колдунья нарекла сына по-дакойски — Чёрным ветром, — и будто и по сей день можно услышать его голос в такие ночи, когда не видно ни зги, и шепчет этот голос историю о ненавистных братьях да о заколотой матери. Однако помнят ещё люди, как звали отца его — последнего тусарского владыку, которого не мог ранить ни единый меч, но погубило горе по убитой жене, — князя Калли Шёлковое брюхо.

Мирана смолкла. Пламя костра уже начало потихоньку затухать, но Оллид не торопился подбрасывать в него новых дров. Всё темнее и холоднее становилось в ночном лесу, и стужа, точно змея, поползла по телу. Женщина зябко поёжилась и наконец осмелилась посмотреть на колдуна. Он сидел недвижимо, будто обратился в камень, и, казалось, даже вовсе не слушал, но на лице его застыло странное выражение — не то задумчивости, не то удивления. Зелёные глаза были темнее омута, и неизбывная печаль залегла на самом их дне.

— Что же ты скажешь, Оллид, сын Калли? — спросила Мирана. — Правду ли говорят люди?

Оцепенение сошло с колдуна, и он невесело усмехнулся:

— Много же ты знаешь, Мирана. Кто рассказал тебе такую историю?

— Гарунда. Она родом не из Ощрицы, жила раньше в северной деревеньке, почти на самой границе с Ерилльским княжеством. Там у них много историй рассказывали, каких я больше нигде не слышала. У нас дома про князя Калли Шёлковое брюхо песен не пели. Да и в Лисьем граде… Мьямир только как-то обмолвился, что и впрямь жил некогда такой тусарский князь: сын его вздумал напасть на Лисью Падь, но был разгромлен — на месте той битвы Ощрицу и воздвигли. А вот про шелка Мьямир не ведает. А то, думаю, тоже бы себе такую ткань захотел.

— Шёлк не защищает от ран, — возразил колдун. — У него плотное плетение и порвать его очень трудно: бывало, он в самом деле удерживал наконечники стрел. Но всё же это не броня. И в ближнем бою от копья и тем более меча не спасёт.

Оллид наконец положил в костёр несколько поленьев, и огонь запылал с новой силой. Заходили кругом длинные тени, заметались от дерева к дереву, закружились в древнем, как мир, танце. Мирана вздохнула с облегчением: она уже успела подмёрзнуть.

— А что же до остального? Правда, что был у князя сын-колдун? Уж не Оллид ли его звали?

— Может, и так, — отозвался Оллид. — Но мать его была не из Дакоя: она родилась на алльдской земле и много путешествовала. В Дакое на какое-то время осела… Зим сто, наверное, там провела. Впитала местные обычаи и стала иначе одеваться, и потому показалась тусарцам чужеземкой.

— Как её звали?

— Арфен… Арфен, дочь Конайри.

Мирана скользнула взглядом по тёмному небу, где горели огни посмертных чертогов.

— Её в самом деле закололи пасынки?

— Нет. Но думаю, они помогли ей быстрее отправиться к Халльфре. Она много сил тратила на то, чтобы защищать меня.

Лёгкая улыбка тронула губы Мираны: вот он и признался. Оллид тоже улыбнулся, но лишь на краткий миг, а затем лицо его потемнело.

— Один раз пришлось совсем туго, когда меня отравили. Я чуть было не умер — мне шла лишь шестая зима. Уж не знаю, каких богов мать призвала на помощь в ту ночь и что обещала им, но наутро я проснулся живым, а она целую луну потом не вставала с постели… И несмотря на это, я не проклинал своих братьев, — серьёзно добавил колдун. — Я просто ушёл. Отец действительно слёг с горя после маминой кончины, и тогда власть перешла к моему старшему брату, Яргану. Он был не глуп, но уж больно вспыльчив и скор на расправу. Ему бы думать наперёд да шаги просчитывать лучше… Но он не умел и не желал учиться. Ярган привёл войска на Лисью Падь, и его обезглавил князь Огьяр. И на месте той битвы действительно стоит теперь город — в нём ты и родилась.

— Как сплелось всё на ткани судьбы, — промолвила Мирана задумчиво. — Так что же, тебя, стало быть, назвали Ирмираем, «Чёрным ветром» по-дакойски?

— Мать по древнему обычаю спросила во сне мою душу, как меня нарекать, и душа ей ответила, что она — часть Чёрного ветра, который приходит во тьме. Но мать не запомнила, на каком языке это было сказано. Проснувшись, она принялась звать меня на всех языках, какие знала. На слове «Ирмирай» я внимательно посмотрел на неё. А на слове «Оллид» хлопнул в ладоши. Так она мне рассказывала.

Мирана улыбнулась:

— Значит, Оллид — это «чёрный ветер»?

— Да. Это язык Древних, который помнят нынче лишь колдуны да боги… Но мама порой звала меня Ирмираем, — он слегка склонил голову, устремив в огонь печальный взгляд, и из тьмы минувших зим донёсся до него полузабытый голос Арфен: «Маленький мой Ирмирай, сокол мой чёрный…». — Может, потому люди и решили, будто нарекла она сына по-дакойски.

— И ты, как и подобает Чёрному ветру, несёшь освобождение и смерть?

Оллид вздохнул:

— Дакойцы говорят: когда приходит Ирмирай, он дует сильно, тяжело и безжалостно. Он выдувает всю пыль и сор, что копятся по углам, вырывает с корнем больные деревья и забирает с собой умирающих людей, которым уже не суждено подняться. И если живой встанет на его пути, то Чёрный ветер выдует из него всё отжившее, всё лишнее и неподъёмное и оставит только самую суть. И кто знает, не потеряет ли человек своё тело? Лишь отчаянные смельчаки так рисковали, и хоть многие и выживали, но говорят, больше никогда не возвращались к прежней жизни. Потому и считается, будто Чёрный ветер несёт освобождение и смерть. Да только я просто человек, Мирана. Человек, вместивший в себя лишь частицу Ирмирая.

— Ты прибедняешься, — тихо возразила женщина. — Ты ведь не просто человек. Ты колдун.

Она повернулась набок, и глаза её впились в Оллида:

— Почему ты не бросил меня у Гадур-града?

— А почему я должен был тебя бросить?

— Я знаю твою тайну.

— Я знаю, что ты её знаешь.

— Разве это не повод? — удивилась Мирана.

Тёплые рыжие всполохи бегали по её напряжённому лицу и тонули в копне таких же рыжих волос. Мирана смотрела, не мигая, затаив дыхание, и в глубине души надеялась, что колдун, конечно же, ответит: «Нет, это не повод». Но Оллид редко отвечал прямо.

— Когда заболела княжна Улльгина, — начал он, — Ровану уже была известна тайна колдунов, и Инг знал об этом. Он навестил меня в Диких горах и попросил сопровождать его в Лисью Падь. Я не понимал, зачем он собирается ехать, и отговаривал, как мог. Но Инг сказал мне, что уже слышит звон кубков из чертогов Халльфры: смерть в любом случае ждёт его этой зимой, и лучше, если я буду рядом. Он любил Рована почти как своего сына, помогал ему с юных лет и надеялся, что тот не пойдёт против него. И всё же Инг сомневался, ведь сама Халльфра окликнула его по имени. Потому он и звал меня с собой.

Пламя костра потихоньку угасало, и Оллид подкинул в него одно полено. Лицо колдуна тотчас посветлело от заплясавшего перед ним огня, и тяжёлые воспоминания будто немного схлынули, уступив место мягкому теплу и надежде.

— Инг повторял мне: не каждый станет предателем, — промолвил Оллид и поглядел прямо на Мирану: — Я никогда не стремился к общению с другими. Мне было легко и спокойно одному на протяжении долгих, поистине долгих зим, и я не искал чужой преданности. Но уже второй раз в жизни мне захотелось поверить, что человек, знающий мою тайну, не поднимет на меня руки, как Рован поднял на Инга.

И, помолчав немного, Оллид рассудил:

— В конце концов Халльфра пока не зовёт меня в свои чертоги. Не слышу я ни голосов умерших, ни звона их кубков, ничего… Только треск костра и шум ночного ветра, кружащего над Дикими горами. Да твой голос.

Мирана смотрела, как пляшет огонь в тёмных глазах колдуна. Сколько зим он прятался, сколько жизней не желал доверяться другим, сколько боли всё ещё плещется в его сердце… И вот он сидит напротив и говорит, что хочет поверить ей. Ей! А чем же она заслужила это?

— Ты нравишься мне, Мирана, — неожиданно признался колдун, и Мирана ощутила, как горячая кровь прилила к лицу от таких слов.

Оллид заметил её смущение и смутился сам: видно, сказал лишнее. Всё-таки отвык он от общения с людьми, отвык… С Гиацу только и разговаривает, да семанину давно не нужны слова, чтобы понимать господина.

— Мне редко нравятся люди, — поспешно добавил колдун. — Сама видела, сколько их вокруг меня.

— Видела, — кивнула Мирана.

Она чуть улыбнулась, и только тогда Оллид понял, что разволновался не на шутку. Ему хотелось убеждать себя, что Мирана нравится ему просто, как человек — хороший, смелый и умный, в чём-то даже отчаянный человек. Но собственное сердце предательски торопилось от её взгляда и ныло от мысли, что и её искалечит колдовская тайна, как искалечила она Рована и всех его потомков. Да не проверишь — не узнаешь. Гиацу же устоял.

Ведают боги: Оллид желал и дальше спокойно жить, без тревог, волнений и уж тем более без любви! Да правда была в том, что он уже вовсю думал, можно ли поспорить со словом Халльфры и отсрочить её приход? Что, если велеть Миране день изо дня купаться в Оке Ёрвана и поить её оттуда же? Поможет ли целебная вода? Что, если?.. Нет, хватит! Оллид злился сам на себя: разве нужны ему такие заботы? Вот ерунда всякая в голову лезет! Умрёт Мирана и умрёт, ему-то какое дело? Это было её решение в конце концов. Он даже едва знает эту женщину. И всё же, всё же…

Колдун поднял голову к звёздам:

— Если мне суждено погибнуть от твоей руки, Мирана, так, может, ты хотя бы используешь мою силу на благо: отправишься в свою Ощрицу да вылечишь всех, кого хотела.

Она собралась возразить, но Оллид перевёл на неё взгляд и усмехнулся невесело:

— Только имей в виду, — предупредил он, — некому будет научить тебя, что делать. А не зная, как лечить, ты, чего доброго, ещё и навредишь людям.

Мирана порывисто села и выпуталась из одеял, в которые была завёрнута. Они соскользнули с её плеч, открыв холоду осеннего леса, и стужа тотчас обступила со всех сторон. Но женщина не обратила на это внимания. Она отвязала от пояса нож в расписных деревянных ножнах, на мгновение прижала его к груди, словно прощаясь, и вдруг бросила через огонь прямо к ногам колдуна.

Взметнулся ветер над тёмным лесом, растревожив осенние кроны. Дождём посыпалась отовсюду листва. Потянулись к ней жадно языки костра, и, опалённая, она принялась ярко вспыхивать да тотчас обращаться в пыль и искры, стрелявшие во все стороны.

— Если тебе станет от того спокойнее, Оллид, носи мой нож у себя или выкини его вовсе, — твёрдо сказала Мирана. — Больше мне нечем тебя даже ранить.

Глаза Оллида наполнились изумлением. Он поднял упавшее оружие и, бережно отряхнув, повертел в руках. На ножнах красовались лиловые цветы да золотистые лисицы, главные звери Лисьепадского княжества. Дорогая, верно, вещь — вон какие краски на неё нанесли… И не стёрлись ведь со временем, хорошо держатся.

— Этот нож подарил мне отец, — пояснила Мирана. — Его ковали для меня, и на нём есть разве что птичья кровь — приходилось готовить им обед.

Ветер стих, и деревья вновь замерли изогнутыми тенями вокруг костра. Лишь где-то чуть слышно постукивало да шуршало, но вскоре смолкло и там, и только треск дров нарушал ночную тишину. Оллид помрачнел:

— И ты вот так запросто расстаёшься с отцовским подарком?

— У меня больше нет времени сожалеть о вещах. Я могу отправиться к Халльфре и без этого ножа. А вот без тебя в Лисью Падь мне ехать не хотелось бы, — Мирана вскинула голову: — От моих рук не умер ни единый человек… И теперь уж вряд ли умрёт. И если ты в самом деле поедешь со мной и поможешь людям, так я лично встану между тобой и Мьямиром, вздумай он прийти по твою душу. Мне всё равно жить осталось недолго.

И вновь отступивший было кашель заклокотал в груди… Но на сей раз так тихо и едва ощутимо, будто дальний гром на небосклоне: гроза, может, и явится, а может, и стороной обойдёт. Мирана натянула одеяла на плечи и села удобнее, придвинувшись вплотную к костру. Пламя тепло пылало перед ней, и пляска красноватых языков завораживала и успокаивала. Оллид сжал нож и тихо промолвил:

— Мне жаль, что тебе осталось недолго жить.

— Ну, что уж теперь жалеть… — Мирана скользнула взглядом по котелку, над которым больше не поднимался пар — верно, остыло варево, — и добавила с усмешкой: — Да вот станет ещё меньше, если я не поем. Чует мой нос, там что-то вкусное…

На лице Оллида мелькнула тень улыбки, и он поднялся, чтобы подложить дров и переставить котелок в огонь. Жар от костра сделался сильнее, и Мирана блаженно сощурилась: тепло-то как, хорошо… Сейчас и похлёбка горячая поспеет. Что ещё нужно? Разве что беседа задушевная. Колдун оставил нож при себе и немного оттаял: быть может, и страхи в его сердце поуменьшились? И Мирана решила заговорить как ни в чём не бывало, да Оллид первый нарушил молчание:

— Кто был тот ворон, что обратился к тебе? Он явно не из гадурских.

— Хугар, княжеский воевода.

— Княжеский? — колдун покачал головой: — Нехорошо…

— Как посмотреть, — возразила Мирана. — Мне показалось, он желал предупредить меня.

— О том, как забрать мою силу?

— О Мьямире. И о том, что тебе грозит в Лисьей Пади… — она подпёрла голову рукой: — Поначалу Хугар мне сильно не понравился, я жалела, что он отправился с нами. Но что-то есть в нём… отчаянное и живое… Его нельзя расколдовать?

— Нет. Он уже мёртв, и человеческий облик для него навсегда потерян. Быть ему отныне вороном, запертым в Гадур-граде.

— Жаль… — сникла Мирана. — Ну, хотя бы его не заклевали. Возможно, и не самая плохая судьба.

Оллид всё ещё стоял над котелком.

— Как ты себя чувствуешь, кстати? — спросил он. — Вижу, получше?

— И правда, — улыбнулась женщина. — Уверена, это твоими стараниями.

Колдун пожал плечами:

— Или ты хорошо поспала, — он указал на тёмное небо: — Солнце успело сесть.

Оллид далеко отъехал от Гадур-града. Пришлось ждать, пока костры окончательно прогорят, и лишь тогда закапывать останки лисьепадских воинов. Всё это время колдун сидел над Мираной и пытался выяснить, что же с ней такое. И с каждым мгновением ему всё меньше нравилось её состояние: слишком оно напоминало ту болезнь, от которой страдала перед смертью его мать. Арфен тоже кашляла кровью, и какие только лекари не съезжались ко двору князя Калли Шёлковое брюхо! Посылал он гонцов во все концы света, даже из Дакоя кто-то явился и преподнёс колдунье лечебную мазь, которую следовало наносить на грудь. Да и та не помогла: княгиня таяла на глазах и становилась легче шёлка.

И теперь, держа в своей руке холодную ладонь Мираны, колдун чувствовал, что и она становится такой же тонкой и прозрачной. Нерушимо слово Халльфры, как ни борись! Оллид сжал зубы и отвернулся. Ворон, возникший столь внезапно, больше не показывался. Колдун не видел, чтобы тот улетал: верно, притаился в развалинах и наблюдал оттуда. А Мирана всё лежала без сознания… Вот и аукнулся ей заключённый договор! Позволила владычица смерти прожить ещё год, да ничего не сказала о том, каким этот год будет. И пройдёт он, видно, в хвори да слабости. Хорошо бы на лошади сидеть сама смогла, чтобы до дома доехать, а то ведь, может, и такое ей окажется не по силам.

Наконец потухли погребальные костры, и кости с мечами покрыла земля. Оллид усадил Мирану перед собой на Туринара, привязал к Ерке длинную верёвку и потихоньку поехал. Небо расчистилось, и вечернее солнце теперь катилось по нему, то ухаясь за очередную гору, то вновь озаряя землю косыми длинными лучами. Оно висело уже совсем низко, и рыжий свет его красил лишь побелённые хребты, когда впереди показался небольшой лес. Ветер подсказывал колдуну, что до утра не видать ни дождя, ни снега, а, значит, можно не искать укрытия в горных пещерах, не соседствовать с диким зверьём, которое прячется там же. Лес был куда лучше: здесь и дров в избытке, и павшей листвы — высуши её, и она станет прекрасной подстилкой.

— Спасибо тебе за заботу, — поблагодарила Мирана, кутаясь в одеяла. — Намучился ты со мной, должно быть. Уже дважды я падала к твоим ногам… И оба раза без достойных подарков. В третий раз надо хотя бы золотое колье уронить.

Оллид покачал головой:

— Давай обойдёмся без третьего раза.

Он наконец сел на свою подстилку из веток и сухих листьев, скрестил ноги и подпёр голову рукой. Мирана глянула на похлёбку — долго как закипает! — и обратилась к Оллиду:

— Как же так вышло, что Рован выведал вашу тайну?

В глазах колдуна мерцал огонь, да словно вовсе не тот, что пылал перед ним.

— Её разболтали гадурские вороны, — отозвался он.

Мирана удивилась:

— Рован был в Гадур-граде?

— Нет. В ту пору вороны могли летать по всему свету и сеять раздор, где вздумается.

— Какой ужас! — вырвалось у неё. — Это сколько же людей они погубили?

Но Оллид покачал головой:

— Они убивали только тех, кто приходил на их землю. В чужих же краях они часто вели себя иначе. Могли просто ссорить князей, воровать злато, порой поджигали дома… Но заточение сделало воронов злее: теперь выпусти их, и они разнесут полмира, пожалуй.

— А это возможно? Что они освободятся?

— Возможно. Если Мьямир умрёт, не оставив наследника.

Мирана непонимающе нахмурилась, и Оллид пояснил:

— Гадурских воронов сдерживают чары Инга Серебряного. Колдовство обычно исчезает вместе с колдуном, но Инг проклял потомков Рована и таким образом задержался по эту сторону. Пока они живы, и ему не видать чертогов Халльфры.

Похлёбка в котле пошла крупными пузырями, и Оллид встал, чтобы помешать её.

— В основе проклятия всегда лежит очень сильная ненависть, — продолжил он. — А когда ты кого-то столь люто ненавидишь, ты не можешь обрести свободу. В том числе и свободу смерти. Только и жизнью подобное состояние назвать нельзя. Потому я никогда не проклинал своих братьев и даже не помышлял об этом, и врут люди, которые говорят иначе.

«Да только я всё равно таскаю Яргана и Виллинара в своём сердце уже семьсот зим», — невесело подумал Оллид. Он остервенело постучал ложкой по краю котла, стряхивая налипшие листья, и промолвил:

— У Инга, наверное, уже нет тела. Но он всё ещё где-то здесь…

Колдун обвёл взглядом тёмные проталины меж освещённых рыжим пламенем деревьев, и Мирана непроизвольно оглянулась, словно легендарный Инг Серебряный в самом деле вот-вот шагнёт из леса к их костру.

— Но только как… присутствие, — тихо добавил Оллид. — Как тень или ветер. Если кто и сможет увидеть его, так это Мьямир, пожалуй. Или его наследники.

Похлёбка наконец закипела, и колдун переставил котёл на землю. Он наполнил две миски и передал одну Миране. Женщина сжала её в руках и жадно вдохнула вкусный пар, пытаясь угадать, из чего это сварено. Оллид всё время добавлял в еду незнакомые травы — должно быть, они росли лишь в этих горах, и потому никто в Лисьей Пади их не использовал.

— Это синелапка, — подсказал колдун. — Есть только на крайнем севере, хотя я встречал её и в Ерилле, но мало. По вкусу напоминает щавель или крапиву. А листья похожи на лапы большого животного, и у них синеватый отлив.

— Вкусно, — отозвалась Мирана, разжевав один листик.

— Ты интересуешься травами, — заметил Оллид. — Занималась лечением?

— Гарунда, знахарка, учила меня немного. Предлагала идти по её стопам, но мне не до того было, — Мирана зачерпнула ещё похлёбки, да больно горячо оказалось, и она отложила пока ложку. — Чтобы учиться у неё, следовало бы жить с ней. А она поселилась за крепостной стеной. Не наездишься! Особенно, когда есть муж… Был муж, — поспешно уточнила женщина. И вдруг смутилась: зачем уточняет? — Его одного из первых унесла Белая смерть… Ну и хозяйство ещё вести приходилось — оно, надеюсь, не было, а есть. Надо же что-то дочери оставить. Да и с тобой расплачиваться.

Мирана вздохнула:

— Теперь понятно, отчего Мьямир не дал мне с собой ни единой монетки для тебя. На его награду, верно, рассчитывать и впредь не придётся. Разве что на его меч, — она задумчиво помешала ложкой похлёбку. — Скажи, Оллид, как же колдуны жили раньше? Неужто не опасались за свою жизнь? Гадурские вороны ведь могли разнести вашу тайну по всему миру…

— Их целью был именно Рован, — возразил Оллид, — как один из самых близких Ингу людей. Слышала ли ты когда-нибудь про Фёнвара?

— Фёнвара? Кажется, нет… Незнакомое имя.

— А про отрубленную голову хёгга, которая живёт сама по себе?

— О, про такое слышала! Да врут же? — она пытливо поглядела на колдуна, но он молчал, и брови её поползли вверх: — Или не врут?

— Расскажи, что слышала, и я отвечу, врут или не врут, — предложил Оллид.

Мирана попробовала несколько ложек похлёбки — нет, по-прежнему обжигает, стоит ещё подождать. И пристроила горячую миску на коленях.

— У нас его только зовут не Фёнвар, а Фёрир. О нём даже песню сложили, но я слов не вспомню — её нечасто поют. Так что поведаю так… — женщина прикрыла глаза и начала: — Говорят, далеко-далеко на севере, там, где кончается мир, есть озеро из чистого серебра. Вечные снега объяли землю в том краю и вечная ночь укрыла небо. Ни солнце, ни даже луна не всходят на нём, лишь мерцают огни чертогов Халльфры в вышине да ярко сияет само озеро — неземной свет исходит от него и озаряет снежные поля и холмы. Покоится на его берегу огромная голова старого хёгга по имени Фёрир, сын Грёмгульда, — и дюжина мужей не обхватит её вширь! У хёгга того ледяные глаза и длиннющая борода. Обвивается она вокруг озера в тридцать три кольца, вот-вот обовьётся и в тридцать четвёртое. Смотрит Фёрир вдаль и всё ждёт, не появится ли какой незадачливый путник. А коли появится, так откроет хёгг рот и задует так, что снесёт путника с потрохами за край мира — и никогда не попадёт он к Халльфре в посмертные чертоги.

Мирана подняла миску и вновь попробовала похлёбку, но есть не стала.

— Когда у Фёрира ещё было тело, — продолжила она, — слыл он мудрейшим из ледяных великанов и, говорят, ведал тайнами бессмертия. В те времена не нависала над ним вечная ночь да не покрывали его земли вечные снега — случалось на них и лето, и тогда открыты были туда дороги. Со всего мира приходили к Фёриру за советом, и всем он старался помочь. Однако никто не мог узнать у него, как же жить вечно: этим хёгг ни с кем не делился, какие бы дары ни обещали ему. Только сам жил да жил. Уже и все соратники его давно пируют у Халльфры, а Фёриру всё нипочём. Сидит он на краю мира, глядит на звёзды, да вздыхает по умершим друзьям.

Мирана подняла голову к звёздам, мерцающим над лесом, и сама вздохнула.

— Но был у него один друг по имени Ингёр Белобородый…

Оллид вдруг поперхнулся и, отставив миску, принялся шарить в темноте в поисках мехов. Мирана подождала немного, пока он напьётся и перестанет кашлять, и вновь заговорила:

— …или Ингёр Белая борода, которого прозвали так за длиннющую седую бороду, конечно. Был он тоже хёггом, да только старость уже настигла его — вот-вот настигнет и смерть, а Ингёр этого ой как не хотел. Пытался и он выведать у Фёрира тайну вечной жизни, да тот упорно молчал. И разозлился тогда отчаявшийся Ингёр…

В ту пору явился к Фёриру князь Овандур с алльдских земель — верно, из Ерилля, он ведь там совсем недалеко, а, может, даже из Лисьей Пади дошёл. Принял хёгг князя и его людей как дорогих гостей, посадил за свой стол, потчевал медвежатиной да мёдом сладким поил. Стал князь спрашивать его мудрых советов, и на всё Фёрир ему отвечал, и все трудности словно сами собой решались. Но одного рассказывать не захотел: как же всё-таки избежать встречи с Халльфрой. Уговаривали его гости, предлагали ему дары богатые, да ни на что не смотрел хёгг и только повторял упрямо: «Я уже поделился с вами своей мудростью. Больше ничего дать не могу».

И вот отправились гости спать, а ночью пришёл к ним Ингёр Белобородый и сказал: «Источник бессмертия течёт по жилам Фёрира. Убейте его, испейте его крови, и Халльфра никогда не явится за вами». Пригорюнился Овандур: нехорошо ведь выходит… Фёрир его встретил как дорогого гостя, с собой за стол посадил, советы мудрые давал, а он ему так отплатит? Думал князь, думал, да сам не заметил, как чёрная жажда разгорелась в его сердце. И была та жажда по вечной жизни. И тогда взял Овандур свой меч, явился во тьме в покои Фёрира и снёс с плеч его голову.

Покатилась голова старого великана прочь. Пробила она стену дома, выкатилась под небо тёмное, под звёзды бесчисленные, да полилась вдруг из неё мудрость великая. Целое озеро налилось и засверкало ярким серебром. Овандур же, оставшись в покоях Фёрира, испил его крови, да ничего не случилось с алльдским князем. И понял тогда он, что обманул его Ингёр Белобородый… Знал хитрый хёгг, где истинный источник бессмертия, и уже направлялся с кубком к серебряному озеру. Чужими руками одолел он своего друга и первый подоспел на «пир».

Но мёртвый Фёрир вдруг распахнул глаза, и сплошная ненависть застилала их. Открыл он рот и дунул так, что улетел Ингёр Белая борода за край земли вместе с кубком своим. И провалился в бездну чёрную, откуда ни единая душа не возвращается… Дунул Фёрир во второй раз, и отправил туда же князя Овандура с его дружиной. Никому не удалось испить бессмертия из серебряного озера!

И тогда дунул Фёрир, сын Грёмгульда, в третий раз, и сдул лето тёплое со своих земель, и вечная зима покрыла их высокими снегами, через которые не проберётся ни один путник. И ночь отныне больше не сменялась днём, и звёзды не гасли в чёрных небесах, и вымерло всё живое… Один лишь Фёрир не умирает да не умирает: охраняет он источник бессмертия и никому не даёт испить из него. А кто попытается — того сдует за край мира, откуда не видать даже огней чертогов Халльфры. Не дождутся такого человека родичи да друзья и будут без него пировать за длинными столами, поминая былые дни. А о нём со временем и сама память сотрётся, и все позабудут имя его.

Мирана перевела дух и посмотрела на Оллида:

— Что ж, правду говорят люди?

Колдун усмехнулся и покачал головой:

— Приврали, конечно…

— Сильно?

— Порядком.

Похлёбка чуть подстыла, пока Мирана рассказывала, и женщина принялась наконец за еду. Вкусно-то как, особенно, когда почти целый день во рту ни крошки не было! А тут тебе и баранина, и какие-то коренья, и кисленькая синелапка, так похожая на щавель… И даже будто чудятся грибы: не то белые, не то лисички. Неужто в Диких горах и лисички растут? Впрочем, почему бы и нет. А, может, Оллид их где-то ещё собрал, высушил и хранит. Хлеба бы ещё! Ну да и без него кушанье воистину колдовское. Мирана, хоть и старалась не торопиться, а за мгновение умяла полмиски, и лишь тогда заметила, что Оллид всё смотрит на неё и смотрит, а сам не ест.

— Опять скажешь, что отравлено? — нахмурилась она.

Колдун вздрогнул и покачал головой. Он уткнулся взглядом в свою похлёбку и тоже взялся за ложку. Так они и ели в молчании, только тихий ночной ветер летал меж ними, и волновалось от него пламя костра, и листья в кронах негромко шуршали над маленькой полянкой. Мирана доела первая и всё поглядывала на котелок, надеясь на добавку, да не желая вставать и покидать кокон из шерстяных одеял. Но просить Оллида ей не хотелось тоже — он и так о ней уже позаботился, надо и честь знать.

Вдали вдруг раздался тоскливый вой, и Мирана едва не выронила свою миску:

— Волки!

Она испуганно оглянулась, будто ожидала увидеть волков в проталинах меж деревьев, да там танцевали лишь отсветы рыжего пламени.

— Нынче хороший год, сытый, — успокоил Оллид. — Волки не подходят близко. Так что нам нечего опасаться.

Вой повторился, и столько печали отчего-то слышалось в нём, будто то была последняя песня умирающего зверя. Миране представилось, что это одинокая волчица, которая воет о своей прошедшей жизни. Много трудностей и страданий выпало на её долю, и даже смерть явилась раньше намеченного. Вот-вот подойдёт она ближе и коснётся волчьей морды, и оборвётся тогда тоскливый вой навсегда…

Но как же не хочется этого! Мирана сжала миску и с усилием поднялась на ноги, да тотчас пожалела. В голове потемнело, миска выпала из рук и покатилась куда-то — хорошо бы не в костёр! — и подкосились ослабевшие ноги. «Да что ж это такое?! Прям как старуха какая…» — только и успела подумать женщина, а в следующий миг обнаружила себя уложенной обратно на подстилку. Голос Оллида доносился как из-под воды:

— Не вставай пока, — просил колдун, расправляя сверху одеяла и укрывая её. — Видно, сил у тебя ещё мало. Береги их.

— А точно не отрава? — слабо улыбнулась Мирана.

— Точно. Я не убиваю людей. Я их спасаю.

Миране вдруг до ужаса захотелось, чтобы он остался подле неё — и тогда, возможно, отступит тяжесть не только в теле, но и на сердце, и перестанет хотеться завыть так же тоскливо, как и эта волчица вдали. Да женщина не осмелилась просить о таком, и Оллид отошёл. Но быстро вернулся и поставил рядом миску с новой похлёбкой. И, поколебавшись мгновение, осторожно сел на листья рядом. Мирана вновь улыбнулась — теперь уже с облегчением:

— Спасибо.

— Не думаю, что ты умрёшь раньше следующей зимы, — задумчиво промолвил колдун. — Слово Халльфры нерушимо. Но увы, никто не обещал, что ты хорошо проведёшь это время.

— Быть может, весь год пролежу при смерти?

— Да. Я уже говорил тебе, Халльфра коварна…

— Говорил, — с грустью согласилась Мирана.

Оллид привстал, и она испугалась, что он всё же уйдёт. Но колдун лишь дотянулся до пары поленьев и, отправив их в костёр, опустился обратно.

— Я поведаю тебе истинную историю Фёнвара, сына Грёмгульда, — произнёс Оллид.

Тёплый свет пламени мягко касался его лица, то исчезая, то появляясь вновь, и ветер легонько теребил волосы, выбившиеся из заплетённой косы. От стоявшей рядом похлёбки исходил немыслимый запах, и Миране хотелось повернуться да начать есть, но она обнаружила, что совершенно околдована присутствием Оллида и не может отвести от него взгляда. Казалось, шевельнись — и чары в мгновение разрушатся. И распадётся тогда на лоскуты и ночь, и костёр, и чужое такое надёжное тепло рядом. И навсегда смолкнет голос, повествующий о делах минувших зим…

Оллид рассказывал и о том, почему колдуны не могут убивать других — даже своих врагов, и о том, как Инг Серебряный пренебрёг этим правилом и поплатился. И Халльфра — точь-в-точь такая же, какой Мирана увидела её на Лосиной горе, — являлась к старому колдуну и говорила: «Сплети источник из своего колдовства и помести в него отрубленную голову Фёнвара». И не ведал Инг, на что идёт, не ведал, несмотря на всю мудрость свою… И открывал мёртвый хёгг глаза, и чёрная ненависть застилала их.

Миране показалось, что она вдохнула в начале истории, а выдохнула лишь, когда голос Оллида стих и дрова прогорели в костре. Колдун повернулся к ней, и в глазах его было темным-темно. Женщина разлепила пересохшие губы:

— Из-за чего они поссорились? Почему Инг убил Фёнвара?

— Фёнвар сам попросил об этом.

Брови Мираны взметнулись:

— Почему?!

Оллид положил в потухающий костёр хвороста и подвинул Миране миску с похлёбкой:

— Ешь, а то совсем остынет.

Она привстала и взялась за ложку, но взгляда от колдуна не отвела.

— За много зим до тех событий, — ответил он наконец, — Фёнвар позвал Инга к себе и сказал ему: «Был мне сон страшный. В нём я собирал войска бесчисленные и шёл с мечом вырезать весь люд в мире от мала до велика, топтать леса да горы скручивать в бараний рог. И опустела тогда вся земля, и даже небеса покрылись кровью… И вижу во сне, как один-одинёшенек стою я посреди пожарища, держа в руке меч, и никто больше не откликается на мой зов. Мертвы все: и люди, и хёгги, и звери. И даже птицы не парят в небесах. И падает со звоном мой тяжёлый меч, и сам я падаю на колени и, закрыв лицо ладонями, в отчаянии кричу. Но ночь надо мной не кончается. И вечность будет отныне длиться она».

Оллид смотрел на огонь, и зелёных глазах плясало печальное пламя.

— Фёнвар взмолился: «Чует моё сердце, что сон — вещий, и однажды я останусь совсем один на этой несчастной земле, укрытой телами людей и хёггов. Прошу тебя, друг мой, если в самом деле помутится мой разум, останови меня… Не дай случиться такому! Что бы я ни говорил тебе, как бы ни убеждал, что должен идти, не слушай этих речей! Поклянись, что остановишь меня — во имя нашей дружбы!».

Колдун смолк на мгновение и предостерёг:

— Не стоит нарушать данные клятвы, иначе дух твой может никогда не обрести покоя… Но Инг и не нарушил, — Оллид кивнул на миску в руках Мираны, и та принялась поспешно есть. — Минуло много зим, и тут дошла до старого колдуна весть, что Фёнвар собирает огромные войска… Инг явился к предводителю хёггов и истратил все слова, какие только есть в мире, чтобы заставить друга одуматься. Но Фёнвар не желал его слушать: сердце хёгга зачерствело и покрылось чёрной злобой за то время, что они не виделись. И вот тогда-то Инг впервые запер его — сотворил невидимую колдовскую преграду, опоясывающую земли хёггов. Да Фёнвар оказался столь силён, что разрушил её — говорят, даже всего одним ударом. И снова Инг окружил его колдовством, и снова хёгг преодолел его, но на сей раз сломал об чары верный меч и повредил руку.

Но и это не заставило великана одуматься. С горечью глядел на него старый колдун. Никто больше не посмеет встать на пути разъярённого хёгга. Никто… И Инг Серебряный взял на себя эту ношу и снёс с плеч голову Фёнвара. И в третий раз сковал его земли — на сей раз нерушимыми чарами, ведь никто, кроме предводителя северных великанов, не обладал такой силой, чтобы преодолеть их. А предводитель был отныне мёртв.

Оллид замолчал и посмотрел в небо. Горели в нём огни чертогов Халльфры, но не сидели там за длинными столами ни Инг, ни Фёнвар, не смотрели сквозь окна на земли живых…

— Я верил Ингу Серебряному, как самому себе. И у меня нет повода сомневаться в том, что каждое слово в этой истории — правда, хоть я и не видел всего своими глазами. Ни один колдун не пойдёт на убийство без очень веской причины. Слишком высока цена: порой проще умереть самому.

— Что же заставило Фёнвара так измениться? — озадачилась Мирана.

Она отставила опустевшую миску и прилегла, натянув одеяло до самого подбородка. Зашуршала подстилка из сухих листьев, затрещал тихонько костёр, и пара искорок вылетела из него в чёрную осеннюю мглу. Оллид покачал головой:

— Об этом я знаю мало. Говорят, Фёнвар стал твердить, будто люди — это тараканы в добром доме. От них надо избавляться, да поскорее, пока они сами не выжгли всю землю. Здесь много неясного, возможно, кто-то очень зло обманул доверие великана, — Оллид задумчиво крутил заплетённую в косичку бороду. — Но одно могу сказать точно: если бы Инг Серебряный не встал на пути Фёнвара, мы с тобой не беседовали бы под кронами этого леса. Не было бы уже ни Лисьей Пади, ни других алльдских княжеств, ни тебя, ни твоей дочери… Ни даже Гиацу, ибо что такое для великана пара морей? — колдун повернулся к Миране и усмехнулся невесело: — Да и я, пожалуй, не родился бы.

Мирана подумала: сколько же людей, без которых её никогда бы здесь не было… Неизвестно, кому она нынче обязана больше всех. Может статься, что Оллиду — уж дважды он не давал ей замёрзнуть насмерть в этих горах. Хотя на что она ему сдалась? Не принесла Мирана колдуну ничего, кроме бед и трудностей, и вот решай их теперь…

Лицо его, обращённое к ней, почти не освещалось огнём, и глаза казались чернее тьмы, затаившейся в лесу вокруг. И была эта тьма древняя, как сам мир. Сейчас Мирана ни мгновения не сомневалась, что Оллид вместил в себя частицу Ирмирая, Чёрного ветра. Женщина знала точно: он и есть тьма. Да только тьма эта почему-то несла надежду, а вовсе не смерть. А, может, надежда лишь чудилась?..

Оллид расплывался, и Мирана поняла, что проваливается в сон. Было так тепло, сыто и спокойно… Колдун легонько тронул её за руку и прошептал:

— Спи.

А сам поднялся на ноги.

— Оллид, — позвала Мирана, через силу распахнув глаза, — скажи мне: а как переводится имя Гимри? Гиацу поведал, что «ри» — это война. А что значит «гим»?

— «Уходить». Я бы перевёл его имя как «ушедший на войну». Или «ушедший воин».

— «Ушедший», значит? Спасибо.

Мирана скользнула взглядом по небу и успела заметить, как крохотная звёздочка стрелой полетела вниз. Уж не слеза ли это из тех, что роняют мёртвые по живым? «Как ты там, Гимри? Пожалуй, теперь ты воистину ушедший. Да надеюсь, там тебе не придётся больше воевать». Мирана вздохнула и закрыла глаза. Хорошо бы ещё узнать, как переводится её собственное имя да имя дочери — интересно же! Но это уже потом.

Сквозь сон услышала она, как Оллид подбросил в костёр поленьев побольше, чтобы долго горели, а затем звук его шагов растаял вдали. Объяла затерянный в горах лес тишина, и свет звёзд померк в нахлынувшей на Мирану тьме. И рождались из этой тьмы грозные великаны севера, но вставала на их пути крохотная светящаяся точка — Инг Серебряный, и в твёрдой руке его сверкал меч. И ехала через алимские пустыни да через дымящиеся горы на алльдские земли дакойская колдунья, и шёлковая одежда её развевалась по ветру. И был этот ветер безудержным, холодным и неизменно чёрным. И звали его Ирмирай.



* * *



Оллид вышел к самому краю леса и остановился. Дрожали на ветру молодые деревья, и испуганно шуршали их листья, отрываясь с веток и улетая в неведомую мглу. Впереди смутно угадывались очертания застывших гор: длинные заострённые хребты подпирали небо, и, казалось, мира за их пределами не было вовсе. Затрепыхался за спиной плащ колдуна, и задёргалась длинная коса, точно живая. Меж гор сновал Чёрный ветер, и постанывала Дикая гряда от его силы: налетал он на крутые склоны, бил по их бокам, сбрасывая камни в ущелья, гнул деревья, ломал ветки да шатал колючие ели. Ибо говорят дакойцы, что Ирмирай властвует не только над морем на краю света: летает он всюду, где есть тьма.

Оллид вздохнул и решительно шагнул вперёд, разводя руки в стороны, и Чёрный ветер заметил его. Он помчался к колдуну и набросился со всей мощью, словно пытался сбить с ног и унести навсегда. Но Оллид устоял — ему ли бояться ветра? Он закрыл глаза, позволяя безудержной силе пройти сквозь себя и разрушить годами возводимые укрепления. Полетели прочь осколки неподъёмных камней, и резкая боль пронзила грудь.

Когда приходит Ирмирай, он дует сильно, тяжело и безжалостно. И если живой встанет на его пути, то Чёрный ветер выдует из него всё отжившее, всё лишнее, и оставит только самую суть. Но Оллид знал, что выдержит. И если даже ветер разнесёт колдуна на пыль и тихий шёпот, так он просто присоединится к этой чёрной мощи, ведь он всегда и был её частью. И Оллид делал вдох за вдохом — через боль и страх, упорно цеплявшийся за его сердце.

Но всё сдувал Ирмирай, и сердце колдуна наполнялось свободой, забытой под грузом сотен зим. Трескались стены каменной крепости и тотчас обращались в прах, сметаемый за край мира. Стирались воспоминания, чёрной тенью лежащие на душе, и блекли лица старших братьев. Мерк князь Рован, бросавший копьё в Инга Серебряного, и растворялся Ринук Рыжий, явившийся в Дикие горы с огромным войском, и даже воины его улетали прочь. Оллид всё равно никогда не забудет их, но Ирмирай словно лишил память веса, и она стала не тяжелее пара, выдыхаемого в морозный день. Подуй — и всё исчезнет.

Наконец ветер иссяк, и колдун открыл глаза. В груди ещё ныло, и дыхание давалось с трудом, но он был жив, определённо жив. Оллид тихо рассмеялся. Он чувствовал себя таким лёгким, будто прямо сейчас мог оторваться от земли и облететь все горы да сгинуть в чёрных небесах. Но было ещё рано стремиться туда. И Оллид развернулся и пошёл обратно — к тёплому пятну костра, у которого, свернувшись под двумя одеялами, спала Мирана.

Колдун окинул взглядом дрова — до утра хватит, — и положил в огонь ещё несколько поленьев. Затем приблизился к женщине. Казалось, сон разгладил все тревоги и страдания, и лицо Мираны было теперь столь безмятежным, словно сплошное счастье ждало её впереди. От неё точно исходил свет — золотисто-рыжий, согревающий, какой исходит от ночного костра, приюта озябших путников. И Оллид вдруг ясно понял: ничего она ему не сделает плохого. Никогда.

Он снял с пояса нож в ножнах с лиловыми цветами и рыжими лисицами и положил рядом с Мираной. А затем улёгся на свою подстилку и, накрывшись одним только плащом, провалился в сон — возможно, самый спокойный за последние триста зим.


* * *


Читать дальше: «Пробуждение Диких гор» http://proza.ru/2026/01/10/2089

Справка по всем именам и названиям, которые встречаются в романе (с пояснениями и ударениями) — http://proza.ru/2024/12/22/1314