Поль де Кок. Эдмон и его кузина. Глава VIII, финал

Поль де Кок
Эдмон и его кузина

Перевод Ю.Ржепишевского


VIII. Супружество

Эдмона больше не видели в доме месье Поза. Пелажи и её дядя были этим поражены; они не понимали поведения Эдмона. Но когда Пелажи обвиняла его, когда она без стеснения высказывала свое суждение о его безразличии, его бессердечном решении оставить Констанцию, та неизменно принимала его сторону.
Хотя Констанция страдала и сильно изменилась со времени той встречи у водонапорной башни, она скрывала свою боль; она старалась запереть горе в груди и никогда не произносила имени своего кузена.
Когда Пелажи обвиняла его — а это случалось почти каждый вечер, ведь время шло, а Эдмон не появлялся, — Констанс отвечала с невозмутимым видом:

— Если мой кузен нас больше не посещает, значит, дела или развлечения зовут его в другие места... Почему ты требуешь, чтобы он приходил сюда и скучал, когда в свете у него есть тысячи возможностей для развлечения?
— Скучать у нас?.. Но неужели твоему кузену скучно с тобой?.. С тобой, которой он обязан жизнью и честью?.. С тобой, которая всегда была так добра к нему?.. С тобой, на которой он должен жениться?.. В самом деле, Констанция, я не понимаю спокойствия, с которым ты сносишь недостойное бегство своего кузена. На твоем месте... ха! я бы написала ему: «Сударь! Вы чудовище, подлец, животное!»
— Ах, Пелажи, неужели ты думаешь, что таким способом можно вернуть сердце, которое от нас отдалилось?..
— Нет! — пробормотал Жинге, листая книгу. — Так писать нельзя... это неприлично.
— Месье Жинге, я не спрашиваю вашего мнения. Повторяю: Эдмон — неблагодарный человек и недостоин своей кузины.
— Возможно, ты обвиняешь его несправедливо, дорогая Пелажи... Ты не знаешь, да и не можешь знать, каковы его мотивы. Мой кузен свободен; мне было бы очень жаль, если бы он считал себя рабом своих обязательств только потому, что мне однажды посчастливилось оказать ему услугу. Конечно, наши родители хотели нас поженить, но их давно уж нет, и с тех пор столько всего произошло... Мне кажется, следует смотреть на все эти планы молодости как на сон, и Эдмон, вероятно, думает так же.
— Ну, тогда совсем другое дело! Если ты считаешь, что твой кузен прав, перестав навещать нас и даже не интересуясь, жива ли ты вообще, — о! тогда мне больше нечего сказать, и с моей стороны несправедливо его обвинять.

С этого момента Пелажи замолчала. Какое-то время она больше не упоминала об Эдмоне; но в глубине души она чувствовала, как растут её возмущение и гнев; ибо она была убеждена, что Констанция в действительности глубоко страдает из-за того, что ее бросили, но всеми силами старается это скрыть. И именно в этом причина, что девушка стала такой задумчивой, такой печальной, и почему румянец исчез с её некогда свежих, округлых щек, и почему они стали такими бледными и пугающе худыми...

Пелажи, которая непременно хотела узнать, что происходит с Эдмоном, несколько раз втайне говорила Жинге:
— Разведайте-ка, чем он занимается, что с ним стало; поспрашивайте о нем, сходите на его квартиру и доложите мне, что узнаете.
Месье Жинге послушался мадемуазель Пелажи, но ничего не смог разузнать, кроме того, что Эдмон больше не живет на старом месте.

Однажды вечером, когда обе девушки работали, сидя подле месье Поза, которому небольшой приступ подагры помешал отправиться в театр, вошел месье Жинге, пряча глаза и с совершенно растерянным лицом. Его растерянность была настолько заметна, что добрый месье Поз, который обычно ничего не замечал, первым спросил:
— Друг мой, уж не прихватила ли и вас в дороге подагра?
— Нет, сударь, нет... О, я бы предпочел подагру! Я бы предпочел бог знает что!..
— Вас лишили места? — спросила его Констанция.
— Нет, мадемуазель, напротив, у меня есть надежда скоро получить прибавку... дойти до тысячи двухсот франков... начальство мной очень даже довольно.
— Почему же вы тогда выглядите таким расстроенным? — спросила Пелажи, не замечая знаков, которые делал ей Жинге за спиной Констанции.
— Ах, потому что я только что узнал новость... нечто столь гнусное, недостойное! После того, что он говорил мне прежде, я никогда не подумал бы, что он способен на такой поступок... Впрочем, мадемуазель Констанция всё равно должна когда-нибудь об этом узнать.
— Я? — проговорила Констанция, поднимая глаза на молодого клерка, в то время как Пелажи, начавшая догадываться, в чем дело, заморгала Жинге, чтобы он замолчал.
Но тот был вне себя от возмущения и не мог сдерживаться; он бегал по комнате и стучал тут и там кулаком по мебели, повторяя:
— Да, это отвратительно... это поведение, недостойное честного человека... либо у человека есть обязательства, либо их нет... в первом случае его нужно уважать. Нельзя шутить с любовью... я не знаю ничего более святого, чем любовь; поэтому меня считают простодушным; но всё равно, уж лучше я буду наивным простаком...
— Друг мой, — сказал месье Поз, — в том, что вы говорите, есть очень красивые моменты. Однако ничего нового мы из этого не узнаём, а Констанция, как и мы, сгорает от нетерпения услышать дальнейшее.

— Ну что ж, месье Поз, это должно выйти наружу рано или поздно!.. Этим вечером я узнал, что месье Эдмон женился на мадемуазель Клодоре Бренгезенг.
— Женился! — в один голос вскричали Пелажи и её дядя.
Констанция хранила молчание; она только опустила голову на грудь.
— Это невозможно, месье Жинге, — тотчас заговорила Пелажи, — вас обманули, над вами посмеялись.
— Нет, мадемуазель, надо мной не посмеялись; это чистая правда. Когда мне это сказали, я, как вы понимаете, захотел убедиться в этом самолично: я отправился разузнать в тот дом, где теперь живет месье Эдмон... ведь он переехал к родителям жены... и оказалось, что на самом деле вот уже четыре недели как он супруг мадемуазель Бренгезенг.
— Ха! Так поступать — бесчестно! — вскричала Пелажи. — Констанция, бедная Констанция! Оставить тебя!.. Как, ты всё ещё молчишь?.. Ты не проклинаешь его?.. Ха! Ты слишком добра... в сто раз добрее. Эти мужчины... Да! любите их, этих крокодилов!.. О! но я... я никогда не оставлю тебя, не брошу; я буду утешать тебя, я никогда не выйду замуж, чтобы не расставаться с тобой, чтобы заменить тебе всех.

Говоря так, Пелажи обнимала и целовала Констанцию; она плакала, прижимая её к себе,  – в то время как та прильнула к груди подруги и, дав волю долго удерживаемым слезам, почувствовала себя гораздо легче. Ведь хотя Констанция и ожидала этого события, которое сама же и подготовила, она была потрясена, когда вполне осознала, что жертва принесена полностью, и кузен навсегда для неё потерян.

Месье Поз ничего не говорил, но он был сильно взволнован и больше не чувствовал своей подагры. Месье Жинге плакал и бормотал сквозь зубы, утирая глаза:
— Боже милостивый! Это я-то — крокодил!.. Я, который и мухи не обидит!.. Если один мужчина поступает плохо, то нужно ненавидеть их всех! Разве это справедливо?.. Но, конечно, где там — женщины и справедливость!.. А уж клясться, что никогда не выйдешь замуж... отличное утешение для многострадального кандидата в мужья!

И снова Констанции пришлось всех утешать; она справилась со своей болью и, казалось, смирилась, говоря:
— Но зачем же меня так жалеть? О, уверяю вас, я уже давно была готова к чему-то такому. У меня всегда было только одно желание: чтобы мой кузен был счастлив, и я надеюсь, что он будет счастлив с той, на которой женился. Со мной он, вероятно, чувствовал бы лишь сожаление и скуку... я могла предложить ему только нужду; стоит ли мне обижаться на него за то, что он предпочел богатство? О нет, клянусь вам, я не держу на него зла; я не несчастна, ведь у меня никогда не было больших амбиций, зато у меня есть верные друзья. Но я должна просить вас об одной услуге... чтобы о кузене моем больше не заговаривали; вероятно, мы его больше никогда не увидим... Ну что ж! Я постараюсь забыть его и смотреть на прошлое как на пустые мечты.

Констанции обещали сдержать ее просьбу. Каждый восхищался ее мужеством и смирением, но никто не разделял её снисхождения к Эдмону, чьё поведение казалось непростительным. Добрый честный месье Поз упрекал его, Жинге презирал, а Пелажи осыпала проклятиями.

***

Между тем Эдмон был женат и пребывал в лоне семьи Бренгезенг. В первые дни, еще оглушенный произошедшим и своими новоиспеченными узами, он мало обращал внимания на окружающее; но когда чувства его успокоились, Эдмон начал размышлять и присматриваться к людям, с которыми жил.
Разумеется, осмотр должен был начаться с жены. У Клодоры было довольно симпатичное лицо, но общий облик — довольно невыразительный, а точнее, вовсе никакой. От блестящего образования в голове её ничего не осталось, поэтому разговор её был крайне несложен. В первые дни их союза Эдмон приписывал более чем наивные ответы — или даже молчание жены — ее застенчивости. Но спустя шесть недель после свадьбы можно же осмелиться хоть немного поговорить с мужем?
Однажды, когда Эдмон остался  наедине с супругой, он захотел спросить её, как она распорядится своим состоянием.

— Дорогая жена, — сказал он ей, — твой отец предоставил твое приданое в моё распоряжение; оно составляет примерно двести пятьдесят тысяч франков. Как ты думаешь: должны мы довольствоваться процентами с этого капитала или ты считаешь, что нам стоит приумножить наше состояние?
Клодора вытаращила глаза, посмотрела на мужа с изумленным видом, затем уставилась на кончики своих ног и ответила:
— Боже милостивый... я не знаю!..
— Но я прошу у тебя совета; речь идет о твоем состоянии, я бы не хотел ничего начинать без твоего совета... Есть у тебя честолюбивые мечты?
— Честолюбивые мечты... не знаю... мне никогда не говорили, есть ли они у меня.
— Ты довольна тем, что мы имеем? Или у тебя есть другие желания? Хотела бы ты, чтобы твой муж стал менялой, банкиром, нотариусом?
— О! Мне это совершенно всё равно!
Эдмон топнул от досады ногой и от ярости прикусил губу. Молодая женщина в испуге отпрянула.
— Что с тобой? Ты корчишь рожи?
— Ничего, мадам, я в порядке!
И молодой человек, тяжело вздохнув, удалился, говоря себе: «Воистину, моя жена — гусыня».

Мадам Бренгезенг была в восторге от брака Эдмона с её дочерью, потому что месье Герваль хорошо играл на пианино контрдансы, а мы ведь знаем, что танцы были страстью матери Клодоры.
Поскольку Эдмон стал её зятем и жил с родителями жены, мадам Бренгезенг льстила себя надеждой, что он будет весь день играть ей контрдансы и она будет танцевать с самого утра и до вечера.
В самом деле, едва Эдмон утром появлялся в салоне, как мадам Бренгезенг уже говорила ему:
— Ах, дорогой сын, маленький контрданс для меня и моей дочери; мы встанем друг против друга.

Эдмон не смел отказать, и мадам Бренгезенг готовилась танцевать с Клодорой «en avant deux». Впрочем, считая эту танцевальную комедию между матерью и дочерью несколько странной спозаранку, он играл недолго. Но если приходил какой-нибудь гость и их становилось четверо, мадам Бренгезенг снова бежала за Эдмоном и заставляла его вернуться к пианино:
— Дорогой сын! Маленькую кадриль: нас четверо; у меня и у дочери есть кавалеры; возьмите какую хотите мелодию... это будет прелестно.
Уклониться было невозможно; теща была настойчива. Она брала Эдмона за руку, усаживала его, и он должен был играть свой контрданс, что он и делал с раздражением, думая при этом: «Мадам Бренгезенг отдала мне дочь, чтобы всегда иметь оркестр в своем распоряжении; но она сильно ошибается, если полагает, что я буду тратить время на эти ее танцульки».

Что касается месье Бренгезенга, то он и дня не мог обойтись без зятя; когда он шел в свет, на обед, на бал, он тащил Эдмона с собой; когда он давал званый обед или прием, Эдмон должен был быть дома и всегда находиться рядом; благодаря этому старый производитель горчицы обрел твердость манер и уверенность в себе; он осмеливался вставлять свое слово, свое мнение в разговор, убежденный, что с помощью зятя он всегда будет выдавать удачные идеи и прекрасные предложения.
Но Эдмон вскоре наскучило быть привязанным к своему тестю. С момента своей женитьбы на мадемуазель Бренгезенг он не знал ни одной свободной минуты. Дома жена и теща всегда хотели заставить его играть контрдансы, а если он желал выйти, его повсюду непременно сопровождал тесть.

«В какой тупик я сам себя загнал! — думал Эдмон. — Это мой злой рок забросил меня в эту семью Бренгезенг! Ах, кузина! Если бы я женился на тебе, как был бы я счастлив... ведь ты прекрасна, кротка и умна — три достоинства, которые редко встречаются вместе, а уж в семье Бренгезенг их нет и по отдельности! Но ты разлюбила меня... другой завладел твоим сердцем... Конечно, если бы я женился на тебе вовремя, тот, кто похитил твою любовь, никогда бы не встал между нами!»
Так прошел год. В доме месье Поза жизнь была тихой и однообразной: работа, разговоры и чтение заполняли часы. Констанция была печальна, но покорна судьбе, и порой на её бледных губах даже появлялась улыбка. Об Эдмоне никогда не говорили, по крайней мере, в её присутствии, и девушка делала вид, что совершенно забыла о нем.
Месье Поз занимался только своим инструментом, месье Жинге — Пелажи, а та продолжала тысячью способами изводить молодого клерка, который, наконец, дослужился таки до тысячи двухсот франков.

В семье Бренгезенг было далеко до подобного спокойствия. Клодора жаловалась на мужа, который всегда был недоволен ею; теща жаловалась на зятя, который часто отказывался играть для нее контрданс; тесть также жаловался на Эдмона, который часто позволял ему говорить или делать глупости в обществе, не превращая их при этом в остроумные выходки.
Эдмон никогда не был влюблен в свою жену и постепенно почувствовал отвращение и к месье и мадам Бренгезенг;. Чтобы отвлечься от гложущих его чувств, ему пришло в голову заняться спекуляциями и делами, правда, уже не на бирже, а в мелкой торговле недвижимостью, покупая то, что казалось ему дешевым, в надежде перепродать с выгодой.

К несчастью, Эдмон понимал в этих делах так же мало, как и в биржевых спекуляциях. Он покупал за наличные, а продавал в рассрочку или под векселя; он был в восторге, когда продавал с выгодой, но по наступлении срока ценные бумаги, которые он приобрел, не оплачивались, и начинающий розничный торговец терял свои деньги и расходы. В этих случаях он обычно возвращался домой в дурном настроении и резко обрывал тещу, когда та просила его о контрдансе, или тестя, который хотел взять его на вечерний прием. Вместо того чтобы оставить дела, которые ему не удавались, он упорствовал в них с упрямством, которое слишком многие проявляют в вещах, которых они не понимают и никогда не научатся понимать. Тут примешивалось еще и честолюбие: Эдмон хотел хотя бы вернуть потерянное. Он рисковал крупными суммами, неосмотрительно ввязывался в спекуляции, подсказанные ему прожженными интриганами, и вместо того, чтобы поправить дела, полностью растратил приданое жены, подобно тем безумным игрокам, которые не останавливаются, пока не исчезнет из кармана последний грош.

Однажды, во время одной из своих прогулок, которую он намеренно затянул, чтобы избежать общения с семьей Брингезинге, Эдмунд встретил месье Жинге, выходящего из своей конторы. Тот отвернулся, чтобы не разговаривать с кузеном Констанции; но Эдмунд подбежал к нему, схватил за руку и сказал:— Ах, как давно я вас не видел!.. Сколько всего произошло за это время! Мне и радостно, и грустно оказаться с вами так внезапно. Но вы сделали вид, что хотите убежать от меня... почему же?
— В самом деле, сударь! — нерешительно сказал Жинге. — Потому что с тех пор, как вы женились... с тех пор, как вы оставили вашу бедную кузину, которая так сильно вас любила, я мало забочусь о вашей дружбе.
— Моя кузина!.. Эх, месье Жинге, вы судите, как и все, по видимости... Разве я не говорил вам, что никогда не приму предложенный мне союз... что считаю себя женихом Констанции?
— Вот именно потому, что вы мне это сказали, а сделали обратное.
— Но что, если моя кузина первая нарушила свое обещание, если она заявила мне: «Вы свободны, ибо я уже давно вас не люблю»? И это, сударь, она сказала мне сама... но я бы не поверил, если бы иные обстоятельства не доказали мне, что она меня обманывает; я застиг её однажды вечером на свидании...
— Мадемуазель Констанцию?
— Да, сударь, да, Констанцию... и, уличенная моим присутствием, она сочла дальнейшее притворство ненужным. Вот истина, сударь! И раз я больше не был любим кузиной, я женился с досады, от гнева... и теперь я чувствую, что такие союзы не приносят счастья. Вы видите, месье Жинге, что я не был неверен своим обязательствам... Прощайте! Вы счастливее меня, ведь вы, без сомнения, навещаете мою кузину; я же чувствую, что, несмотря на её проступки передо мной, я бы очень хотел увидеть её снова... С ней можно хотя бы поговорить... она не всегда отвечает: «Я не знаю!» или «Мне всё равно!» Но прочь эти мысли! Мы ведь разлучены навсегда...

Когда Эдмон говорил это, у него в глазах почти стояли слезы; чтобы скрыть свое волнение, он пожал руку Жинге и быстро удалился. Молодой финансист остался стоять, пораженный услышанным, и так как его лицо всегда было зеркалом его души, Пелажи сразу заметила, когда он вечером пришел в дом месье Поза, что с ним случилось что-то новое. Молодой человек молчал при Констанции, делая Пелажи знаки глазами, которых та не понимала, отчего ее любопытство только усиливалось. Констанция тоже заметила эту игру глаз, так как и ее тоже удивило замешательство Жинге. Подозревая, что он не хочет объясняться в её присутствии, она сделала вид, что ей нужно забрать вышивку из своей комнаты, и оставила Жинге с Пелажи наедине; та немедленно поинтересовалась, что такого он узнал, чего Констанция не должна слышать.
— Что я узнал? — сказал Жинге, возводя глаза к небу. — Ах, мадемуазель!.. Вещи, от которых я положительно не могу прийти в себя! Боже мой! Кто бы мог подумать... такая благовоспитанная девушка!
— Прошу вас, нельзя ли яснее?
Еще раз посмотрев на небо и всплеснув руками, Жинге решился передать Пелажи свой разговор с Эдмоном.

Чем дольше говорил молодой человек, тем сильнее волновалась Пелажи; она едва сдерживалась, однако слушала внимательно, чтобы не упустить ни слова; однако румянец на ее щеках, огонь в глазах, прерывистое дыхание выдавали всё негодование, которое ее переполняло.
— Какая низость! — воскликнула Пелажи, когда Жинге закончил свой рассказ. — Какая наглая клевета!.. Значит, мало того, что он трусливо бросил ту, которая пожертвовала ради него всем, он должен еще и обесчестить её, выставить к позорному столбу перед всем миром! Констанцию, мою добрую, мою кроткую Констанцию, образец всех добродетелей, чье сердце всегда питало лишь благородные и великодушные чувства... Неужели осмеливаются обвинять Констанцию? А вы, сударь, как вы могли хладнокровно выслушивать такую гнусную клевету?.. Вы не защитили мою подругу... не уличили подлеца во лжи?

Жинге дрожал всем телом как осиновый лист, ибо он еще никогда не видел Пелажи в таком гневе; заикаясь, он пробормотал:
— Моя дорогая!.. Я не мог... я не знал...
— Вы не могли защитить Констанцию, мою дорогую подругу?.. Вы мужчина и позволяете оскорблять даму?.. Слушайте, месье Жинге, мне остается сказать вам только одно: вы утверждаете, что любите меня, вы желаете стать моим мужем...
— Ах! Это было бы моим высшим блаженством!
— Ну что ж! Разыщите кузена Констанции, потребуйте, чтобы он взял назад клевету, которую он высказал о своей кузине… и чтобы он написал об этом в письме, которое вы мне принесете, или заставьте его драться с вами и убейте его в наказание за его недостойную ложь! Вы поняли меня, сударь? Возвращайтесь с отказом Эдмона от лжи… или после того, как вы его проткнете шпагой... и я обещаю вам свою руку!
— Как, мадемуазель, вы требуете...
— Чтобы вы дрались с Эдмоном! Да, сударь! Если вы не сделаете этого, вам больше не за чем за мной ухаживать... я никогда не стану вашей женой... Ну, сударь, что же вы медлите?
— Нет, мадемуазель, нет, я не медлю... я буду драться... о, конечно!.. хотя я никогда не держал в руках ничего острее пера... Но если первым паду я, мадемуазель?
— Тогда Эдмон станет еще более презренным; вы же, погибший при защите столь прекрасного дела... вы, умерший за мою подругу, унесете с собой всю мою тоску, мои самые нежные воспоминания, и каждый день я буду ходить на вашу могилу, чтобы плакать и возлагать на неё цветы.
— А! Я понимаю!.. Вы будете любить меня... когда я умру!.. Что ж, это всё-таки утешение. Решено!.. Мадемуазель, завтра же я дерусь с месье Эдмоном!
— Но тише! Ни слова об этом Констанции!
— Я и рта не раскрою, мадемуазель!

В этот момент Констанция вернулась. Но так как она заподозрила, что речь пойдет об Эдмоне, она не смогла устоять перед любопытством и подслушала весь разговор между Пелажи и месье Жинге.
Впрочем, девушка сделала вид, что ничего не знает, и весь вечер притворялась совершенно спокойной. Пелажи, напротив, не могла скрыть своего гнева и недовольства, а месье Жинге время от времени испускал тяжелые вздохи, что говорило о том, что предстоящее на следующий день дело не очень-то ему по душе.
Когда пришло время расставаться, Констанция самым дружеским образом пожала руку молодому клерку; тот сказал свое «прощайте», словно боялся, что больше никогда не вернется, хотя Пелажи своими взглядами делала всё что можно, чтобы поддержать его мужество.

На следующее утро спозаранку Жинге готов был отправиться к Эдмону. в своей спальне он разговаривал сам с собой, расхаживал взад-вперед и размахивал руками, подстегивая свою храбрость. Когда он чувствовал, что слабеет, он вспоминал о Пелажи, и тогда любовь вселяла в него мужество. Одно из этих чувств почти всегда является союзником другого.
Когда Жинге совсем уж собирался выйти из дома с одолженной шпагой, он был остановлен швейцаром, который вручил ему письмо. Молодой человек открыл его и прочел: «Я слышала вчера вашу беседу с Пелажи; вы не должны драться за меня, дорогой месье Жинге: ибо Эдмон не оклеветал меня, он сказал вам правду... Прощайте! Скажите Пелажи и её дяде, что я всегда буду любить их, но теперь покидаю; ибо когда они всё узнают, они могут счесть меня недостойной их общества.
               
                Констанция».

После того, как Жинге прочел эту записку, шпага выпала у него из рук; он перечел письмо снова, чтобы убедиться, что не ошибся; затем он поспешил вернуть соседу одолженный палаш и побежал к Пелажи и её дяде. Первым делом он спросил их, где Констанция.
— Она вышла очень рано, — сказал месье Поз, — без сомнения, чтобы отнести работу; но пока еще не вернулась.

Тут Жинге вручает Пелажи полученное письмо. Та плачет, безутешно рыдает и тут же рассказывает дяде обо всём, что произошло, начиная со вчерашнего дня. Месье Поз принимается упрекать свою племянницу, что она хотела принудить месье Жинге к дуэли, однако не может поверить, что Констанция в чем-либо виновна.
— Нет, нет! Она не виновна! — восклицает Пелажи. — И её письмо, в котором она сама себя обвиняет, лишь доказывает мне, что она боялась дуэли и поражения своего кузена; ведь она всё еще любит его, она никогда не переставала желать ему счастья, я это точно знаю... Да!.. Но куда же она ушла... что с ней будет... одна, без друзей, без утешения!.. Месье Жинге, вы непременно должны снова найти Констанцию; я заявляю вам, что стану вашей супругой только после того, как вы вернете мне мою несчастную подругу...

— Но мадемуазель, разве это моя вина, что мадемуазель Констанция вас покинула?
— Виновна она или нет, это не важно, сударь! Я могу быть счастлива только тогда, когда она будет рядом со мной; а так как я хочу быть счастливой, когда выйду замуж, то это дело решенное.
Бедный Жинге бросился прочь; он рвал на себе волосы и говорил себе: «Если так пойдет и дальше, я скорее стану министром финансов, чем мужем мадемуазель Пелажи!»

Так или иначе, в тот же день он начал свои поиски. Каждую минуту, свободную от служебных занятий, он употреблял на то, чтобы в поисках Констанции обшаривать разные части города, но так ничего и не нашел. А когда он возвращался к мадемуазель Пелажи без новостей, та встречала его кислой миной.

Между тем в семье Бренгезенг происходило нечто иное.
Тесть постоянно требовал, чтобы зять сопровождал его в обществе; но однажды Эдмон первым начал высмеивать отсутствие у Бренгезенга хороших манер; более того, без насмешек зятя многие нелепости, которые делал старик, остались бы незамеченными.

Результатом стала бурная перепалка между ними.
— Я отдал вам свою дочь, чтобы вы помогали мне, когда я что-то говорю! — заявил месье Бренгезенг. — Из-за вас я уволил Комтуа, но тот хотя бы чесал кончик носа, когда я допускал оплошность; а вы, когда я путаюсь во фразах, позволяете себе смеяться! Так продолжаться не может.
— Вы отказываетесь садиться за пианино, когда мне хочется танцевать, — вторила ему мадам Бренгезенг, — или играете так быстро, что невозможно выдержать скорость, и сразу смертельно устаешь. Так нельзя обращаться с тещей.
— Вы никогда не хотите сопровождать меня на прогулке, — добавляла со своей стороны Клодора, — а я очень люблю променады.

На все эти претензии Эдмон ответил так:
— Мой дорогой тесть! Когда вы предлагали мне руку вашей дочери, вам следовало заранее оговорить условие, что я должен быть также и вашим наставником. Но слишком поздно наверстывать упущенное в вашем образовании. Послушайте меня и не пытайтесь подражать знатным господам! Вы не добьётесь ничего, и только выставите себя на посмешище. — Моя дорогая теща! Я не виню вас за любовь к танцам, но не могу же я провести всю жизнь в качестве вашего домашнего оркестра. — Что касается вас, мадам, то я не вожу вас гулять чаще потому, что когда я с вами разговариваю, вы постоянно зеваете. Из чего я сделал вывод, что моя беседа и общество вам не по душе.

Ответ Эдмона не умерил страстей; ситуация стала еще хуже, когда со всех сторон стали приходить люди, которым молодой человек должен был денег. Обнаружилось, что в торговых спекуляциях он проиграл почти всё приданое жены.
Клодора плакала, её мать упала в обморок, а месье Бренгезенг хотел бросить зятя в тюрьму, пока тот не вернет столь легкомысленно растраченную сумму. Но так как тесть не имел на это права, он ограничился тем, что приказал Эдмону немедленно покинуть его дом, и не возвращаться, пока он беден, а также не считать больше Клодору своей женой.
Эдмон мог, конечно, забрать жену с собой, но у него не было желания к этому; он оставил Клодору родителям и расстался с семейством Бренгезенг с единственным сожалением — что он больше не холостяк.

Эдмон поселился в маленькой мансарде; там он писал картины, которые стоили не больше размалеванных каминных экранов; однако он находил на них спрос и жил этим; ибо пресытившись удовольствиями и большим светом, без друзей и без возлюбленной, Эдмон редко выходил из дома и почти всё время работал. Он был поражен тем особенным вкусом, который нашел в этом новом образе жизни; он был потрясен тем, что обрел счастье в прилежном труде, и говорил себе: «Если бы раньше я не отверг предложений месье Поза, я наверняка был бы счастлив рядом с Констанцией; в труде, порядке и бережливости мы никогда бы не знали нужды. Ах, меня погубило самолюбие! Я пренебрег счастьем, которое было рядом, и растратил жизнь на безрассудные авантюры, потому что всегда считал, что понимаю всё лучше других! Я промотал состояние, оставленное матерью, разорил кузину и растратил приданое жены, потому что возомнил себя поэтом, музыкантом и торговцем!.. И всё это без малейшего призвания, лишь по тому самомнению, из-за которого я еще своим собратьям-пенсионерам говорил: "О, если бы я захотел, я сделал бы всё лучше вас!"»
Эти размышления пришли, конечно, поздновато; но осознать свои ошибки, пусть и с опозданием, — это уже заслуга. Ведь есть немало людей, которых не может исправить даже собственный опыт!

Около года Эдмон писал свои маленькие картины, когда получил письмо от месье Бренгезенга, в котором тот сообщал ему, что его дочь Клодора умерла от столбняка, но перед смертью было ею оговорено, что родители должны назначить её супруга наследником. Месье и мадам Бренгезенг пообещали дочери неукоснительно исполнить её последнюю волю — при одном условии: покуда жив, ее муж ничего не будет требовать от них.
Эдмон ответил месье Бренгезенгу, что тронут последним знаком внимания жены, и просил распоряжаться состоянием по его усмотрению.

Эдмон на самом деле становился постепенно настоящим художником и больше не видел счастья в богатстве. У него появился вкус к творчеству: то, что он создавал, становилось всё лучше и оплачивалось все лучше. Спустя некоторое время он достиг подлинного мастерства, и ему начали заказывать большие полотна.
Теперь он покинул мансарду и смог снять небольшую квартиру с ателье. Три месяца жил Эдмон на новом месте в полном уединении, когда однажды вечером к нему постучалась пожилая женщина. Это была его соседка; она жила этажом выше, но Эдмон не знал никого из своих сожителей по дому.

Добрая женщина заливалась слезами; она сказала Эдмону:
— Ради Бога, сударь, помогите мне! Одной молодой девушке худо, она очень больна... она живет наверху, на одном этаже со мной... Она живет одна, никогда не выходит, работает целый день и не общается ни с кем, кроме меня, а я оказываю ей тысячу маленьких услуг. Но позавчера она внезапно заболела, а сегодня у нее страшный жар... она бредит... Я не знаю, как ей помочь, и не хочу оставлять её одну, пока буду бегать за врачом.
Эдмон тотчас последовал за старой соседкой; она привела его в комнату больной. Здесь всё было просто, скромно, но чисто и уютно. Сам не зная почему, приближаясь к постели больной, молодой человек почувствовал волнение; но что он почувствовал, когда в девушке, за которой ему довелось присматривать, он узнал свою кузину!

— Констанция! — вскричал Эдмон.
— Вы знаете эту молодую даму? — спросила старушка.
— Знаю ли я её?.. Это моя кузина... она должна была стать моей женой и долгое время была моим лучшим другом... Констанция! Бедная Констанция! Но она не слышит и не узнает меня!.. Мадам, поспешите, зовите врача. А я, со своей стороны, никуда не уйду с этого места, и не оставлю свою кузину, пока ей что-то может угрожать.
Старушка уходит, Эдмон остается один с Констанцией, которая сильно бредит и часто произносит имя Эдмона. Тот внимательно прислушивается к ее словам и вскоре слышит следующее:
— Он считал меня виновной... Боже мой! Он поверил, что я люблю другого... но это было нужно только затем, чтобы освободить его... Это письмо... я продиктовала его... черновик сохранился... там, в бумажнике, который он мне подарил... больше у меня ничего от него нет... и там я сохранила всё, что сделала для его счастья.

Эдмону впервые приходит в голову, что его кузина могла объявить себя виновной лишь для того, чтобы вернуть ему свободу! При мысли о такой преданности слезы брызнули у него из глаз. Эдмон бросился к шкатулке, открыл её и нашел там бумажник, который когда-то подарил Констанции, а в нем — черновик письма, написанный ее рукой. Он читает: это черновик того самого, якобы анонимного письма, которое он получил и в котором ему предлагали убедиться воочию, что Констанция его больше не любит.

Только теперь Эдмон осознает всё величие души своей кузины, которая кроме своего состояния принесла ему в жертву и самый высший дар, которым может располагать женщина — свою честь и репутацию. Он падает к ногам Констанции, берет её руку и омывает ее слезами, моля простить его за то, что мог счесть её виновной, и проклиная себя за то, что сделал несчастной девушку, столь совершенную в своей любви. Но Констанция не слышит его: её бред продолжается с прежней силой, и то состояние, в котором он видит её, лишь умножает раскаяние и отчаяние Эдмона.
Старуха соседка привела врача, который заявил, что не ручается за жизнь пациентки, и, выписав рецепт, удалился.

Констанция провела ужасную ночь; Эдмон не сомкнул глаз, тогда как старуха соседка не смогла сопротивляться усталости и забылась сном до утра. Эдмон понимает, что бедная старушка мало чем сможет помочь ему в уходе за Констанцией. Вдруг ему в голову приходит некая мысль: едва забрезжил рассвет и соседка проснулась, Эдмон вышел и поспешил прямиком в дом месье Поза. Там он рассказал всё, что с ним приключилось, всё, что он узнал о прекрасном поступке кузины; и еще не успел он закончить свой рассказ, как Пелажи, быстро надев шляпку и шаль, крикнула ему:
— Ведите меня к её постели!.. Ах, я знала её лучше, чем вы, и никогда не верила, что она в чем-то виновата.

Девять дней спустя кризис миновал, и Констанция, которая в бреду боролась со смертью, осталась жить; за этим последовал полный упадок сил, а затем — тихий, благотворный, укрепляющий сон. Когда Констанция открыла глаза, она улыбнулась как человек, который совсем забыл о своих страданиях. Но представьте её удивление, когда она увидела рядом с собой Пелажи, доброго месье Поза, своего кузена и даже месье Жинге.

— Это сон? — спросила Констанция, снова закрывая глаза, боясь что  иллюзия исчезнет.
— Нет, — ответил Эдмон, нежно сжимая её руку, — лишь прошлое было сном... но ты забудешь его, дорогая кузина! Ты была так великодушна ко мне, что еще больше от него отдалишься... Теперь я знаю твою преданность... Небо сделало меня наконец свободным, чтобы я мог полностью исправить свои прежние ошибки. Еще раз, Констанция, прошлое — это лишь сон, и твой жених снова перед тобой, как в тот день, когда наши матери соединили наши руки и наши судьбы.
Констанция больше не могла отвечать; она плакала от радости, и это сильное душевное потрясение способствовало её быстрой поправке.

Вскоре после всех этих событий Эдмон стал супругом своей кузине; тогда как месье Жинге со вздохом взглянул на Пелажи и сказал ей:
— Я не виноват, что вашу подругу нашел другой человек; я каждый день два-три часа бегал по всему Парижу, разыскивая её.
Пелажи ответила, просто протянув ему руку, и, право, бедный малый честно её заслужил.
Впрочем, не могу утверждать, что мадам Пелажи всегда исполняла желания своего мужа; однако я могу вас заверить, что у месье Жинге никогда не было иных желаний, кроме желаний его жены.


  _На этом все :)