Убить ленина

1
Дождь лил уже вторые сутки подряд. Улицы города напоминали некие притоки Москва-реки. Пролетки и конки продвигались с большим трудом, а редкие авто и вовсе глохли после попадания воды в радиатор. Большинство пользовались для передвижения автобусами и трамваями. Москвичи старались выходить из домов в эти дни лишь в самых крайних случаях. Не помогали ни зонты, ни макинтоши. И даже резиновые боты не всегда спасали – в глубоких лужах обувь тут же наполнялась влагой. И только те, кто вышагивал по тротуарам в сапогах, чувствовали себя спокойно – по крайней мере, ноги их защищены от сырости.
В такую погоду и темнело рано: не поймешь, который час – то ли еще не вечер, то ли уже близится полночь.
Но один человек в прорезиненном плаще с капюшоном из «шотландки», надвинутым на лицо так, что его не было видно, в высоких кожаных сапогах скорым шагом двигался в сторону одного из полуразрушенных домов, периодически подозрительно бросая взгляды в разные стороны, чтобы убедиться, не следит ли кто за ним.
Оглянувшись в последний раз и, ненадолго задержавшись у входа, он вошел в один из двух подъездов, прикрыв за собой скрипучую деревянную дверь, и остановился. В подъезде было темно, пахло сыростью, и сквозь разбитое оконное стекло задувал ветер. Он сделал еще пару шагов к широкой лестнице, откинув капюшон, и пару раз покашлял в кулак. И тут же из-под лестничной клетки вспыхнул огонек швейцарского фонарика «Люцифер», направленный прямо в лицо пришедшему. Тот прикрыл глаза ладонью.
– Здесь и так темно, а вы меня еще ослепили, Серж.
Серж опустил луч фонаря пониже, на уровень груди, и спросил:
– Хвоста не привел?
– Нет! Все чисто! Я был осторожен.
Серж, в отличие от пришедшего, не откидывал с лица капюшон, а свет фонаря, направленный на другого человека, укрывал его еще больше. Впрочем, пришедший и так знал, с кем общается.
– Список принес?
– Ради этого я и пришел в такую погоду.
Он отстегнул верхнюю пуговицу плаща и вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, исписанный, хотя и мелким, но вполне разборчивым почерком. Протянул его Сержу. Тот развернул лист, навел на него лучик фонаря, пробежал по бумаге глазами и тут же снова посветил пришедшему в лицо.
– Но здесь только девять фамилий? Насколько я помню, расстрелянных было десять.
– Ну, значит, десятым может стать кто-то из нас двоих, – усмехнулся собеседник, повернувшись к Сержу боком, таким образом, прячась от света.
– Логично! – Серж отвел луч фонаря в сторону. – Но хотелось бы, чтобы это был не я.
– Аналогично!
– Как насчет содействия, Антонов?
– Нет! Простите великодушно, но от этого меня увольте!
– Что, советская власть пригрела и сразу расслабился?
– Наоборот, напрягся! Я не знаю, что у этих коммунистов в голове. Сами видите, вчера военный коммунизм, сегодня НЭП. А что завтра будет? Но я, в отличие от вас, Серж, человек семейный – жена, трое детишек. Мне же их кормить нужно. За границу бежать не могу: накоплений у меня практически нет, а бросаться в нищету ради своих идеологических принципов, я считаю, неуместно.
– И где же тебя пригрели?
– Вы же знаете, я неплохой инженер. А в Москве сейчас Советы возрождают завод АМО. Наконец-то, пришли станки из Америки и Европы, которых не дождались в свое время господа Рябушинские. И специалисты, такие, как я, там очень даже нужны. Да и платят хорошие деньги.
– Ну-ну! Ладно, ступай! Нужен будешь, дам весточку! Хотя полковник будет недоволен твоим отказом.
– Я готов с ним сам встретиться и все ему объяснить.
Серж покачал головой.
– Не советую, поручик, если не хочешь оставить жену вдовой, а детей сиротами.

2
Антонов собирался на работу. Дети еще спали, жена, Анна, суетилась на кухне – готовила мужу завтрак. Это была невысокая, худощавая женщина, с коротко остриженными по последней моде белокурыми волосами.
Когда Антонов пришел в столовую, был весьма удивлен, увидев на жене красивый, темно-синий атласный халат, прихваченный на талии такого же цвета тонким пояском.
– Это что же за красота на тебе такая? Любовника, что ли, завела? – усаживаясь за стол, удивленно посмотрел он на жену.
Анна поначалу улыбнулась, подходя к столу и наливая мужу в глубокую тарелку пшенную кашу на молоке и подвигая блюдце с нарезанными тонкими кусочками хлеба.  Затем, услышав про любовника, обиженно произнесла:
– Что за вопросы, Коленька? Почему сразу любовник?
– Потому что денег на этот халат ты у меня не просила.
Анна налила кашу и себе и села на стул напротив мужа.
– Не просила, да! Считай, что это подарок от моей подруги.
– И что же это у тебя за подруга такая с шикарными подарками?
– Представляешь, Коленька, вчера пошла в магазин за продуктами, а напротив, ты, наверное, замечал, недавно лавка открылась. «Модная одежда» называется. Я-то и не заглядывала никогда туда, а тут прохожу мимо, и вдруг слышу, кто-то завет меня: «Прокофьева! Прокофьева!» Я-то уже отвыкла даже от своей девичьей фамилии, и не сразу отреагировала. А она продолжала меня окликать: «Анька! Прокофьева, черт побери!» И вот это «черт побери!» меня зацепило. Я оглянулась, и тут же ко мне подошла Нина Корочка. Мы с ней вместе учились на Женских курсах. Тогда даже дружили. Оказалось, представляешь, Коленька, она теперь замужем за нэпманом, и является хозяйкой этой самой лавки «Модная одежда». Завела она меня туда, а там… чего только там нет! А меня сразу зацепил вот этот халат. Увидела она мои загоревшиеся глаза, и вручила мне его. Я отказывалась поначалу. Ты же понимаешь, такой дорогой подарок. Сказала, мол, у меня нет таких денег. А она: «Бери, бери! Это я тебе дарю в знак нашей прошлой дружбы!».
– Сколько он стоит, узнай, Анечка! Я тебе денег дам, вернешь ей.
– Я ей так и сказала. А она: «Обидеть, что ли, меня хочешь?»… И, кстати, знаешь, что она мне предложила?
Антонов вытер рот салфеткой, отодвинул тарелку, придвинул поближе чашку с чаем, и вопросительно посмотрел на жену.
 – Она сказала: «Хочешь, я тебя познакомлю с Надеждой Ламановой и попрошу ее устроить тебя в Ателье мод?» Она знает, что, еще учась на Женских курсах, я увлекалась шитьем и хорошо разбиралась в моде.
– Кто такая Надежда Ламанова?
– Да ты что, Коленька?! Ты не знаешь, кто такая Ламанова? Да ее же сам Луначарский рекомендовал принять в «Мастерские современного костюма» при художественно-производственном подотделе ИЗО Наркомпроса, и предложил создать мастерскую современного костюма и разработать рабоче-крестьянскую моду.
– А почему я должен знать твою Ламанову? Ты же, ведь ничего не знаешь, ни про Адамса, ни про Королёва.
– Ну, про Адамса я слышала из твоих же уст, Коленька. А про Королёва ты мне пока ничего не рассказывал. Кстати, а почему уволили Адамса?
– Не уволили, Анечка, а сам написал заявление. По собственному, так сказать, желанию.
– Странно! С такой должности уйти. И что же его не устраивало?
– Не его не устраивало, а рабочих. Директором он был слишком жестким, не любил демагогов, не скупился на выговоры и денежные штрафы, за что рабочие его и ненавидели. Более того, конфликтовал с партячейкой. А это, сама понимаешь… Впрочем, он ничуть ничего не потерял. Его вскоре назначили инженером производственного отдела Центрального управления государственных автомобильных заводов ВСНХ. А на его место прислали Королёва Георгия Никитича, из крестьян, но мозговитый. До этого работал в Наркомпроде заместителем управляющего отделом общего распределения.
Антонов глянул на часы на золотой цепочке.
– Извини, Анечка, мне нужно бежать. Поцелуй за меня детей!
Он встал, вышел в коридор, стал надевать ботинки с калошами, пальто, шляпу. Анна вышла к мужу, поправила воротник пальто, заправила шарф.
– Ну, так, как Коленька? Соглашаться мне на встречу с Ламановой?
– Решай сама, Анечка! Если тебе кажется, что нам денег не хватает, устраивайся в свое ателье.
Он поцеловал жену в щеку и открыл дверь.

3
Серж Архангельский остановил роскошный нэпманский таксомотор «Штайр», не доезжая одной улицы до дачного дома полковника Золотова в Лосиноостровске. Расплатился с таксистом и, повертев головой в разные стороны, направился по узкому проулку к известному ему двухэтажному дачному особнячку. Подергал колокольчик с внешней стороны калитки. Минуту спустя калитка отворилась и седовласый Герасим, бывший денщик полковника, оставшийся ему прислуживать и после войны, впустил Сержа во двор. Тут же зорким глазом окинул окрестности и закрыл калитку.
– Добрый вечер, ваше благородие! Их высокоблагородие ждет вас.
Войдя в дом, Серж снял пальто, шляпу, перчатки, все это отдал Герасиму и, оправив полувоенный френч, прошел в гостиную, где ему навстречу вышла жена полковника Золотова, женщина лет сорока пяти, пышногрудая, слегка полноватая для ее роста, с большими, красивыми зелеными глазами, прямым аккуратным носом и с в меру полными губами. Она улыбнулась, протянув Сержу правую руку.
– София Алексеевна, рад вас видеть в таком цветущем виде!
Архангельский приложился губами к тыльной стороне ее ладони. Но дама в ответ вздохнула.
– Ах, Сережа, оставьте ваши комплименты! Какой может быть цветущий вид, если каждый день сидим на пороховой бочке?
– Надеюсь, мы на этой бочке сидим вместе с ними… Какие-нибудь вести от Вадима получали?
– Последние полгода никаких весточек, – печально покачала головой София Алексеевна. – Знаем только, что он, наконец-то, устроился в Белграде после полуторагодичного галлиполийского сидения в землянке.
– Надеюсь, братья наши, сербы, русских в обиду не дадут. Александр Павлович у себя?
– У себя! Ждет вас, Сережа. Несколько раз уже спрашивал, пришли вы или нет. Чаю приказать? У нас настоящий есть, не суррогат.
– Не откажусь! На улице все-таки холодновато.
Он подошел к двери кабинета полковника, постучался.
– Можно, господин полковник?
София Алексеевна в этот момент крикнула:
– Герасим! Чаю для Сергея Васильевича!
– Входите, входите, Сергей Васильевич!
Полковник поднялся из-за стола, пошел навстречу Архангельскому. Они пожали друг другу руки. Золотов указал жестом на кресло, стоявшее у маленького столика из мореного дуба. Сам сел напротив.
– Какие новости, Серж?
– Встречался с Антоновым, Александр Павлович. Получил от него список.
Серж вынул из внутреннего кармана френча свернутый вчетверо лист бумаги, расправил его на столе и протянул полковнику. Тот взял лист, пробежал по нему глазами.
– Фамилии явно не все.
– Я то же самое сказал Антонову.
– А что он?
– Сказал, что здесь не хватает одной или двух фамилий. И добавил, что можно добавить в список либо мою фамилию, либо его, – усмехнулся Архангельский.
Золотов недовольно покачал головой.
– А как он сам?
В этот момент дверь кабинета открылась, и вошел Герасим с подносом. Поставил дымящуюся чашку чая на блюдце перед Архангельским, тут же сахарницу и блюдце с баранками. А перед полковником поставил стакан с водой и два лекарственных порошка в бумажных упаковках.
– Ваше высокоблагородие, София Алексеевна велела напомнить, что вам пора принять лекарство.
– Спасибо, Герасим! Скажи, что приму обязательно.
Когда Герасим вышел, Золотов тут же открыл обе упаковки, высыпал порошок себе на язык и запил водой.
  – Что-то в последнее время сердечко стало пошаливать. И мигрень страшная по ночам спать не дает.
– Что поделаешь, Александр Павлович, – размешивая сахар в чашке, произнес Архангельский. – Хотя и большевикам сейчас не сладко! Вон, какой склеп на Красной площади соорудили.
– Итак, вернемся к нашему разговору. Что сам Антонов?
– Боюсь, что мы его потеряли. Жена, дети, хорошая должность… Но я все же надеюсь, что он нам еще поможет.
– Не боитесь, что предаст?
– Антонов? Нет! Он из породы кристально чистых и честных. Я за свои почти сорок лет только двоих таких встречал – его, Антонова, и еще одного.
– Хорошо, ежели так! А теперь о деле, Серж!
Золотов встал, подошел к своему столу.
– Идите сюда, Серж.
Пока Архангельский подходил, Золотов расправил карту Москвы на весь стол.
– Есть у меня план. Если все получится, будет шикарно! Но это все в общих чертах, детали разработаете сами. А начать нужно с Красной площади.
Они склонились над картой. Золотов красным карандашом нарисовал на ней звезду, главный луч которой отходил в две противоположные стороны от Красной площади.
 
4
Начиная с 1918 года, на АМО потихоньку ремонтировали американские грузовики White, в больших количествах закупленные во время войны для армии. От ремонта, сводившегося поначалу к сборке одной машины из нескольких изношенных и разграбленных, медленно переходили к изготовлению недостающих деталей. Даже блоки цилиндров стали лить, правда, с огромным трудом. Научились делать копии карбюраторов марки Zenith. А за последнее время собрали и партию итальянских полуторатонных грузовиков Fiat 15 Ter модели 1915 года – именно такие машины должен был делать московский завод, заложенный братьями Рябушинскими. Но пока достраивали цеха и дооснащали, закупили партию сборочных итальянских комплектов (грузовые платформы делали на АМО), которые, впрочем, закончились уже к 1919 году.
И теперь все усилия приложили для того, чтобы запустить первый АМО-Ф15. Это, по сути, был всё тот же Fiat конструкции 1915 года, но сделанный полностью из отечественных комплектующих.
Работы на АМО в последние дни, после поступления станков из Швеции, сильно прибавилось: нужно было не только их устанавливать, но и налаживать, и проверять их работоспособность. Поэтому Антонов стал приходить домой гораздо позже и более уставшим.
В тот вечер Антонова после работы встретила улыбающаяся во весь рот жена, поцеловавшая мужа в щеку. Но уставший Антонов поначалу даже не обратил на это никакого внимания. И только после оклика жены взглянул на нее.
– Коленька, ну так же нельзя доканывать себя! Посмотри, на кого ты стал похож.
– Прости, Анечка! Работы стало очень много. Если бы не вернулись из Америки наши эмигранты, я вообще не знаю, что было бы.
Антонов находился в ванной, умывая руки и лицо.
– Странно!
– Что странно?
– Эмигрировать в процветающую Америку, а потом вернуться в полуразрушенную Россию.
Они уже были в столовой, и Анна поставила перед мужем тарелку заранее подогретого супа и пару кусков ржаного хлеба.
– Ничего странного нет, Анечка!.. А ты, кстати, почему себе не налила?
– Я уже поела до твоего прихода. Не выдержала! Я же не знала, когда ты придешь.
– А! Ну ладно! Ну, так вот. Это нам здесь, в России, кажется, что в Америке – сплошное благоденствие. Но наши реэмигранты рассказали, что там на самом деле происходит: кризис перепроизводства, снижение покупательского спроса – это ли не начало кризиса? А еще начались финансовые спекуляции. Так что, Анечка, у нас есть хотя бы перспектива на улучшение и жизни, и быта. Посмотри, как нэпманы развернулись. Чем тебе не новые буржуа?
– Как хорошо, что ты про нэпманов вспомнил, Коленька! Я же совсем забыла. Корочка достала контрамарки в Малый театр. Там завтра дают «Недоросля», играют Щербиновская и Истомин. Ты пойдешь с нами?
Антонов доел суп, Анна поставила пустую тарелку в раковину, и тут же поставила перед мужем тарелку с вареной картошкой, политую подсолнечным маслом.
– Какой театр, Анечка!? Ты же видишь, какой я прихожу. К тому же, могу задержаться не известно, на сколько. Но ты сходи с ней, конечно, развейся. Потом поделишься впечатлениями.
В театре был полный аншлаг. Аня с Корочкой удобно сидели почти посередине в пятом ряду партера. А чуть позади них расположилось семейство Золотовых – Александр Павлович и София Алексеевна. Золотова вообще была большой любительницей театров. Правда, в последнее время ей все реже удавалось посещать спектакли: муж работал военным специалистом в РККА и его периодически направляли в разные воинские части в разных военных округах для инспектирования подготовки красноармейцев.
Но вот в зале погас свет, занавес поднят. Действо началось. Разумеется, сюжет и разного рода повороты в пьесе и прочие нюансы спектакля были хорошо знакомы каждому зрителю в зале. Но главное здесь было – игра актеров!
Щербиновская в спектакле исполняла роль Еремеевны – мамки, кормилицы Митрофана.
– Дорогой, ты не смотрел фильм «Голубые ирисы»? – негромко спросила София Алексеевна мужа, который разглядывал актеров в свой полевой бинокль. – Щербиновская там прекрасно сыграла роль кузины Нелли Гольц.
– Софочка, я в это время мок в окопах, ты же знаешь, – не отрываясь от бинокля, тихо ответил Золотов, и, опустив бинокль, добавил:
– И потом, я не люблю кинематограф. Какие-то непонятные жесты бессловесных актеров, короткие субтитры. Да еще ужасная иногда игра тапёров. То ли дело – театр, когда перед тобой на сцене играют живые актеры…
– Потише, пожалуйста! Вы мешаете! – склонилась между Золотовыми молодящаяся дама с модной прической.
Между тем, действо в тот вечер совершалось не только на сцене, но и за кулисами.
Спектакль шел полным ходом. Литературный сотрудник театра Фёдоров работал в своем кабинете – читал рукопись какой-то пьесы. Кто-то постучался в дверь. И тут же в проем приоткрывшейся двери заглянул дежуривший по этому спектаклю режиссер Волконский.
– Не помешаю, Василий Васильевич?
– Ну что вы, Николай Осипович! Конечно, входите!
Фёдоров отложил рукопись, жестом показал гостю на диван из красной кожи, и сам тоже сел на него.
– Как спектакль? – поинтересовался Фёдоров. – Снова – аншлаг!
– Да уж! И не говорите! «Недоросль» сейчас вполне актуален. Ликвидация неграмотности и все такое. Но устал я жутко! И мне кажется, сегодня Щербиновская слаба. Эмоции не те, жесты вялые.
– Ну, не скажите! Это нам с вами заметно, а публика от нее в восторге…
В этот момент дверь резко отворилась и в кабинет вбежала сама Щербиновская. «О волке обмолвка, а он тут как тут!» – подумал было Фёдоров, но ее взволнованное лицо, да еще во время спектакля, тут же насторожило Волконского.
– Что с вами, Ольга Сергеевна? На вас лица нет! Уж не роль вы забыли?..
– Какая роль, Николай Осипович! Я прошу вас помочь мне.
– Да что случилось, Оля? – спросил Фёдоров.
– Представляете, когда я ушла на сцену, ко мне в артистическую уборную вошли Сергей Есенин и Всеволод Иванов и попросили у уборщицы стаканы. И пока меня не было, пользуясь одиночеством, изрядно распили принесенное с собой вино. Причем, Есенин был уже здорово пьян. Когда же я между актами вошла в уборную, чтобы быстренько переменить костюм к следующему акту, и увидела всю эту картину, я попросила поэтов оставить меня наедине с портнихой.
– Еще чего! – заявил Есенин. – Нам здесь у тебя уютно и удобно. А ты не стесняйся, Оля, переодевайся. Мы с Севой смотреть не будем.
– Да, да! Мы отвернемся, – согласился Иванов.
– Но вы же знаете буйный характер Есенина, когда он выпьет? – продолжала Щербиновская. – Ведь он может натворить, бог знает что! Вот я и прошу вашей помощи.
 Оба мужчины тут же поднялись – актрису и в самом деле нужно было спасать. По дороге они взяли с собой еще и администратора Михаила Ивановича Нерова. Но едва они открыли дверь уборной Щербиновской, Есенин, увидев их крикнул:
– Администрация! Заразы!
– Сергей Александрович, успокойтесь, пожалуйста! Выйдите отсюда и дайте Ольге Сергеевне переодеться. Вы же спектакль срываете!
– Сева, мне кажется, они тоже хотят выпить! – заплетающимся языком произнес Есенин.
– Понятно! – тихо произнес администратор. – Вы попытайтесь его все же выпроводить, а я за милицией.
– Правильно! – кивнул Волконский.
Дежуривший в Малом театре участковый надзиратель Белоусов, как тогда называли участковых уполномоченных, сразу понял, в чем дело, и медлить не стал. Но реакция Есенина на милиционера, несмотря на то, что он здорово напился, была мгновенной: он тут же бросился бежать по коридору.
 Дело в том, что за последний год у поэта было уже много приводов в милицию из-за его поведения: пьянство да хулиганство. Вот и сейчас Есенину не хотелось бы снова объясняться в милиции. И он заплетающимися ногами стал убегать от милиционера, но по пути на лестнице встретил шедшего в том же направлении Володю Богачёва – мальчика, который вызывал актеров к выходу на сцену. Около железной двери, которая вела на сцену, Богачёв, услышав за спиной шаги двух бегущих человек, остановился, чтобы пропустить их, но попал под горячую руку Есенина, который на бегу ударил его по носу. Рабочий от полученного удара упал и ударился о стену, на короткое время потеряв сознание.
Это возмутило Волконского, и он ускорился и, догнав Есенина, сильно ткнул его в спину. Но после толчка гораздо более крепкого физически режиссера, Есенин не только не упал, но даже ускорился.
Однако, не зная расположения закулисных помещений, поэт едва не выскочил на сцену прямо по ходу спектакля. Он уже был рядом с курительной комнатой, откуда в этот момент вышел Александр Истомин, готовясь к выходу на сцену. Но тут, увидев его, закричал бежавший в толпе преследователей Есенина суфлер Дарьяльский:
– Держи его! Держи!
Истомин бросился за поэтом и схватил его за пальто. Но пальто съехало с одной руки, а Есенин продолжал бежать в сторону сцены, где шел спектакль. Тогда Истомин вновь изловчился и схватил двумя руками пытавшегося вырваться Есенина. С помощью подоспевшего Дарьяльского он привел Есенина в курилку артистов. Тут уже подбежали и участковый с администратором.
– Пойдемте ко мне! – предложил администратор. – Там и протокол составим. Пора кончать с этим безобразием.
– Заразы! – только и смог произнести Есенин, постепенно успокаиваясь.
Неров предложил участковому сесть за свой стол, положил перед ним несколько листов бумаги и придвинул чернильный прибор. Есенин сидел на стуле у стены в окружении Волконского и Фёдорова.
Участковый Белоусов обмакнул перо в чернильницу и начал писать.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА ОБВИНЯЕМОГО
– Фамилия, имя, отчество?
– Я — Есенин Сергей Александрович.
– Профессия?
 – Поэт.
– Что делали до 1914 года?
 – Учился. С 1914 г. занимался — поэтом.
– Чем занимались после Октябрьской революции по настоящее время?
– Занимался — поэтом.
Родители — крестьяне. Образование — высшее.
– В какой школе учился?
– Университет Шанявского.
– Национальность?
– Русский.
– Что можете сказать по существу дела?
– По существу дела могу показать следующее: я попал в театр с пропуском за кулисы, который мне передала артистка Щербиновская, потом, желая выйти, заблудился и попал не в ту дверь. В театре я не дебоширил, но, когда меня хотели взять под руки, я толкнул лиц, желающих взять меня под руки, один из них упал и разбил себе нос. Виновным в появлении в нетрезвом виде в общественном месте себя признаю, в скандале нет.
С. Есенин
Допрос производил учнадзиратель 26 отд. мил. г. Москвы т. Белоусов.
6 апреля 1924 г. в 22 часа я,  учнадзиратель 26 отделения милиции г. Москвы Белоусов, бывший дежурным по Малому театру, составил следующий протокол. Я был вызван из зрительного зала инспектором театра Неровым М. И., который заявил следующее. Во время спектакля в артистическую уборную к артистке Щербиновской в совершенно пьяном виде ворвался известный нам товарищ — поэт Эсенин, который вел себя вызывающе и пытался прорваться на сцену, но был задержан рабочим Кузьмичевым и артистом Истоминым. Во время его задержания т. Эсенин за кулисами близ сцены учинил дебош, который был ликвидирован благодаря вмешательству дежурного по театру. А потому считаю такое явление недопустимым и прошу привлечь Эсенина к ответственности.
Белоусов.
– Товарищ Неров, я прошу Вас пригласить ко мне артистов Щербиновскую и Истомина, а также пострадавшего сотрудника Богачёва.
– Сию минуту!
Едва Неров вышел из кабинета в поисках артистов, туда заглянул заведующий постановочной частью и режиссер Иван Степанович Платон. Увидя его, Есенин, внимательно всматриваясь в лицо Платона, вспоминая, где он его раньше видел, не без иронии и сарказма спросил:
– А что вы сделали для революции, Иван Степанович?!
Платон испуганно поморщился и тотчас же скрылся.
В кабинет администратора по очереди входили приглашенные и отвечали на вопросы милиционера, который старательно все это зафиксировал в протоколе:
«Спрошенная по настоящему делу в качестве свидетеля артистка Малого театра Щербиновская показала: «В этот день я дала гр-ну Есенину пропуск за кулисы, чтобы передать ему контрамарку на спектакль. Есенин пришел в нетрезвом виде. Во избежание к(аких)-либо недоразумений, могущих возникнуть от того, что Есенин находился нетрезвый, один, в незнакомом ему месте, я предупредила администрацию, так как сама должна была идти на сцену. Когда лица администрации пришли за кулисы — я ушла на сцену. Больше показать ничего не могу.
Щербиновская».
«Спрошенный по настоящему делу в качестве свидетеля гр. Богачев, служащий Малого театра, показал: я шел от тов. Нерова и около железной двери, ведущей на сцену, догнал двух неизвестных, из которых один оказался впоследствии гр. Есенин. Я остановился, дав им дорогу, в это время Есенин размахнулся и ударил меня по носу. От полученного удара я упал и ударился о стену, а очнулся уже на лестнице. После полученного удара я почувствовал боль в голове.
Богачев».
«Свидетель — артист Малого театра Истомин А. И. показал следующее. 6 апреля с. г. во время спектакля «Недоросль» я находился в курительной комнате и в это время обратил внимание на необычный шум в коридоре, уборных, и в тот же момент увидел бегущего мужчину, одетого в пальто и в галошах, по направлению к павильону на сцене, в то время как действие спектакля уже началось и занавес был уже поднят. Я не знал, в чем дело, и тут же схватил неизвестного мне гражданина за воротник пальто, так как таковой, уже схватившись за дверь, выходящую на сцену, хотел вбежать. Удержав его, я отвел в курительную комнату, а уже потом я узнал, что это был гр. Есенин.
Истомин А. И.».
– Ну что же, гражданин Эсенин, я вынужден вас задержать и препроводить в 26-е отделение милиции, – Белоусов вложил в папку протоколы и поднялся. – А вас, товарищ Неров, я попрошу позвонить в отделение и предупредить начальника, что я везу задержанного поэта Эсенина.
– Не беспокойтесь, товарищ Белоусов! Все сделаю!
– Никуда я не поеду, – заартачился Есенин, схватившись руками за края стула.
– А будете оказывать сопротивление сотруднику милиции, к статье за хулиганство в общественных местах добавится еще и статья за сопротивление сотруднику милиции.
Есенин все-таки поднялся и в сопровождении милиционера и Волконского вышел из театра. Но вдруг снова вспыхнул и отказался садиться на извозчика. Когда же Белоусов попытался усадить его в конку насильно, Есенин дважды ударил его по лицу, словесно добавив:
– Паразит!
Когда Белоусов доложил о происшествии начальнику отделения, тот, ознакомившись с протоколами, заявил:
– Как он уже надоел своими хулиганскими выходками. Возьми протоколы и вези его в приемную МУРа. Я завтра с утра сам туда заеду.
– Слушаюсь!
Утром, когда начальник 26-го отделения приехал в МУР, чтобы понять, как ему поступить с Есениным, он пересекся в коридоре с начальником отдела по борьбе с бандитизмом Александром Прошиным. Они хорошо знали друг друга, и, удивленный Прошин, пожимая руку коллеге, спросил:
– Каким ветром тебя в МУР занесло, Паша?
– Да, вот! Поэт Есенин вчера вечером устроил очередной дебош, на этот раз не в своем «Стойле Пегаса», а в культурном учреждении – в Малом театре. Избил сотрудников, напугал артистов. Вот, глянь, уже пухлая папочка с его делом. Вчера после 23-х Есенин был освидетельствован в приемном покое МУРа и оказался в состоянии полного опьянения.
– Ну-ка, зайдем ко мне в кабинет, Паша. Перекинемся парой слов.
Ознакомившись с содержимым папки, Прошин спросил:
– Что делать собираешься?
– Сейчас заберу хулигана, пока посидит у нас в камере, а дело передам в Краснопресненский нарсуд. А там уж пусть решают судьи. Ловить его слишком сложно: он постоянно меняет адреса местожительства.
– Паша, послушай! Может, не надо так сгоряча? Все-таки известный поэт, гордость молодой Советской республики. Тем более, Сергей Александрович недавно вернулся из Европы и Америки после триумфальной поездки с Айседорой Дункан. Представляешь, какой шум там поднимется: большевики одних поэтов изгоняют из страны, других расстреливают, третьих в тюрьму сажают.
– Но ведь согласись, Саша, всему когда-нибудь наступает предел. И терпению в том числе.
– Не пробовал с ним поговорить по-хорошему?
– Смеешься, что ли? Уж сколько раз с ним разговаривали.
– Пойдем вместе к нему, я его уговорю.
– Ну, пошли, – вздохнул Кутицкий. – Он уже протрезвел после вчерашнего, думаю, будет воспринимать слова вполне адекватно.
Но когда дверь камеры открылась, и на пороге камеры появились два милиционера, Есенин сразу вскочил с нар и посмотрел на них исподлобья, наклонив шею по-бычьи, будто готовясь к схватке. И вдруг его глаза посветлели, на лице появилась широкая улыбка.
– Сашка! Здравствуй! И ты здесь?
– Скорее, это ты здесь, Серёжа. Я же работаю в МУРе, или ты забыл.
Кутицкий удивленно переводил взгляд с Есенина на Прошина: они, оказывается, знают друг друга. Поэтому Прошин и заступается за поэта-хулигана.
– Сашка, забери меня отсюда, а то вот он меня хочет в тюрьму посадить.
Кутицкий хотел было возмутиться словами поэта, но Прошин тронул его за рукав.
– Погодите, товарищ Кутицкий! Сергей Александрович, вы не согласны с тем, что снова устроили дебош? Да еще в очаге культуры, в театре! Ты же сам относишься к богеме, а бросаешься на своих товарищей по искусству!
Прошин переходил с «вы» на «ты» и даже сам не замечал этого. А Есенин стоял перед милиционерами, понурив голову, словно набедокуривший школьник перед учителем.
– Ты же совсем недавно прошел медицинское обследование в психоневрологической клинике Ганнушкина, и опять за старое взялся.
– Это все Европа проклятая. После поездки у меня участились нервные приступы и началась депрессия.
– И ты решил клин клином вышибать, Сережа?
Есенин молчал. Тогда Прошин предложил:
– Давай с тобой договоримся. Я тебя попробую отмазать в суде, а ты сейчас напишешь подписку на имя, вот, начальника 26-го отделения милиции. Идет?
– Идет! – кивнул Есенин. – Давай бумагу и перо!
– Пойдем ко мне!
Прошин взял Есенина под руку и повел по коридору в свой кабинет. Кутицкий шел на полшага сзади.
Усадив Есенина за стол, Прошин положил перед ним лист бумаги, подвинул чернильницу.
– Что писать?
– Пиши:
«Подписка
Дана сия мною начальнику 26 отделения) милиции Москвы в том, что при перемене своего местожительства, я обязуюсь поставить в известность. 7/IV-24 г. С. Есенин».
– Написал?
Есенин кивнул. Но в этот момент что-то вспомнил, снова макнул перо в чернильницу и дописал: «Кроме того, обязуюсь в 2-дневный срок прописаться по адресу: Богословский пер., дом № 3, кв. 46, в районе 26 отд. мил., в чем и даю настоящую подписку.
С. Есенин».
Он протянул бумагу Кутицкому и улыбнулся своей светлой очаровательной улыбкой.
Кутицкий перечитал написанное, положил бумагу все в ту же папку.
– Пока я вас отпускаю, товарищ Есенин, но с обязательством явиться по вызову в Краснопресненский нарсуд, где будет слушаться ваше дело.
– Ну, вы же теперь знаете мой адрес, – серьезно ответил Есенин.
27 мая 1924 года состоялось постановление Краснопресненского нарсуда по делу № 433/25 о предании гр. Есенина суду по (последнему) делу по ст. 176 и 157, ч. I, т. е. за хулиганство и нанесение побоев.
А на обороте этого постановления есть небольшое определение того же нарсуда от 30/ХII 1925 г.: «Дела в отношении гр. Есенина С. А., ввиду трагической смерти его, производством прекратить по ст. 4, п. I, Уг.-Проц. Кодекса».

5
В те времена Москва все еще напоминала огромную деревню — с тихими, уютными улочками и неповторимой атмосферой. Но жизнь била ключом, ничуть не уступая сегодняшней суете. Люди также ходили на работу, вели свои дела и жили полной жизнью, пусть и в совершенно других условиях.
В апрельские дни 1924 года Красная площадь снова превратилась в строительную площадку. На месте первого серого деревянного куба, увенчанного трехступенчатой пирамидой возле Сенатской башни Кремля, в котором похоронили Ленина (именно склепом, а не мавзолеем первоначально именовали это сооружение), начали строить второй, тоже деревянный, но больших размеров, и тоже по проекту знаменитого архитектора Щусева (третий, уже теперь гранитный, мавзолей тоже проектировал он же). Справа и слева от куба виднелись две меньшие одинаковые деревянные постройки, похожие на будки – для входа и выхода посетителей. Траурный зал находился на глубине почти трех метров.
25 января 1924 года по докладу В.М. Молотова Политбюро ЦК РКП (б) (опросом) приняло решение по утверждению проекта постановления ЦИК СССР:
«Идя навстречу желанию, заявленному делегациями, и обращению в ЦИК Союза в целях предоставления всем желающим, которые не успеют прибыть в Москву ко дню похорон, проститься с любимым вождем, Президиум ЦИК СССР постановил:
1. Гроб с останками Владимира Ильича сохранить в склепе, сделав последний доступным для обозрения.
2. Склеп соорудить у Кремлевской стены на Красной площади среди братских могил».
Понятно было, все это делалось в спешке и явно ненадолго. К тому же, и с бальзамированием вождя не все прошло гладко. И было решено 26 марта закрыть мавзолей на перебальзамирование, а за это время перестроить склеп, но уже в более монументальной форме. Но теперь уже был объявлен конкурс, и члены правительства (народные комиссары) выбирали из нескольких вариантов самый, по их мнению, лучший.
А были предложены: памятник-дворец; огромная статуя; высокая башня с вращающимся земным шаром на вершине. Однако все эти варианты были отвергнуты, как не соответствующие общему архитектурному облику Красной площади, и проектирование мавзолея снова поручили Алексею Щусеву, который видел новое сооружение одновременно усыпальницей, памятником и трибуной для выступлений перед народом. При этом он сохранил ступенчатую композицию, но увеличил размеры, добавил портик и трибуны. Вероятно, Щусев в качестве прототипа взял мавзолей персидского царя Кира. Позже последний, гранитный мавзолей был практически точной копией этого.
И сейчас, в середине апреля, уже близилось к завершению строительство этого второго мавзолея: почти готова была его внешняя часть. При этом, старая внутренняя часть оставалась нетронутой, и вообще, ни одной из своих частей новый склеп не опирался на первоначальный и даже не касался ни одной его части. Крыша внутреннего Мавзолея, стены и крыши коридоров и потолок вестибюля обшивались крашеным кровельным железом, с устройством водосточных труб. Для максимальной сохранности дерево сразу покрывали масляным лаком (по олифе и морилке), что придавало мавзолею светло-коричневый цвет, гармонирующий с Кремлевской стеной. Тяги, двери и колонны венчающего портика были выполнены из черного дуба. А возле деревянных конструкций, по большей части лежавших прямо на брусчатке, разной толщины брусов и досок, в окружении строителей и нескольких человек в черных кожаных куртках и таких же фуражках с красными звездочками вместо кокард (эти были чекистами) и красногвардейских шинелях с буденовками со звездой на голове (а это уже красноармейцы), ходил, стоял, взмахивал руками и что-то периодически говорил плотно сбитый, седовласый в шляпе федоре – мягкой фетровой шляпе с небольшими полями и тремя характерно расположенными вмятинами – пятидесятилетний архитектор Алексей Щусев.
Такую картину некоторое время наблюдал, стоя у памятника Минину и Пожарскому, который тогда находился перед Верхними торговыми рядами пару лет назад переименованным в Государственный универсальный магазин, Сергей Архангельский. Он приехал на Красную площадь на трамвае номер «В» и соскочил с подножки прямо напротив стройки. Мимо него периодически проносились авто и конки, ходили праздношатающиеся разнообразно одетые москвичи и гости столицы, спешили по своим делам совслужащие – недавно народившийся класс советских чиновников. Эти были одеты в более строгие наряды: одни донашивали старые, дореволюционные костюмы и шинели, но без эмблем; другие одевались «по-народному» под пальто или шинелями носили косоворотки и пиджаки. А еще туда-сюда сновали шайки беспризорных пацанов и девчонок: эти выискивали уже наметанным глазом тех, кого можно обокрасть.
Вот мимо Архангельского попытался прошмыгнуть невысокий, худенький паренек в старом несколько раз штопаном пальто то ли серого, то ли черного цвета. Из-под кепки с рваным козырьком торчали рыжие космы. Ему можно было дать и тринадцать и шестнадцать лет. Он даже успел отбежать от Архангельского на пару шагов, но тот вдруг два раза свистнул и окликнул его:
– Не спеши, Ванька, а то успеешь.
Ванька остановился, оглянулся и, увидев знакомое лицо, подошел к нему и изобразил на своем чумазом лице подобие улыбки.
– Кремлевского дворника Мустафу знаешь?
– Кто ж его не знает, дяденька?
Архангельский вынул из кармана шинели сложенную вчетверо записку, протянул ее Ваньке.
– Передай ему сегодня часов до восьми. Сможешь в Кремль пройти?
– Отчего ж не смочь? Мы ходы знаем. А папироской не угостишь, дяденька?
Архангельский вынул из внутреннего кармана портсигар, открыл крышку, протянул мальчишке. Тот протянул руку, но тут же поднял глаза на Архангельского.
– А две можно?
– Бери!
Мальчишка взял папиросы и быстро умчался в ту сторону, куда и до этого двигался. А Архангельский постоял еще некоторое время, внимательно осматривая площадь и что-то решая для себя. Глянул на куранты. Затем двинулся к церкви Казанской Божьей матери. В ресторане «Славянский базар», весьма популярном в те годы, его уже ждал помощник – Игнатий Плехов, старший унтер-офицер, член их организации.
  Он устроился в дальнем конце зала, сидел боком ко входу, но таким образом, чтобы его сразу мог увидеть Архангельский. На столе стоял двухсотграммовый графин с водкой и две пятидесятиграммовые стопки, пока пустые, а также большое блюдо с разнообразной зеленью. Кроме того, на столе были по две тарелки (большая и поменьше) и столовые приборы, закутанные в салфетки. Скучающий в ожидании Плехов курил папиросу, сбрасывая пепел в пепельницу. На стене красовалась надпись: «Пальцами и яйцами в солонку не есть».
На сцене все это время выступал куплетист с гармоникой, распевая политически опасные куплетики собственного сочинения, пританцовывая при этом:
– Я, Гриша Райский, известный куплетист,
Пою себе куплеты, как будто ничего,
Пою себе направо, пою себе налево,
Никто мене не слушает, а я себе пою.
И ГЕПЕУ мне знает, и дамы обожають.
А почему?
А потому, что я Гриша Райский,
Известный куплетист...
Плехов едва успел сделать последнюю затяжку и бросить окурок в пепельницу, как в зале появился Архангельский, который сразу увидел своего соратника, и тут же направился к нему. Знакомый официант, точнее, о ту пору, половой, на котором фрак сидел, как влитой, на ходу заговорил:
– Приветствую вас, Сергей Васильевич. Ваш напарник заказывал осетрину с грибами. Прикажете подавать?
– Подавай, Антоша! У меня не так много времени.
– Слушаюсь!
Тем временем Гриша Райский заканчивал свои куплеты:
– Я куплеты вам пропел,
Вылез весь из кожи.
Аплодируйте, друзья,
Только не по роже.
В зале раздались хохот и свист.
Архангельский сел за стол таким образом, что перед его глазами был весь зал, а недалеко – дверь, ведущая в кухню. Плехов чуть приподнялся, приветствуя шефа, тот тут же спросил.
– Место осмотрел?
– Так точно-с! – увидев вопросительный взгляд Архангельского, продолжил. – Между Лобным местом и памятником. Место приметное днем, но и довольно укрытое.
Архангельский одобрительно кивнул и произнес:
– А теперь слушай меня!.. – но, увидев подходившего полового с дымящимися блюдами на подносе, замолчал, накладывая себе в меньшую тарелку зелень. Плехов сделал то же самое.
Тем временем, официант поставил перед каждым на большие тарелки принесенных осетров, одной рукой ловко открыл графин и наполнил до краев стопки водкой. Перекинул белую салфетку на согнутую в локте руку, в другую взял поднос и, пожелав приятного аппетита, удалился.
– А теперь слушай меня, Плехов, – снова повторил Архангельский. – К девяти часам подойдешь к Троицким воротам, там тебя будет ждать кремлевский дворник Мустафа. Он будет сопровождать красноармейца из военной школы имени ВЦИК, вернее, сейчас это 1-я Советская объединённая военная школа РККА. Именно они охраняют склеп. Это разводящий караула. Перед ним не светись. Скажешь, что приехал из Симбирска повидаться с родственником – Демьяном Угольковым. Запомни, фамилию не перепутай! Он тебе скажет, когда тот из наряда выйдет из Кремля. Дальше уже твоя работа, Плехов. Все понял?
– Как не понять-с, ваше бла…, – Плехов осекся и повертел головой, –  Сергей Васильевич.
– Вот и чудненько! И помни – это нужно сделать обязательно этой ночью.
– Понял-с!
– А теперь давай выпьем за успех!
Архангельский взял в руку свою стопку, чокнулся с Плеховым и залпом осушил ее, тут же зажевав листом салата, после чего принялся за осетрину.

6
Плехов стоял у Троицких ворот, облокотившись о каменный «ласточкин хвост» и курил папиросу. Ранние апрельские сумерки покрыли Москву. Дул неприятный холодный северный ветер. Плехов периодически то поднимал, то опускал воротник пальто, поглубже натягивал кепку, прикрывая длинным козырьком лицо. Поправлял что-то завернутое в тряпку, которую он держал под мышкой. Он тревожно вглядывался в пространство за воротами, заставляя тем самым нервничать охрану, стоявшую за теми же воротами.
Глянул на часы: пора бы уже и дворнику с разводящим подойти. Вот, наконец, кажется, и они: один – невысокий, коренастый в телогрейке с белым фартуком с большой овальной бляхой на груди и тюбетейкой на голове, и рядом с ним, высокого роста красноармеец в шинели и шапке. Курсанты еще не перешли на летнюю форму одежды.
Когда оба вышли за ворота, Плехов отбросил в сторону окурок и отклеился от стены.
– Вот он! – дворник Мустафа остановился в нескольких шагах от Плехова и указал на него рукой.
Разводящий сначала оценивающе измерил взглядом Плехова, попытался рассмотреть лицо, но было слишком темно, да еще и козырек кепки мешал, затем повернул голову в сторону Мустафы. Тот быстро все понял, выдохнул и, как показалось Плехову, даже с каким-то сожалением произнес:
– Ну, моя свое дело сделал! Я пойду!
Разводящий не стал дожидаться, пока дворник отойдет подальше, спросил:
– Вы, что ли, спрашивали Уголькова?
– Я!
– Вы кто ему будете?
– Родственник. Из Симбирска. Племяш он мой.
– И что вы хотите?
– Ну, как что?.. – Плехов несколько растерялся. – Повидаться хотелось бы. Вот, гостинец от семьи передать, да письмецо от матери.
– Давайте гостинец и письмо, я ему передам, – разводящий протянул руку к Плехову, но тот отступил на шаг.
– Не-ет! Я ж говорю, сперва повидаться хотелось бы. Убедиться, что это именно наш Демьян, а не какой-то другой Угольков.
Красноармеец некоторое время стоял в нерешительности, затем произнес:
– Понимаете… Нашим курсантам запрещено появляться вне стен Кремля, кроме как на посту номер один.
– Это что ж, как при царском режиме крепостное право, что ль? – повысив голос, начал вполне правдиво возмущаться Плехов. – Ради этого, что ль, Дёмка, да и я тоже, воевали с беляками?
Разводящий оглянулся в сторону охраны, затем, приглушив голос и вздохнув, попросил:
– Успокойтесь, как вас там!.. Хорошо! Давайте сделаем так, – он посмотрел на часы. – Через двадцать семь минут я сменю Уголькова с напарником. Приведу им смену. И скажу ему, чтобы он подошел к вам… Вы где будете дожидаться?
– Так у памятника буду! Место приметное.
– Хорошо! У вас будет ровно восемь минут, чтобы повидаться и перекинуться новостями. А через десять минут он уже должен быть на территории. Я предупрежу охрану. Но, ежели он опоздает, у него будут большие неприятности. И у меня тоже, за то, что я нарушил приказ начальника школы.
– Не опоздает! Не боись! Я обещаю.
– Ладно! Договорились! Мне уже пора!
Разводящий лихо, по-военному, развернулся и быстрым шагом направился к Троицким воротам.
– Не боись, красная сволочь, не опоздает! Я обещаю! – тихо произнес Плехов, глядя в след разводящему, пока тот не исчез из глаз.
Тогда Плехов сплюнул, снова закурил и пошел в сторону памятника Минину и Пожарскому, чтобы заранее занять выгодное место. Времени у него было еще достаточно: он знал, что караульные менялись через каждый час по бою кремлёвских курантов, под второй перезвон.
Людей на площади практически не было. Все строители во главе со Щусевым разошлись. Лишь иногда трезвонил трамвай, предупреждая о своем прибытии. Да проносились конки и автотакси. Ветер постепенно стих, казалось, что и природа готовилась к ночному отдыху.
Стрелки на курантах неумолимо двигались к одиннадцати часам. Осталось две минуты, одна минута…
По брусчатке уже вышагивала, ступая всей подошвой, новая пара часовых во главе с разводящим. Плехов напрягся: обманет или нет? А может, он доложил коменданту Кремля о просьбе некоего родственника Уголькова, и Мальков запретил такую встречу?
Вот произошла смена караула у мавзолея. Сменившиеся курсанты пошли в сторону кремлевской стены. Плехов всматривался в темные тени шагавших, даже затаил дыхание, думая, что это как-то поможет ему разобрать, что там происходит. Но, разумеется, в такой темени он ничего разглядеть не смог.
 Минуты, казалось ему, длились вечно. Наконец, он услышал приближающийся звук шагов. Плехов выпрямился, вытащил нож из-за голенища сапога, отбросил в сторону замотанный в тряпку кусок бруска – тот самый «гостинец», который он держал подмышкой при разговоре с разводящим. Выплюнул изо рта давно потухший и обгрызенный едва не целиком окурок папиросы.
Вот курсант Угольков остановился в нескольких метрах от памятника и стал оглядываться по сторонам, ища своего родственника. Плехов выдержал минутную паузу и сначала тихонько свистнул, а потом также негромко спросил:
– Угольков, ты?
– Я! – обрадованно откликнулся курсант. – А ты, случаем, не дядька Матвей?
– Я! – так же весело ответил Плехов. – Подь сюда, Дёмка!
Плехов вышел из-за памятника, Угольков тотчас же приблизился к нему и в следующий же миг Плехов всадил курсанту нож в самое сердце почти по самую рукоять. Тот успел лишь тихо ойкнуть, и тут же тело его начало оседать и рухнуло на брусчатку. Плехов, выждав некоторое время, убедившись, что Угольков уже мертв, вынул нож из тела, вытер лезвие о шинель, оглянулся по сторонам, но никого не увидел и быстрым шагом направился в сторону Васильевского спуска.
Едва он удалился, от стены ГУМа отошла темная фигура, в шинели без погон и в фуражке полувоенного покроя. Все это время фигура наблюдала за происходящим, спрятавшись в одной из ниш огромного каменного здания. Фигура подошла к Уголькову, приложила пальцы к сонной артерии, убедилась, что он мертв. Тогда она вытащила из-за обшлага шинели белый квадратный лист картона двадцать на двадцать сантиметров, на котором красной масляной краской была написана буква «У» и прикрыла им лицо убитого, подсунув край под шапку. После этого, также оглянувшись по сторонам, фигура спешно пошла в сторону Никольской улицы.

6
Во вторник 22 апреля 1924 года Страна Советов впервые отмечала день рождения Ленина без своего вождя. Надо ли описывать, с каким трепетом все готовились к этому? В том году празднование дня рождения Ленина было особенно значимым и было направлено на сохранение памяти о нем и укрепление советской идеологии.
Все утренние газеты вышли с огромными передовицами, посвященными жизни и деятельности вождя, с большими фотографиями; в библиотеках и на предприятиях читались статьи о Ленине, выступали большевики, близко знавшие Ленина (или думавшие, что они его близко знали), а также его вдова Крупская, сестры Анна и Мария Ильиничны Ульяновы, брат Дмитрий. Проводились торжественные собрания, прием в пионеры и комсомол; организовывались выставки в музеях, конкурсы рисунков и сочинений в школах.
А тут такое происшествие: убийство! Да еще где? На Красной площади, почти у самого мавзолея! Да еще кого убили? Курсанта  1-й Советской объединённой военной школы РККА, стоявшего в карауле и охранявшего покой покойного вождя!
Естественно, такое нельзя было показывать и рассказывать советскому народу! Труп уже давно убрали и увезли в морг, но переполох на Лубянке, где располагалось ОГПУ (наследник ВЧК), и в Кремле, где располагалось правительство, случился немалый.
В феврале 1922 года Всероссийская чрезвычайная комиссия была упразднена (уже не было необходимости в чрезвычайных мерах обеспечения безопасности советского государства), а вместо нее учреждено Объединенное Государственное политическое управление, во главе все с тем же «железным» Феликсом Дзержинским, структурным подразделением которого стал Московский уголовный розыск, призванный заменить ЧК в борьбе с тяжкими общеуголовными преступлениями и наделенный для этого соответствующими полномочиями, существенно превышающими полномочия милиции.
И если ОГПУ унаследовало от ВЧК огромное и устрашающее здание на Лубянской площади, то МУРу в наследство досталось здание царской сыскной полиции по Большому Гнездниковскому переулку, в доме 5/3.
Первым забил тревогу о пропаже курсанта Демьяна Уголькова, тот самый разводящий, старший курсант Петин. Он зашел в казарму и сразу же направился к напарнику в карауле Уголькова.
– Свиридов, где Угольков? – негромко спросил он.
– То мне неведомо, – ответил Свиридов, приподнявшись на нарах. – Ты ж сам отпустил его куда-то.
Дальше заострять внимание в казарме на исчезновении курсанта Петин не стал, а тут же скорым шагом направился к Троицким воротам. Но и там оба часовых (один из ОГПУ, другой из кремлевского гарнизона) покачали головой: Угольков не возвращался. –
– Может, он через Спасские прошел? – предположил один из часовых.
– У него туда пропуска нет, – нервно ответил Петин, понимая, что его за это по головке не погладят, хорошо, если только на гауптвахту отправят.
Курсантов в Кремле разместили в казармах, находившихся на месте нынешнего Государственного Кремлёвского дворца. Условия, правда, там были спартанские. Казарменные помещения были плохо оборудованы, плохо отапливались и находились в запущенном состоянии. Не было хозяйственных построек. Питаться приходилось супом с воблой да ржаной кашей. А в караульном помещении на нарах, где спала отдыхающая смена, и вовсе вместо подушек под голову приходилось поначалу подкладывать кирпичи.
Троицкие ворота были круглосуточно закрыты. Для прохода оставлена только калитка. По указанию коменданта Кремля Павла Малькова был выставлен пост у караульного помещения Главного Кремлёвского караула. Вокруг Кремля в две смены действовали усиленные дозоры по три человека в каждой смене. По стенам Кремля регулярно высылались наряды для проверки постов и для общего наблюдения. Внутри Кремля в ночное время было ограничено действие различных пропусков. После 23 часов по территории Кремля могли передвигаться только граждане с удостоверениями: книжкой с чёрной обложкой Совнаркома, билетом Президиума ВЦИК, членским билетом ВЦИК или ночным пропуском, подписанным лично комендантом Кремля. Был такой ночной пропуск и у Петина.
Его смена разводящего в полночь завершилась, он сдал пост представителю 1-й роты, а сам нервно бегал вокруг казармы, надеясь, все же, найти Уголькова. Но все было тщетно. Тогда он выскочил на Красную площадь, стал соображать, где мог бы оказаться Угольков. И тут вспомнил, как незнакомец говорил, что будет ждать родственника возле памятника Минину и Пожарскому. Петин бегом рванул туда, и в темноте едва не наступил на труп. Вскрикнув от неожиданности, он присел на корточки и, убедившись, что это именно Угольков, несколько раз потряс его, чуть не плача, прося вставать, не дурить. Хотел было перетащить его поближе к мавзолею, чтобы смена часовых затем помогла перенести труп в Кремль, но испугался, сообразив, что его самого могут обвинить в убийстве, или, по крайней мере, в соучастии. Лицо покрылось холодным потом. Он снял шапку, прощаясь с товарищем, смахнул с лица пот шапкой и медленно побрел назад.
Делать нечего: придется докладывать караульному начальнику, а тот уже знает, что делать дальше. Когда караульный начальник Перепеко услышал о таком ЧП, он был взбешен: как же так?! Что за разгильдяйство и легкомыслие! Нет, это не легкомыслие, это контрреволюционный поступок: накануне дня рождения Владимира Ильича погиб кремлевский курсант. Да еще прямо на Красной площади!
Перепеко приказал арестовать Петина, а сам тут же доложил начальнику школы Лашуку и принялся звонить в милицию.
В Москве едва забрезжил рассвет, как в дверь квартиры Прошина кто-то начал бешено колотить руками и ногами, одновременно нажимая на кнопку звонка. Первой проснулась жена, Зина, и в испуге толкнула мужа. Тот, наконец-то, после нескольких бессонных ночей крепко спал, поэтому и не сразу понял, что от него хотят.
– Что?! Куда? – спросонья спросил он, садясь на край кровати.
– Кто-то звонит, стучит, Саша!
И только теперь он пришел в себя, и услышал за дверью не только стук, но и чей-то голос, звавший его. Он встал, на ходу натянул штаны, поверх которых была белая исподняя рубаха. На всякий случай, достал из-под подушки револьвер, снял с предохранителя. Подошел к двери, открыл сначала засов, потом опустил цепочку. В приотворенную дверь тут же ворвался голос его заместителя Леонида Фиртича, высокого, щуплого, черноволосого мужчины лет чуть за тридцать. Он снял фуражку, покачал головой.
– Крепко же ты спишь, Семёныч! Я уж думал, не помер ли ты в своей кровати. А то был бы еще один труп.
Прошин впустил Фиртича в прихожую и захлопнул дверь.
– Что значит, еще один?
– Собирайся, машина у подъезда. У нас не просто труп, а самое настоящее ЧП – убит кремлевский курсант прямо на Красной площади.
Пока Прошин собирался Фиртич коротко изложил суть дела.
– Где остальные? – спросил Прошин, натягивая сапоги и надевая фуражку.
– Афоня с криминалистом уже там, а я за тобой поехал.
– Зина, я ушел! – крикнул Прошин и захлопнул дверь квартиры.

7
Прошин пару раз обошел вокруг памятника, внимательно осматривая брусчатку. Еще раз осмотрел труп, взял в руки картонку с буквой У, долго вертел ее в руках. Затем перевернул ее, и увидел в правом нижнем углу две маленькие буквы: бв. Так обычно художники подписывают свои полотна. Но тут – не полотно, да и труп – явно не кистью художника сотворен.
– Что бы это значило, а, Фиртич? Как думаешь?
– Есть две версии. Первая – У, это значит убит. И вторая – фамилия убитого Угольков.
Прошин некоторое время молча размышлял, глядя на труп.
– Вторая версия более подходящая, но что-то мне сдается, что фамилия покойника здесь не при чем. Но что означает вот это «бв»?
Фиртич лишь пожал плечами.
– Нам что делать? Увозить труп, или как? – спросила женщина-врач, стоявшая чуть сбоку возле телеги, запряженной лошадью.
Лошадь периодически фыркала и била копытом по брусчатке.
– Серафим Петрович, что скажете? – Прошин обратился к эксперту-криминалисту, седовласому мужчине с небольшими, аккуратно подстриженными усиками, в сером пальто и шляпе – явно сотрудничавший еще с дореволюционных времен с Московской сыскной полицией, предшественницей Московского уголовного розыска. – Вы все зафиксировали?
– Разумеется, Александр Семёнович! Пока могу сказать, что покойный был убит резким и сильным ударом в сердце острым колющим предметом, возможно, ножом, примерно шесть-семь часов назад. Остальные детали – после вскрытия.
– Понял! Увозите! – кивнул Прошин врачу, та тут же засуетилась, подозвала санитара и возницу, они подняли труп, положили на телегу, санитар прикрыл тело брезентом.
– В морг! – скомандовала врач.
– Кто обнаружил труп? – спросил Прошин.
– Разводящий караула, старший курсант Петин, – ответил Афанасий Микитенко, здоровенный, гладко выбритый, с высоким лбом и коротко стриженный малый.
– Где он сейчас?
– Под арестом, – снова произнес Микитенко и кивком головы указал на стоявших в нескольких шагах от муровцев красноармейцев.
– Разрешите представиться! – Лашук подошел к Прошину. – Начальник школы кремлевских курсантов Пётр Михайлович Лашук. А это товарищ Перепеко, караульный начальник смены, где был разводящим Петин, а одним из караульных убитый Угольков.
– Это я приказал его арестовать, – заговорил Перепеко. – Он нарушил приказ, разрешив после смены караула у поста №1 курсанту отлучиться, вместо того чтобы вместе с ним вернуться на территорию.
– Вы его допрашивали?
– Так, в общих чертах, – неуверенно произнес Лашук.
– Что значит, в общих чертах? Допрашивали или нет?
– По сути дела, нет.
– Понятно! Проводите нас к арестованному, мне нужно его допросить.
– Да, конечно! – Лашук жестом пригласил сыщиков идти. – А ты позаботься, чтобы здесь никаких следов не осталось, – обратился он к Перепеко. – Сам знаешь, что сегодня за день!
– Так точно, товарищ начальник школы.
– Александр Семёнович, я, наверное, тогда откланяюсь, – Серафим Петрович Кузнецов прикуривал папиросу. – У вас своя работа, а у меня своя – поеду в морг.
– Да, да, конечно, Серафим Петрович. Завтра жду вас с результатами вскрытия.
Петин предстал перед муровцами бледный, с растрепанными волосами, руки дрожали – было очень заметно, что курсант очень переживал. Мятая гимнастерка, из-под которой белела исподняя рубаха, была поверх брюк, ботинки были без шнурков.
Прошин сидел за столом караульного начальника. Слева и справа расположились Фиртич с Микитенко. Перепеко находился тут же, но устроился на стуле в углу у окна. Лашук извинился и вышел: его срочно вызвал комендант Кремля Мальков.
– Присаживайтесь, гражданин Петин! – Прошин указал на стул у приставного стола. – Для начала, представлюсь: я – начальник отдела по борьбе с бандитизмом МУРа Прошин.
Петин понимающе кивнул и посмотрел на Прошина исподлобья.
– Меня теперь расстреляют? – дрожащим голосом спросил Петин.
– Для начала нужно выяснить степень вашей вины и причастности к убийству. А там уже, как суд решит… – Афанасий, пиши протокол.
Перепеко тут же взял из лежавшей на краю стола картонной папки несколько листов бумаги и положил перед Микитенко.
– Расскажите по порядку, желательно подробно все с самого начала.
– Можно я… мне воды… В горле пересохло, – попросил Петин.
Прошин посмотрел на Перепеко, тот тут же поднялся, налил из графина в стакан, стоявшие на подоконнике, полстакана воды и протянул Петину. Тот кивнул и взял стакан обеими руками, пил большими глотками, обливаясь из-за дрожавших рук. Поставил пустой стакан на стол, вытер губы тыльной стороной ладони.
– Понимаете, как получилось… Ко мне между разводом подошел наш дворник, Мустафа, сказал, что меня спрашивает какой-то человек, якобы родственник Уголькова из Симбирска… Сам Угольков из Симбирска. Я его спрашиваю, кто этот человек и как он с тобой связался? Мустафа сказал, что он его не знает, а записку с просьбой ему передал какой-то мальчишка-беспризорник… К сожалению, как они проникают на территорию Кремля мимо охраны мы никак понять не можем.
Петин посмотрел на Перепеко, но у того на лице ни один мускул не дрогнул.
– Не отвлекайся, Петин! Продолжай!
– Ну, так вот я и говорю… Я спросил у Мустафы, где этот человек? Он сказал, что у Троицких ворот ждет меня. Мы пошли с ним туда. Человек, действительно, стоял. Держал подмышкой что-то завернутое в белую тряпку…
– В эту, что ли? – Микитенко вынул из своего портфеля тряпку и показал Петину.
Тот всмотрелся и кивнул.
– Похожа! Может быть и она. Я-то ее видел в свернутом виде.
– Где ты ее нашел? – удивился Прошин.
– На месте убийства, Александр Семёныч. Недалеко от памятника.
– Почему мне сразу не доложил?
– Так… я ж не знал, что она принадлежала убийце. Мало ли тряпок валяется. Взял на всякий случай. А не сказал, потому что забыл про нее.
– Ладно! Зафиксируй это тоже как вещдок. Продолжайте, Петин.
– Так вот, я спросил у человека, кто он и почему хочет видеть Уголькова. Он сказал, что родственник, приехал из Симбирска, привез племяннику гостинец от родных и письмо от матери. Я сказал: «Давайте, я передам!». Он отказался. Сказал, что хочет сделать это лично и перекинуться парой слов с родственником. Я сказал, что это невозможно, инструкция и приказ коменданта не позволяют курсантам отлучаться с территории Кремля без нужды. Но он так просил…
Петин закрыл лицо ладонями и так сидел несколько секунд, затем произнес дрожащим голосом:
– Если бы я знал… если бы я только знал.
– Вы рассмотрели его лицо? Как он выглядел?
– Нет! Вы знаете, было уже темно, к тому же козырек фуражки он натянул на самые глаза…
– И у вас это не вызвало подозрений? – спросил Фиртич.
– Хотя бы фигуру описать можете?
– Фигуру? Пожалуй! Роста среднего, плотно сбитый, широкоплечий… Если бы я знал, если бы я знал… – снова повторил Петин и вдруг заплакал.
– Достаточно! Ты все зафиксировал, Афанасий?
– Конечно!
– Прочитайте и распишитесь внизу протокола, Петин.
Тот дрожащей, не читая, поставил подпись и посмотрел на Прошина.
– На сегодня допрос закончен. Уведите его!
Перепеко выглянул в коридор, позвал часового, Петин послушно вышел в коридор.
– А вы, товарищ… как вас?
– Перепеко.
– Да! Найдите мне, товарищ Перепеко, дворника Мустафу.
– Слушаюсь!
Когда Перепеко вышел, Прошин спросил:
– Как вам кажется, мужики, соврал или правду сказал нам гражданин Петин?
– Судя по его состоянию, врать ему не было смысла, – произнес Фиртич.
– Лёня у нас философ, – съязвил Микитенко. – По состоянию человека сразу все определяет.
 – Если ты не согласен, аргументируй свой вывод.
– Та как же я могу с тобой не согласиться, Фиртич, – усмехнулся Микитенко.
–  Вот и я думаю, что врать ему нет смысла. Сейчас допросим дворника, и будет понятнее.
Дворник Мустафа вошел, теребя в руках тюбетейку и кланяясь всем троим милиционерам по очереди.
– Фамилия, имя? – спросил Прошин.
– Гайнулин Мустафа!
Микитенко тут же стал записывать показания дворника.
– Скажи, Гайнулин Мустафа, как звали мальчишку-беспризорника, который принес тебе записку для Петина?
Глаза у дворника сразу забегали, но ответил он совершенно спокойно:
– Почем моя знать? Их много бегает и по Кремлю, и по площади. Для меня они все на одно лицо. Если б это был татарский мальчик, я бы знать его.
– Хочу предупредить тебя, Гайнулин, что за дачу лживых показаний будешь привлечен к уголовной ответственности, как соучастник преступления.
– Мустафа никогда не врет. Он всегда помогает милиции. Можешь узнать, начальник, у коменданта.
– Ты прочитал, что было в записке? – спросил Фиртич.
– Мустафа не знает грамота.
– А как тогда ты понял, что кто-то посторонний просит встречи с разводящим Петиным? – продолжал допытываться Фиртич.
– Так мальчишка и сказал.
– Как зовут того человека, к которому ты привел Петина? – теперь уже снова спросил Прошин.
– Моя не знает? Никогда его не видел.
– Как, хотя бы он выглядел?
– Мустафа видел его только издалека, и в темноте… Рост… Ну, вон, как у тебя, – ткнул он пальцем в сторону Фиртича. – Только плечи – во!
Мустафа сантиметров на двадцать отставил руки от своих плеч. Прошин улыбнулся.
– Хорошо! Распишись в протоколе и можешь идти.
– Мустафа писать не умеет, начальник.
– Ну, хотя бы крестик сможешь поставить? – спросил Микитенко.
– Крестик? Можно! Думаю, аллах меня простит за это.
– Чудак человек! – хмыкнул Микитенко. – Революция отменила всех богов и аллахов!
– Не гневи аллах, шайтан тебя возьми! – испуганно произнес Мустафа, ставя под текстом крестик и тут же направляясь к выходу.
– Да! И пока за пределы Кремля не выходи, – предупредил Прошин. – Ты еще можешь понадобиться.
– Да куда он денется, товарищ милиционер! – произнес Перепеко, едва за дворником закрылась дверь. – Я предупрежу коменданта, он ему пропуск аннулирует.
– Ну что, мужики? – поднялся со стула Прошин. – Едем на Большой Гнездниковский.
В тот день, 22 апреля верующие отмечали Страстную седмицу. И, несмотря на то, что патриарх Тихон уже томился в застенках Лубянки, верующие заходили в церкви и ставили свечки, и слушали литургии священнослужителей о последних днях земной жизни Иисуса Христа.
Не преминул  зайти в тот день в церковь и Сергей Архангельский. Поставил свечку за успех дальнейшей операции.

8
Узнав о происшедшем, утром к Дзержинскому на Лубянку приехали Надежда Константиновна Крупская, вдова Ленина, и его младшая сестра Мария Ильинична Ульянова. Обе в траурных одеждах и с печальными лицами, а в глазах обеих Феликс Эдмундович прочитал, то ли ужасный страх, то ли страшный ужас из-за происшедшего.
Он встретил женщин, прямо у двери в кабинет, обеим пожал руку, обхватив их ладони своими, затем пригласил сесть.   
– Феликс Эдмундович, это что же происходит? – дрожащим голосом спросила Крупская. – Уже несколько лет, как закончилась гражданская война, а людей по-прежнему продолжают убивать? И это в день рождения Владимира Ильича!
– Да еще в самом сердце столицы! – поддержала Крупскую Мария Ильинична. – Такой молоденький мальчик.
– Ради вашей дружбы с Владимиром Ильичом, ради нашей революции, обязательно найдите убийцу! И накажите по всей строгости революционного закона!
– Надежда Константиновна, Мария Ильинична, я сам в шоке от произошедшего! Вот созываю совещание с руководством ГПУ, кремлевского гарнизона и МУРа. Успокойтесь, пожалуйста! Я вам обещаю, что мы обязательно найдем убийцу.
Председатель ОГПУ Феликс Дзержинский созвал срочное совещание. На Лубянку приехали руководители всех подразделений, включая и Московский уголовный розыск, комендант Кремля и его заместитель, начальник Школы кремлевских курсантов имени ВЦИК и начальник Московского гарнизона – ведь речь шла об убийстве красноармейца.
За спиной Дзержинского, на стене висел портрет польской революционерки Розы Люксембург, зверски убитой в Берлине в 1919 году. Возможно, он, таким образом, отдавал дань своей родной Польше, где он родился и жил почти тридцать семь лет, пока его в 1914 году, после начала Первой мировой войны, вместе с другими заключенными варшавской тюрьмы не перевезли в Россию.
Выступление Дзержинского, как и всегда, было жестким, но и эмоциональным.
– Товарищи! То преступление, которое было совершено в ночь накануне дня рождения нашего дорогого Владимира Ильича, это не просто преступление. Это – удар в самое сердце нашего молодого советского государства, покушение на наши достигнутые успехи за годы Советской власти. И оно не должно остаться безнаказанным. Я беру это дело под личный контроль. И запомните, товарищ Николаев, – обратился Дзержинский к начальнику МУРа, – если вы не раскроете его в течение трех суток, ответите своей должностью. Снова поднимают голову замаскировавшиеся под нэпманов контрреволюционные элементы, снова стали появляться подпольные антисоветские организации. Хочу вам напомнить, товарищи, что ОГПУ в последнее время произведены аресты и высылка социально опасных элементов. Всего по сей день арестовано 916 человек, из коих 532 высланы за пределы Москвы в различные места, а остальные будут высланы в ближайшие дни. По категориям высылаемые делятся: 1) торговцев спиртом – 110 человек; 2) шулеров и аферистов – 156 человек; 3) контрабандистов ценностей, валютчиков и пр. – 120 человек; 4) лиц без определенных занятий, занимающихся ростовщичеством и пр., – 453 человека; 5) торговцев кокаином – 24 человека; 6) содержателей притонов – 53 человека. Итого – 916 человек. ОГПУ предупреждает, что в отношении лиц, не имеющих определенных занятий и прибывших в Москву в целях паразитического существования, будет и впредь применяться высылка в отдаленные места республики.
Разгром основных организованных сил контрреволюции в России и новая экономическая политика усилили процесс расслоения в белоэмигрантских кругах. Наряду с крайними «активистскими» элементами, жаждавшими продолжать борьбу с революцией прежними авантюристическими методами, появились группы, пересмотревшие методы борьбы с Советской властью. Но мы должны сделать все возможное, и даже невозможное, чтобы окончательно очистить Москву от всей этой контрреволюционной и буржуазной накипи. И, в первую очередь, эта задача ложится на нас с вами, товарищ Николаев, на ГПУ и на МУР. При этом не забывайте, что времена чрезвычайщины безвозвратно ушли. Мы теперь должны действовать в строгом соответствии с буквой социалистической законности. Но при этом нельзя ни в коем случае расслабляться. Да, мы сбили волну бандитизма. Количество грабежей  за последние два года сократилось в четыре раза, а число убийств уменьшилось на треть. Но это не значит, что на место банд Сабана и Кошелькова не могут прийти другие уголовные элементы. И убийство кремлевского курсанта товарища Уголькова лишнее тому свидетельство! Или нам снова, товарищ Николаев, создавать спецбригаду по борьбе с бандитскими группировками.
– Товарищ Дзержинский, поймать убийцу или убийц кремлевского курсанта – дело чести Московского уголовного розыска.
– Надеюсь, что это так, а не просто бросание высоких слов!

Начальник МУРа Иван Николаевич Николаев вернулся в МУР, на Большой Гнездниковский в сильном раздражении, тут же пригласил в свой кабинет всех своих заместителей и начальников отделов.
В начале двадцатых годов в МУРе было шесть территориальных районных отделений. Седьмое носило название губернского, и занималось преступлениями, совершенными в области. Восьмое отделение именовалось железнодорожным. Кроме того, в состав МУРа входили: отряд по борьбе с карманными кражами, стол приводов, питомник служебного собаководства, тюрьма и телеграф.
Но во всех отделениях и отделах произошли сокращения. Людей не хватало. В том числе и в отделе по борьбе с бандитизмом, который возглавлял Прошин. Самые ценные кадры, лучших бойцов сыскного дела перевели в Петроград, где, в отличие от Москвы, жестокие банды убийц и грабителей еще продолжали терроризировать город.
– Как у тебя дела с убийством на Красной площади, Прошин? – резко спросил Николаев.
– Допрошены все свидетели преступления, Иван Николаевич. Получены данные вскрытия Уголькова. Курсант убит одним резким сильным ударом в самое сердце ножом, по всей видимости, финкой. Смерть наступила мгновенно. 
– Подозреваемый есть?
– Есть только его описание, и то очень предположительное – примерный рост, широкие плечи. Лица его никто не видел. Было темно и он, к тому же, прикрывал лицо козырьком кепки.
– С буквой У разобрались?
– Есть только версии, которые мне не очень нравятся, – покачал головой Прошин.
– Имей в виду, Прошин: товарищ Дзержинский дал на расследование убийства всего трое суток и взял его под личный контроль.
– Это невозможно, Иван Николаевич, – снова покачал головой Прошин. – У нас нет абсолютно никаких зацепок…
– Я все сказал, Прошин! – перебил его Николаев. – На карту поставлено мое место начальника МУРа.
– У меня людей мало… – снова возразил Прошин, и снова Николаев не дал ему договорить.
– Бери, сколько тебе надо людей из других отделов, – Николаев обвел глазами присутствующих, все понимающе кивнули. – И докладывай мне немедленно обо всем, что нароешь!
– Слушаюсь!
– Всё! Совещание закончилось. Идите, работайте!

9
Как ни старались власти скрыть преступление, слухи о нем почти сразу начали гулять по Москве. Когда они дошли до Антонова, он побледнел: догадался, кто это сделал. И когда в тот день он появился на заводе, весь день был не в своей тарелке. На вопросы отвечал невпопад, инструменты падали из его рук.
Токарный станок, установленный пару часов назад, заканчивали налаживать два инженера – вернувшийся из Америки, где он работал на заводе Генри Форда, Роман Низовцев, и Николай Антонов. При этом, Антонов о чем-то задумался и рука его едва не задела крутящийся барабан станка.
– Антонов, ты заснул, что ли? – напарник в последний момент едва успел оттолкнуть Антонова. И лишь после этого тот пришел в себя.
– Прости, Роман. Плохо себя чувствую. Ночью почти не спал.
– Жена, что ль, мучила? – засмеялся Низовцев.
– Да! В смысле, нет, не поэтому.
– Да ладно тебе оправдываться! Дело же житейское, семейное.
В этот момент к станку подошел токарь, которому предстояло уже на практике проверить работу станка. Он принес с собой стальную болванку и набор резцов.
– Уже можно? – спросил он, глядя на станок восхищенными глазами и похлопывая его по чистеньким пока еще станине, барабану и тискам.
– Ну, давай, Васин, пробуй, – произнес Антонов.
Но пока он прилаживал резец, вставлял в барабан и зажимал болванку, в цеху показалась фигура директора завода Королёва в сопровождении главного инженера и представителя шведского завода-изготовителя.
– Ну-ка, погоди, Васин, пока не включай. Директор, кажется, к нам идет.
Все компания и в самом деле направлялась именно к ним. Шведский представитель хотел лично убедиться, что станок установлен и налажен правильно, и что на самом станке никаких дефектов не обнаружено.
– Здравствуйте, товарищи! – директор лично поздоровался с двумя инженерами и токарем за руку. То же самое сделали и главный инженер со шведом.
– Я так понимаю, станок готов к запуску?
– Так точно, Георгий Никитич! Вот как раз хотели включить для проверки.
– Очень хорошо! Вот господин Нильссон, я думаю, вы уже с ним знакомы, товарищи, хочет лично убедиться, что все работает нормально.
– Так никто и не возражает, – улыбнулся Низовцев. – Включай, Васин!
Васин нажал на кнопку, станок мерно загудел, барабан закрутился, тиски пробежались по салазкам станины.
– Воду не забыл залить для охлаждения? – поинтересовался у токаря главный инженер.
– Обижаете, товарищ Рыбин. Мы ж не первый день замужем.
– Ну, ну! Не обижайся! – главный инженер похлопал по плечу токаря.
И вот уже стружка аккуратно посыпалась в поддон. Все отошли немного подальше, чтобы их ненароком не зацепила отлетевшая стружка. Они стояли несколько минут, пока болванка под натиском резца не превратилась в нужную деталь. Васин остановил станок, взял штангенциркуль, измерил то, что получилось.
– Gut! – явно довольный, улыбаясь, произнес швед и также похлопал токаря по спине. И дальше по-немецки обратился к главному инженеру. – Хочу проверить фрезерный цех. И будет достаточно.
Рыбин ответил шведу по-немецки и посмотрел на директора.
– Георгий Никитич, просит сводить его в фрезерный цех.
– Отчего ж не сводить? Своди! А я пока тут с товарищами покалякаю.
Рыбин с Нильссоном ушли, а Королёв обратился к Низовцеву.
– Ты, Низовцев, вроде у Форда работал?
– Работал, Георгий Никитич! Два с лишним года на проклятого капиталиста горбатился.
– Ну, так уж и горбатился! – засмеялся Королёв. – Зарплату-то, небось, капиталист хорошую платил?
– На зарплату обижаться не пристало, вы правы. Но потом он практически во всех цехах стал конвейер внедрять и пошли увольнения.
– Вот как раз про конвейер и хотел у тебя узнать. Скажи, Низовцев, мы могли бы у себя на заводе такой же конвейер запустить?.. Не сразу, конечно! Нужно сначала завод на ноги поставить.
 Низовцев ненадолго задумался. Потом с каким-то сомнением произнес:
– Вообще-то это сложно, Георгий Никитич. Думаю, что консультация у Генри Форда необходима для этого.
– Можно и ближе консультантов найти, – возразил Антонов. Увидев на себе вопросительный взгляд директора, уточнил:
– Правда, для этого придется ехать на поклон к господину Даймлеру в Германию.
– Ну что же! В самом деле, выход. С немцами у нас сейчас связи налаживаются.
Но подошедший главный конструктор завода Ципулин слегка остудил порыв инженеров и директора.
– Я думаю, товарищи, нам сейчас важнее довести до ума то, что мы имеем от итальянцев. Надо досконально изучить не только полторы сотни итальянских чертежей, но и те пятьсот тринадцать, изготовленных прежде уже на нашем заводе.
– Разберемся, Владимир Иванович! – заверил Низовцев. – А ежели в чертежах не разберемся, разберем FIAT 17 Ter. Благо, для этого и в Италию ехать не надо – в цеху два экземпляра имеются.
– Я вам разберу, товарищ Низовцев! – пригрозил инженеру кулаком Королёв. – Головой кумекай, коли ты инженер.
– Я, кстати, предлагаю, Владимир Иванович, внести некоторые изменения в фиатовский проект, – предложил Антонов.
– Ну-ка! Это интересно! – Ципулин подошел к Антонову, развернувшему на верстаке чертеж.
К столу тут же подошли и Королёв с Низовцевым.
– Вот, товарищи, смотрите! – Антонов водил пальцем по чертежу. – Я предлагаю увеличить площадь радиатора, чтобы компенсировать уменьшение диаметра маховика, служащего вентилятором, и таким образом исключить перегрев. А вследствие увеличения площади радиатора нужно изменить форму капота и упростить конструкцию затворов его боковин.
Все склонились к чертежу, несколько минут изучали его, Ципулин покачал головой.
– Это стоит внимательно изучить. В этом есть рациональное зерно. Я могу взять чертеж, товарищ Антонов?
– Разумеется!
– А я предлагаю еще изучить опыт французов, – не захотел отставать от Антонова и Низовцев, – которые еще три года назад на своем «ситроене» стали вместо деревянных спиц в колесах вставлять более долговечные штампованные дисковые.
– Да, но при этом увеличится и вес колеса, – возразил Ципулин.
– Ну, да! Килограмма на два, думаю, увеличится. Но я не думаю, что это сильно скажется на общем весе авто. 
– Но ведь это не очень эстетично будет выглядеть.
– Зато долговечнее.
Тут в спор вмешался директор.
– Товарищи! Вы не особо распаляйтесь в своих мечтах. Не забывайте, что нам нужно сдать первый экземпляр АМО-Ф15 к 1 ноября, а всю предсерийную партию в десять машин Совнарком  хочет увидеть на демонстрации 7 ноября.

10
Начальник Московского уголовного розыска Николаев собрал у себя в кабинете отдел Прошина. По лицу Николаева было видно, что он явно чем-то либо раздражен, либо сильно недоволен. Смотрел исподлобья, как все рассаживались, затем поднял глаза на Прошина.
– Чем порадуешь, Прошин? Что по делу Уголькова.
– Да пока особо порадовать нечем, Иван Николаевич.
– Ты мне это… Ты думай, что говоришь. Мне только что снова звонил Дзержинский. Напомнил, что назначенный им контрольный срок заканчивается завтра. Мне что ему завтра докладывать?
– Феликс Эдмундович у нас, конечно, «железный», ему можно любой срок устанавливать, а мы все здесь живые люди и делаем все, что в наших силах, а что не в наших силах – сделать не можем, – огрызнулся Прошин. – Так можете ему и доложить.
Как ни странно, Николаев после этого одергивания подчиненным сразу успокоился, взял в руки карандаш, стал поигрывать им между пальцами.
– Ладно, Александр Семёныч. Докладывай по существу.
– А если по существу, то появилась новая версия, но пока еще не проверенная.
– Это уже интереснее.
– Микитенко нашел неожиданного свидетеля – ночного сторожа ГУМа.
– Что значит, неожиданного?
– Разреши, Семёныч, я сам доложу? – попросил Микитенко.
– Давай! – кивнул Прошин.
– Я по заданию Семёныча в очередной раз пошел на Красную площадь. Надо было поговорить со строителями мавзолея. Мало ли, вдруг кто-то из них в ту ночь задержался на стройке и мог увидеть момент убийства. Нашел, кто в ту ночь точно работал, но ни один из них не задерживался дольше положенного. Тогда я еще раз прошелся между памятником и Лобным местом. Мало ли!.. И в этот момент ко мне подошел один пожилой мужчина. Спросил, не из милиции ли я. Да, говорю, я из МУРа, расследуем убийство кремлевского курсанта. А он мне: вы знаете, я в ту ночь как раз дежурил и могу вам сказать, что, к сожалению, сам момент убийства не видел. Но зато видел, как один человек долго, наверное, несколько часов стоял у стены ГУМа, прижавшись. Как раз напротив памятника. Я еще удивился, говорит, как он не замерз. А потом, когда я заметил, что какой-то человек убегает от памятника, а на брусчатке кто-то или что-то лежит, этот человек, который прижимался к стене, вдруг подошел к лежащему, склонился над ним, а через некоторое время, поднялся и ушел. И вы знаете, говорит, ушел в противоположную от того, первого, сторону. Лица его он не разглядел – слишком темно было, да и видел он его со спины.
– Почему он сразу не вызвал милицию? – спросил Николаев.
– Я у него то же самое спросил, Иван Николаевич. А он ответил, что тот, второй, подошел уже явно к покойнику. А сам момент убийства, как уже сказал, сторож не видел. И даже не сразу решился покинуть охраняемое помещение и пойти на площадь, выяснить, что произошло. Он и позвонил потом дежурному.
– А дежурный не догадался спросить, имя звонившего, – добавил Фиртич.
– Нда! С этим у наших милиционеров пока проблемы, – произнес Николаев. – Итак, что мы имеем на данный момент?
– А на данный момент мы имеем еще одну версию, которую, впрочем, надо проверять: убийцу кто-то страховал. Значит, убийца – не одиночка! – сказал Прошин.
– Опять заговор контры вырисовывается? – резюмировал Николаев.
– Ну, это, все же, пока только предположение, Иван Николаевич.
– Предположение – не предположение, но согласись, Прошин, не будет же человек просто так ночью стоять на улице и прятаться несколько часов, чтобы потому просто дождаться, пока жертву не убьют, а затем спокойно уйти.
– Согласен! Но это еще не все, Иван Николаевич.
– Что еще?
– Мы телеграфировали в Симбирск и попросили местных товарищей, чтобы они проверили, может кто-то из родственников Уголькова отлучался из города или из губернии. Нам ответили, что никто из родственников в последнее время никуда не ездил, тем более в Москву. Больше того, они о гибели своего родственника только от нас и узнали.  Таким образом, версия о родственнике отпадает, а значит, убийство кремлевского курсанта было спланировано и совершено специально в день рождения вождя.
– А что с буквенными знаками? У – бв. Есть какие-то версии?
– Я остаюсь при мнении, что «У» – фамилия убитого, – ответил Прошин.
– Ну да! – хмыкнул Николаев. – А «бв», в таком случае, автограф убийцы.
Фиртич и Микитенко хохотнули. Впрочем, Фиртич тут же серьезно добавил:
– А вообще, Иван Николаевич, у меня есть ощущение, что с раскрытием этого убийства у нас большие проблемы.
– Спасибо, Фиртич, успокоил, – усмехнулся Николаев. – Мне так и доложить Дзержинскому?
– Как там, у Максима Горького в пьесе «На дне»: «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь».

11
В конце апреля Совет народных комиссаров решил, что пора навести порядок в вооруженных силах. Для чего была назначена специальная комиссия под председательством члена коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции СССР Сергея Ивановича Гусева для проведения инспекции Красной Армии. Кроме того, Гусев также возглавлял Военно-историческую комиссию по изучению опыта мировой и Гражданской войн при РВС СССР. Его заместителем был назначен заместитель председателя Реввоенсовета СССР  и наркома по военным и морским делам, и одновременно начальник штаба Красной Армии и начальник Военной академии РККА Михаил Васильевич Фрунзе.
Фрунзе же привлек к инспектированию некоторых преподавателей Военной академии, кадровых высших офицеров, так называемых военных специалистов, в качестве такового в комиссии оказался и бывший полковник царской армии Александр Павлович Золотов.
С одной стороны, в душе он порадовался, что в Красной Армии творится настоящий бардак, что и подтвердила комиссия.
– Представляешь, Софочка, чего мы там только не насмотрелись, – рассказывал за ужином Золотов супруге. – Даже Гусев с Фрунзе вынуждены были признать, что Красная Армия недееспособна, текучесть кадров в армии приняла небывалые размеры, а Реввоенсовет и Штаб РККА не приняли серьезных мер для борьбы с этим злом. Да и состояние общего руководства вооруженными силами страны просто неудовлетворительно! Я думаю, что сейчас эта армия является всего лишь скелетом регулярной армии, но самым слабым ее местом является, прежде всего, низкий уровень образования её командного состава. И кто определил это, конечно, не без нашей, в том числе, и моей помощи? Кто возглавляет комиссию? Один еврей, сын учителя, другой молдаванин, сын мещанина, не имеющие никакого военного образования! А мы, русские, кадровые офицеры, теперь у них на подхвате!
– Боже, до чего докатилась Россия! – вздохнула София Алексеевна.
– Впрочем, и переворот в семнадцатом, тоже совершили евреи. Не думал я тогда, что придется идти к ним в услужение. Эх, где вы, барон Врангель, генералы Кутепов и Миллер? Сейчас в самый раз напасть бы! Завтра может быть поздно.
– Почему, поздно, дорогой?
– Этот Фрунзе серьезно взялся за реформу. Он собирается обновить личный состав руководящих органов, усилить в них коммунистическую прослойку, можно подумать, что беспартийные могут хуже командовать, – усмехнулся Золотов. – Но меня обеспокоило другое, Софочка. – Комиссия приняла решение устранить из военного ведомства все непригодные, бесполезные элементы. И прав, тысячу раз прав этот самоучка-военачальник Фрунзе, когда на Комиссии сказал, что при таком положении ясно, что постоянной армии в истинном смысле этого слова, то есть достаточной вооруженной силы, готовой принять на себя удар врага, у нас нет. У нас есть только кадры, только остов будущей армии, да и то недостаточно сильный. 
– И что же здесь плохого? – не поняла жена.
– Дело в том, дорогая, что после этого могут взяться за нас, военспецов. Мол, они уже свое дело сделали, привели армию в порядок…
И это то другое, что его беспокоило.
– Но ничего! Я еще не сказал своего последнего слова!
Он ненадолго задумался, молча поглощая пищу, затем, вытерев рот салфеткой и наливая себе в бокал вино, спросил:
– Сергей Васильевич не заходил в эти дни?
– Был два дня назад. Спрашивал, когда ты вернешься и рассказал кое-что интересное о случае на Красной площади. Да, и еще: он получил сообщение, что скоро приедет курьер от князя.
– Вот это на самом деле кое-что интересное! – задумчиво усмехнулся Золотов. – Пригласи его завтра, Софочка, к ужину, часикам к восьми.
– Хорошо!

12
Давка «Модная одежды» Нины Корочки на Ильинке имела «второе дно», которое приносило хозяйке намного больший доход, нежели собственно лавка. Небольшой двухэтажный особняк, бывший доходный дом одного из дореволюционных купцов имел несколько входов/выходов. Главный – тот самый, который выходил на улицу фасадом, с большими высокими окнами в стиле модерн, и большим залом, как раз и занимала модная лавка. Иногда там за прилавком стояла сама хозяйка, но, в основном, она передоверяла это своим помощникам – Елене Буре и Константину Фатину, который, к тому же, был еще и великолепным портным, который иногда, по просьбе клиентов, мог что-то изменить в модели одежды, что-то добавить, что-то посоветовать. Впрочем, основное его место работы после открытия Дома моды, было именно там, а в «Модную одежду» он заглядывал лишь изредка, да и то по просьбе Корочки.
Сама же Корочка после пяти вечера уходила в другую часть здания, вход в которую был со двора, а лестница сразу вела на второй этаж.  Там она содержала бордель для обслуживания важных клиентов. Туда нередко заглядывали нувориши-нэпманы, советские и профсоюзные служащие нерядового состава, партийные деятели, бывали даже красные командиры и милиционеры, ну и, разумеется, представители богемы – художники, поэты, писатели, которых тогда расплодилось немало. Конечно же, среди дам легкого поведения этого заведения было и немало милицейских и чекистских осведомителей. У нее развлекали клиентов даже некоторые модели из Дома моды Ламановой.
Впрочем, и у самой хозяйки заведения был здесь свой интерес, но интерес совершенно противоположный.
Корочка в задумчивости сидела в кресле у камина в небольшой гостиной. На столике из черного дерева перед ней стояла бутылка элитного красного грузинского вина «Телиани», и Корочка медленно, наслаждаясь тонким нежным ароматом букета фиалки, мелкими глотками пила из наполовину заполненного бокала. Рядом потрескивали поленья в небольшом камине. В гостиной было немного прохладно, и Корочка накинула поверх платья белую шерстяную шаль. Она снова взяла в руки первый номер нового советского журнала «Мода», не без удовольствия листала, останавливалась на страницах с фотографиями моделей. 
Неожиданно дверь отворилась, и в комнату вошел Серж Архангельский.
– Здравствуй, Нина!
От неожиданности Корочка вздрогнула и повернула голову в сторону гостя.
– Серж? Как ты сюда вошел?
– Через дверь, разумеется! – он улыбнулся, подошел к хозяйке и поцеловал тыльную сторону ее ладони.
– Я понимаю, что через дверь! Просто я просила никого ко мне без разрешения не пускать.
– Ну, ты же знаешь мои способности, Нина, – Архангельский, не дожидаясь приглашения сел в соседнее кресло. – Я могу даже между струйками дождя незаметно пройти.
Теперь уже улыбнулась Корочка.
– Хотела бы я на это посмотреть… Вина хочешь?
Архангельский глянул на этикетку и покачал головой.
– Ты же знаешь, я грузинские не люблю.
– Извини, водки у меня нет, могу только крюшон предложить.
– От крюшона, пожалуй, не откажусь.
Корочка встала, подошла к барному шкафу, где стоял холодильный ларец с несколькими бутылками разных напитков. Взяла бутылку крюшона, открыла ее, налила напиток в хрустальную крюшонницу, бросила квадратик льда, вручила ее Архангельскому. Тот потянул ноздрями аромат, довольно кивнул головой, сделал глоток и поставил крюшонницу на столик.
 – Как с клиентурой, Нина? Не убывает? Девочки справляются?
– Уже с трудом справляются. Не убывает, ха! Чуть ли не ежедневно все новые приходят. Я уже дала команду, чтобы охранники далеко не всех пропускали.
– Муж девчонками не пользуется?
– Смеешься, да? – Корочка состроила недовольную гримасу. – Считаешь, что я не смогу удовлетворить его?
– Ничуть не сомневаюсь!
Архангельский откинулся на спинку кресла, сделал еще пару глотков, поставил крюшонницу на стол. Некоторое время смотрел на Корочку, та в это время допивала очередной бокал вина. Наконец, вынул из кармана полувоенного френча небольшое фото, положил его на стол лицом к Корочке.
– Тебе это лицо знакомо?
Корочка взяла фото в руки, взглянула на него и тут же вернула Архангельскому. Архангельский правильно ее понял, спрятал фото в тот же карман.
– Этот клиент часто у тебя бывает?
– Бронштейн Лазарь Моисеевич. Заходит! Минимум пару раз в неделю.
– Его обслуживает одна и та же девица, или он их меняет?
– Нет! Альбина Сысоева, большегрудая блондинка, и только она. Он заранее предупреждает меня, когда придет и просит в тот день Альбину не занимать.
 – Когда он собирается прийти в следующий раз?
– Послезавтра к девяти вечера.
– Отлично! Пришлешь к нему моего человечка.
Корочка недовольно поморщилась.
– А если он взбрыкнет, откажется?
– Придумай что-нибудь! Заболела Альбина, тиф у нее…
– Тьфу, тьфу, тьфу! – Корочка трижды сплюнула через левое плечо. – Испугать всю мою клиентуру хочешь? Если услышат, что у меня здесь тиф…
– Хорошо, пусть не тиф, – улыбнулся Архангельский. – Придумай что-нибудь другое. Ну, не мне тебя в этом деле наставлять. Скажи, что у тебя появилась новенькая девочка, которая ничуть не уступает Альбине… А ее вообще в тот день убери, чтобы, не дай бог, они с ним случайно не пересеклись.
– Серж, умоляю тебя, только без крови.
– Как ты могла о таком подумать, Нина? Ему всего лишь в бокал подсыплют снотворное.
– Хорошо! Завтра я тебе все уточню.
– Договорились! – Архангельский встал, снова приложился к руке Нины Корочки и направился к двери. Но вдруг остановился.
– Да, скажи мне, пожалуйста, как там у тебя с Антоновой?
– С Анечкой? Знаешь, Серж, она просто глина – из нее можно вылепить любой сосуд. Она такая и на курсах была. Я думала, она хотя бы немного повзрослела от такой жизни. Но ничуть не бывало!
– Часто с ней встречаешься?
– Так я ж ее пристраиваю в Дом моды к Ламановой, – она взяла журнал «Мода» и помахала им. – В театр с ней ходила.
– Это хорошо, что пристраиваешь. Как-нибудь пригласи меня на показ мод, хочу на нее посмотреть.
– Да без проблем! А ты, кстати, сам не хочешь развлечься с девочками?
– Как-нибудь в другой раз.

13
Как и предполагала Корочка, Бронштейн потребовал, чтобы его обслужила исключительно Альбина Сысоева.
– К моему, и к вашему огорчению, Лазарь Моисеевич, Альбиночка сегодня обслужить вас не сможет.
– Что значит – не сможет? – повысил голос Бронштейн. – Я же вас заранее предупредил, Нина Борисовна, что я приду сегодня.
– Предупреждали, верно! Но женскую природу еще никому не удавалось победить.
– В каком смысле?
– Понимаете, Лазарь Моисеевич, – Корочка слегка покраснела. – У Альбиночки месячные начались и весьма обильное кровотечение, вследствие чего она чувствует себя неважно. Я ее даже домой отпустила.
Бронштейн застыл в недоумении, не сразу сообразив, о чем идет речь. Наконец, понял, но от этого еще больше разволновался. Сел в кресло, пощипывая свою небольшую бородку – такую же, как у его однофамильца Троцкого.
– Какая печаль. А я так настроился сегодня… Что же делать?
– Да вы не волнуйтесь, Лазарь Моисеевич. Я для вас нашла прекрасную замену. Девочка – что надо. И скажу вам по секрету, – Корочка даже голос понизила, – немного похожа на Альбину.
Бронштейн перестал пощипывать бородку, посмотрел в упор на хозяйку борделя. После некоторой паузы нерешительно произнес.
– Взглянуть бы на нее прежде хотелось бы.
– Конечно, Лазарь Моисеевич! Не кота ведь в мешке предлагаю.
Бронштейн захохотал, погрозил Корочке пальцем.
– Тоже скажет – кота! Кошечку! Кошечку!
Корочка встала с кресла, подошла к двери гостиной, чуть приоткрыла ее, позвала:
– Вера! Зайди!
Почти сразу в комнату вошла пышнотелая, большегрудая блондинка в коротком красном платье с короткими рукавами, выставляя напоказ чуть пухловатые, но стройные ноги. Губы небольшие, тонкие, прихваченные алой помадой. Повела выщипанными бровями. Бронштейн окинул ее изучающим, придирчивым взором. Действительно, немного похожа на Альбину, такое же круглое лицо и чуть вздернутый небольшой носик и прическа, как у актрисы Веры Холодной. Кстати, и имя такое же – Вера. Он несколько раз почмокал губами и перевел взгляд на Корочку. Та правильно поняла его.
– Иди, Вера, в третий кабинет. Через пару минут подойдет и Лазарь Моисеевич.
Когда они остались одни, Бронштейн удивленно спросил:
– Почему в третий? Мы же всегда с Альбиной в пятом были.
– В пятом клиент задержался дольше обычного, и его еще не успели убрать. Там был некий поэт, не запомнила его имя, а у богемы, сами знаете, понятие времени отсутствует напрочь.
– Да уж! – согласился Бронштейн и пошел в назначенный третий номер.
А располагался он как раз возле двери, ведущей к черному ходу.
Вера уже ждала его, лежа в постели и, как говорится, готовая к употреблению. На столике справа от широкой кровати стоял поднос с откупоренной бутылкой игристого Абрау-Дюрсо и уже разлитого в два фужера.  Бронштейн закрыл дверь на ключ, снял пиджак, повесил его на плечики в шкаф, стал расстегивать косоворотку. Но вдруг повернулся к Вере.
– Ну-ка, встань! Хочу взглянуть на тебя, так сказать, в естественном виде.
Вера послушно поднялась с постели, но тут же взяла в руки оба фужера и подошла к клиенту, протянула ему один. Пока она шла, Бронштейн рассматривал его и снова почмокал губами несколько раз.
– Давайте выпьем, Лазарь Моисеевич! Как говорится, за знакомство. И чтобы эта встреча не стала для нас последней.
Бронштейн улыбнулся, взял фужер, а свободной рукой ласково пошлепал ее по щеке.
– А ты тоже вроде ничего!
Он залпом осушил фужер, поставил его на стол и продолжил снимать с себя одежду. Наконец, оголился и плюхнул в кровать свое волосатое и слегка толстоватое тело, тут же уткнув лицо между грудями барышни. Вера засмеялась и похлопала его по спине. Он зарычал от удовольствия, стал ползать по ее телу, прикладываясь губами к разным его частям, идя сверху вниз, таким образом, заводя себя.
Наконец, начал делать то, ради чего он сюда и пришел. Но спустя короткое время вдруг почувствовал, что его организм начал слабеть. Сделав еще несколько движений, он откинулся на спину и, повернув голову в сторону Веры, попросил:
– Расскажи немного о себе!
Вера почувствовала, что снотворное начинало свое действие. Глаза его стали слипаться и он прилагал немалые усилия, чтобы разлепить их.
– Да что рассказывать-то! Я в Москву из деревни приехала. Перед войной. Замуж вышла в пятнадцатом, но мужа вскоре забрали на фронт и он где-то сгинул в херсонской степи…
Она еще некоторое время говорила немного томным голосом, и оно подействовало на Бронштейна, так же, как и снотворное. Когда Вера поняла, что клиент заснул, она несколько раз пнула его в бок, проверяя, но он не пошевелился, продолжал сопеть и похрапывать. Тогда Вера встала, быстро оделась, вышла в коридор, открыла дверь на черную лестницу, впустила Плехова, который тут же прошмыгнул в номер. Сделав свое дело, она прошла в гостиную, где сидела в ожидании Корочка.
– Клиент готов! Мне здесь больше делать нечего.
– Хорошо! Но если станет трудно с деньгами, приходи, работа здесь всегда найдется.
– Ха-ха! Как-нибудь обойдусь.
Вера пошла на выход, а Корочка поспешила в третий номер. Там Плехов пытался одеть спящего.
– Здоровый боров! Не думал, что так быстро на него подействует.
– Чем вы его опоили? – помогая Плехову одевать Бронштейна, поинтересовалась Корочка.
– Да барбитал в вине размешали всего-навсего. Пару часов еще поспит. А нам больше и не надо.
Корочка не стала интересоваться дальнейшими действиями Плехова. Ей и так все было понятно. Наконец, они поставили Бронштейна на ноги. Точнее, прислонили его к стене, и Плехов подставил под спящего спину. Корочка, придерживая Бронштейна, открывала двери: сначала из кабинета в коридор, затем из коридора в черный ход.
– Донесешь его?
– Там, у входа меня Серж ожидает.
Корочка сбежала по ступенькам первой, открыла ключом входную дверь. Тут же в помещение хлынул прохладный ветер. Сидевший до этого за рулем в машине Архангельский, подбежал к зданию, помог донести Бронштейна до машины.  Мотор все это время работал. Корочка не стала дожидаться дальнейших действий, быстро закрыла дверь на ключ, прислонилась к ней спиной и перекрестилась.
Поднявшись наверх, она заглянула в третий номер. Увидела висевший на плечиках пиджак Бронштейна, взяла его, обыскала карманы. Вытащила портсигар и кошелек. Кошелек оказался туго набитый новенькими купюрами. Пересчитав деньги, Корочка положила в свой карман, а кошелек снова вернула во внутренний карман пиджака. Когда же открыла серебряный портсигар, увидела, что в нем остался еще с десяток папирос «Герцеговина Флор».
– Недурной вкус у наших наркомовцев, – хмыкнула она и сунула портсигар в другой карман платья.
Свернула в рулон пиджак, затем прошла в гостиную, бросила его в камин, пламя моментально подхватило подарок.
Тем временем, тело Бронштейна оказалось на заднем сиденье, Архангельский снова сел за руль и тут же нажал на педаль газа.
Ехать было совсем недалеко: Старая площадь – вот она. А «форд» ехал легко и бесшумно. Домчав до нужного места, Архангельский затормозил. Но получилось несколько резковато, и Бронштейн, стукнувшись головой о переднее сиденье, открыл глаза и приподнял голову.
– Где я? Кто вы?
– Друзья!
– Какие друзья? Куда вы меня привезли? – Бронштейн повысил голос.
– Заткни ему рот, – приказал Архангельский, помогая Плехову вытащить Бронштейна из авто.
Плехов резко пнул Бронштейна в пах. Тот застонал и перестал сопротивляться. Его вытащили на площадь рядом со зданием наркомата земледелия. Полная ночная тьма им сильно помогала. Площадь была пустынна, фонари не горели.
И все же действие барбитала еще продолжалось и после тычка Плехова, Бронштейн снова окунулся в царство Морфея. Его бросили спиной на брусчатку, Плехов оглянулся по сторонам.
– Все чисто! Делай свое дело! – тихо произнес Архангельский.
Плехову дважды говорить на надо. Он вынул из кармана складной финский нож и воткнул его в самое сердце Бронштейна, тот даже вздрогнул, из груди и уголка рта потекла кровь.
– Свободен! – так же тихо сказал Архангельский.
Плехов кивнул и молча удалился.
Архангельский подождал пару минут, достал из-за пояса картонку с большой красной буквой «Б» на лицевой стороне, и маленькими «бв» на обороте, сунул ее за лацкан пальто. Оглянулся вокруг и вернулся к своему авто.
А к пасхальной заутрене Архангельский пришел в кафедральный собор святых Петра и Павла в Китай-городе, и поставил свечку.

14
К 1 мая были завершены все основные работы по сооружению окрашенного в оливковый цвет мавзолея, вокруг которого был разбит небольшой сквер, обнесенный чугунной решёткой. Но из-за продолжавшихся работ бальзамирования мавзолей оставался закрытым вплоть до 1 августа.
Усыпальницу окружал шестиугольный сквер с низкой железной оградой. Дубовые доски нижнего яруса мавзолея, стоявшие строгой вертикальной шеренгой, представляли собой словно нерушимую стену. Они были сшиты фигурными коваными гвоздями, шляпки которых, как заклепки на броне, выступали над деревом и скупо, но выразительно лишний раз подчеркивали монументальность здания. Ступени усыпальницы были обшиты, наоборот, горизонтальными досками, что придавало зданию легкость. Тяги, двери и колонны венчающего портика были из черного дуба, цвет которого выражал идею траура и скорби.
В Советском Союзе праздник 1 мая необычайно политизировали и идеологизировали. А между тем, корни Первомая уходят глубоко в прошлое, и имеют двухтысячелетнюю историю.
Самые ранние майские праздники отмечались еще в Древнем Риме. 27 апреля начинался праздник Флоралии, посвященный богине весны Флоре. Этот праздник, по легенде, был введен еще полумифическим царем сабинян Титом Тацием во времена Ромула. Флоралии длились шесть дней и заканчивались 3 мая. Празднования характеризовались крайне распущенным характером.
Но этот римский праздник перекликался с кельтским праздником костров Beltane, который праздновался как раз 1 мая. Праздник отмечал середину пути между весенним равноденствием и летним солнцестоянием. Beltane отмечался в Ирландии, Шотландии и на острове Мэн.
В Россию же празднование Первомая пришло в эпоху Петра Первого.
В начале XVIII века поселенцы Немецкой слободы в Москве обратились к молодому царю с просьбой узаконить для них праздник Первомая и выделить для этого подходящее место. Пётр пошел им навстречу – Немецкая слобода тогда была его любимым местом пребывания. Там жили и его ближайшие друзья и сподвижники, такие, к примеру, как Франц Лефорт или Патрик Гордон, и его любовница Анна Монс.
Пётр поначалу отвел им рощу за Семёновской заставой, где собирались практически все жители Немецкой слободы, в разных местах Семёновской рощи играли музыканты. Гулянье проводилось в любую погоду, даже дождь не служил помехой. Сам царь, если находился в это время в Москве, непременно посещал праздник вместе со своим семейством.
Позднее первомайское гулянье перенесли в Сокольники. Москвичам, которые собирались поглазеть на немецкие станы, так понравилось первомайское веселье, что вскоре они сами с удовольствием к нему присоединились. В этот день устраивали гулянья и в Марьиной роще, но Сокольники пользовались у горожан особенной любовью. День 1 мая стал в Москве одним из самых популярных праздников, объединивших все сословия. В цикле М. Н. Загоскина «Москва и москвичи» одна из глав так и называлась «Первое мая». Герой рассказа, выглянув утром 1 мая в окно, изумился небывалой пустоте московских улиц: «Вот с полчаса, как живой души не видно на улице...» «Да кому быть, сударь, — вся Москва в Сокольниках», — ответил слуга.
И в самом деле, разряженные горожане, семьями и поодиночке, кто в экипаже, кто пешком, отправлялись в рощу на весь день с самоварами и закусками, угощая друзей и знакомых, а кто побогаче — всех прохожих подряд. И все это в сопровождении разгульной веселости, оркестровой музыки, песен, плясок. От шума и гама некуда было спрятаться, повсюду красовались богатые турецкие и китайские палатки с накрытыми столами для роскошной трапезы; но хватало и простых, сделанных из хвороста и чуть прикрытых сверху тряпками шалашей с одним лишь дымящимся самоваром. Торговки-чайницы, расположившиеся на лужайках, зазывали публику к своим сияющим самоварам, соблазняя подававшимися к чаю густыми сливками, особыми маленькими булочками или крендельками. Как в народе говорили: «Пришел май — и под кустиком рай».
И только в самом конце XIX века празднование 1 мая постепенно стало окрашиваться в красные, политические тона.
Как известно, решение о проведении рабочих демонстраций ежегодно 1 мая было принято в июле 1889 года первым конгрессом II Интернационала в знак солидарности с демонстрацией чикагских рабочих 1886 года. Тогда из-за провокации анархистов полиция открыла огонь по демонстрантам, вследствие чего среди них имелись убитые и раненые.
Первая же политическая «маёвка» в Москве состоялась 30 апреля 1894 года в лесу близ Вешняков. На ней присутствовали около 300 представителей 35 предприятий города и было принято название созданной организации – «Союз рабочих». А с 1918 года Первомай был объявлен в советской России государственным праздником. После окончания Гражданской войны, в начале двадцатых годов на Первомай, помимо демонстрации трудящихся, также проводился и военный парад. Правда, в 1924 году, из-за смерти Ленина, военный парад решили не проводить.
С другой стороны, в том году день первого мая совпал с церковным праздником – первая неделя по Пасхе. Поэтому весьма актуальными стали плакаты с лозунгами: «Долой Пасху!». А отдельная программа мероприятий была предусмотрена на Первомай–1924 для безграмотной и малограмотной групп населения: в демонстрации они участвовали отдельной колонной; лозунги и листовки, посвященные ликвидации неграмотности, тысячами распространялись в людных местах, проводились выставки в библиотеках, в программы вечеров обязательно включались номера на эту тему.
Но снова в ночь перед таким светлым праздником «весны и труда» совершилось новое убийство: недалеко от Кремля, в Китай-городе, был убит ударом ножа в сердце один из руководителей отделов Наркомзема Лазарь Бронштейн, абсолютно никакого отношения к Бронштейну-Троцкому не имевшего.
В то время в Китай-городе, как, впрочем, и в других центральных районах Москвы находилось немало государственных органов. А в шикарной шестиэтажной гостинице в стиле московского модерна «Боярский двор» с огромными окнами и плавными линиями балконов, построенной по проекту архитектора Фёдора Шехтеля на Старой площади, разместился народный комиссариат земледелия.
Шехтель стилизовал здание под древнюю крепость, и вытянул ее вдоль Китайгородской стены так, что со стороны площади видны были только верхние этажи. Здание как бы уходит вверх, повторяя изгиб улицы и холма.
Именно тут, почти у самого здания, у Северных ворот и нашли утром труп начальника одного из отделов Наркомзема Лазаря Бронштейна.
Дзержинский в тот день на Красной площади должен был раздавать детям автографы. Начальник МУРа Николаев был в бешенстве – вместо того, чтобы доложить Феликсу о раскрытии первого убийства на Красной площади, получили еще один труп. И снова убили государственного служащего.

15
В кабинете Николаева сидела вся команда Александра Прошина. Лица у всех были злые, но решительные.
– Вы понимаете, что происходит? – кричал Николаев. – Убийство на Красной площади в день рождения Ильича часового мавзолея! Убийство на Старой площади, можно сказать, у входа в Наркомзем в ночь на Первомай!  Это вызов! Вызов нам с вами, тебе лично, Прошин! Ты это понимаешь?
– Понимаю, Иван Николаевич! И даю слово советского милиционера – мы поймаем убийц!
– Он понимает! – хмыкнул Николаев, постепенно успокаиваясь. – И почему ты сказал во множественном числе? Докладывай, что там у вас.
– По нашей версии, преступление совершили те же самые преступники, что и 22 апреля. По всей вероятности, их также было двое. Есть свидетели, которые утверждают, что слышали шум мотора авто на Старой площади. Ночной охранник наркомата видел, как из машины вышли трое. По всей вероятности, двое убийц и третий – жертва. Лиц, естественно, сторож не разглядел: фонари были очень слабые, а до места убийства было далековато. Бронштейн Лазарь Моисеевич, убит таким же способом, что и Угольков, – сильным ударом финкой в сердце. Смерть наступила мгновенно. И потом, на убитом найдена такая же картонка, только теперь с буквой «Б», а на обороте – снова маленькие буквы «бв».
– «Б» теперь, вероятно, означает фамилию новой жертвы – Бронштейн? – сказал Николаев.
– Скорее всего! – согласился Прошин. – Но все те же загадочные «бв»?
– Позвольте, Иван Николаевич, – эксперт-криминалист посмотрел на Николаева.
– Что у вас, Серафим Петрович?
– Есть один нюанс! При вскрытии тела я обнаружил в организме убитого хорошую дозу барбитала.
– И о чем это говорит?
– Это говорит о том, что, вероятно, убийство было задумано в другом месте, жертву сначала усыпили, а потом перевезли на Старую площадь. Отсюда и авто, и показания охранника.
 – Значит, нужно найти то место, где ему подсыпали снотворное, – сказал Николаев. – С его женой, сотрудниками разговаривали?
– Жена пока не в состоянии что-либо объяснить, все время плачет, – ответил Микитенко. – Говорит, что в тот день он позвонил ей и сказал, что снова задержится на работе. Больше она ничего не знает. Я у нее уточнил: первый раз он предупредил о том, что задержится, или такое было и раньше. Она чуть ли не впала в истерику: вы что, мол, не знаете, что мой муж занимает важный пост в наркомате, и у них там часто работают допоздна.
– Ясно! А сотрудники что говорят?
Тут уже взял слово Фиртич.
– Я выяснил, Иван Николаевич, одну интересную деталь. Нашел в его отделе человека, с которым Бронштейн иногда делился своим сокровенным. И выяснилось, что у него с женой не все хорошо… было. В последнее время часто ссорились. И не из-за денег, как можно было подумать, а на бытовой основе. Так вот, этот человек сообщил мне, что Бронштейн в последнее время зачастил в один бордель…
– В какой?
– А вот в какой он не знает.
– Ну, так надо выяснить! Этим и займитесь, товарищи!
Вернувшись в отдел, Фиртич сразу подошел к огромной карте Москвы, занимавшей почти всю стену, сбоку от окна. Долго смотрел на нее, водил пальцем, шевелил губами, что-то высчитывая в уме.
– Послушайте, коллеги, могу подсказать один адресок, – заговорил Серафим Петрович, пока еще не привыкший к слову «товарищ» и произносящий его крайне редко, но, заметив на себе лукаво-любопытный взгляд Прошина, усмехнулся. – Это не то, о чем вы подумали, Александр Семёнович.
– А почем вы знаете, о чем я подумал?
– Ну, ведь речь идет о борделе, не так ли? И, разумеется, вы сразу же решили, что я там бываю в гостях.
– Вас не проведешь, Серафим Петрович! Впрочем, я вас слушаю.
– Так вот! На Ильинке, не так далеко от места убийства недавно открылась лавка «Модная одежда» некоей нэпманши Нины Корочки.
– Ну да! Знаю такую лавку! – Фиртич тут же ткнул пальцем в точку на карте.
– Так вот! Моя супруга, Мария Антоновна, пару раз захаживала туда. Говорят, что там иногда можно купить модели, сшитые по лекалам самой Ламановой. Она и присмотрела себе там одну блузку, а пока находилась в примерочной, услышала разговор двух молодых барышень, одна из которых полушепотом рассказывала другой о том, что в этом же здании, с другого хода Корочка содержит бордель, и несколько ее подруг по ночам там подрабатывают. В этот момент Мария Антоновна вышла из примерочной, и барышни тут же прервали разговор.
– Интересная информация, – согласился Прошин. – Ну, вот ты, Фиртич, раз уж знаешь про это заведение, и наведайся туда.
– Только смотри, не застрянь там надолго, – съязвил с ухмылкой на лице Микитенко. – А то как бы нам с Семёнычем не пришлось объявлять тебя в розыск.
– Ты о себе пекись, Афоня. Я как-нибудь без твоих советов проживу, – обиделся Фиртич.

16
Через полчаса на Белорусско-Балтийский вокзал должен прибыть поезд из Варшавы. В нем должен приехать в Москву курьер князя Васильцова. Сам князь проживал в Праге. Он руководил и снабжал деньгами организацию «Белые витязи». Курьер должен привезти не только деньги, но и инструкции к дальнейшим действиям. Точнее, план этих действий, который должен доработать и воплотить в действие инспектор РККА, бывший полковник Русской армии Золотов. А встречать курьера должен Серж Архангельский.
Организация «Белые витязи» была выстроена таким образом, что о том, кто реально руководит ею, знали только три человека: сам князь Васильцов, Золотов и Архангельский, который был координатором, а по сути, мотором всей организации. Даже Антонов ничего не знал и не слышал про Васильцова. Так же и курьер, который периодически курсировал между Прагой, Варшавой и Москвой, ничего не знал о Золотове, а общался только с князем в Праге, и с Архангельским в Москве.
Архангельский сидел в вокзальном буфете и через окно мониторил взглядом все платформы, а до этого – здание вокзала. Ничего подозрительного не заметил.
Вот на платформу выкатили тележки грузчики-татары, готовые встретить нагруженных баулами, чемоданами, коробками прибывающих пассажиров. Сама платформа стала наполняться встречающими. Шум, гам, а в некоторых местах и едва ли не доходило до драки. Архангельский вышел из здания вокзала и переместился поближе к платформе, чтобы не потерять из виду курьера, который должен ехать в пятом вагоне.   
Наконец, раздался гудок паровоза, возвещавший о прибытии поезда на вокзал. Толпа еще активнее зашевелилась, иные, увидев в окнах знакомые лица, с радостными выкриками бросились бежать за вагоном. Две гражданки, ничего и никого не замечая, на бегу едва не сбили с ног Архангельского, вышедшего из укрытия и решившего подойти поближе к замедлявшему ход составу.
Вот и пятый вагон. Поезд остановился. Проводник открыл двери вагона и спустился на платформу. В дверях показались первые пассажиры. К ним подбегали встречающие. Выкрики, улыбки, поцелуи! Грузчики тут же стали суетиться со своими тележками. Архангельский не стал приближаться, оставаясь на расстоянии, но так, чтобы видеть, что происходит. И тут взгляд его уперся в две мужские фигуры в штатской одежде. Они встали с обеих сторон от проводника, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, но явно кого-то ждали. Каким-то внутренним чутьем Архангельский почувствовал тревогу. Он натянул козырек своей кепки на самые глаза, отступил на пару шагов назад, упершись спиной в фонарный столб.
В проеме двери показался курьер – Архангельский сразу его узнал, несмотря на приклеенные усы и небольшую бородку. Но и те двое сразу напряглись. Курьер, еще стоя в тамбуре, рыскал глазами по платформе – то ли в поисках Архангельского, то ли ради предосторожности. Наконец, он спустился на платформу, переложил из правой руки в левую черный кожаный саквояж, и направился в сторону здания вокзала. Когда те двое тут же последовали за ним, Архангельский понял, что не ошибся – курьера ждали. Но что делать? Как предупредить курьера? В первый раз Архангельский оказался в таком замешательстве, не зная, как ему быть.
И тут он заметил, как курьер бросил взгляд в его сторону, но, не останавливаясь, прошествовал дальше. Архангельский, затерявшись в толпе прибывших и встречавших, пошел за ним.
У самого здания вокзала двое в штатском ускорились и, обхватив курьера с двух сторон, взяли его под руки.
– Советуем вам не поднимать шум и следовать вместе с нами, – приказал один из них.
– Кто вы такие и что вам нужно? – возмутился курьер.
– Сотрудники ГПУ, – ответил все тот же, и курьер тут же сник.
Второй чекист забрал у курьера его саквояж.
Архангельский, было, остановился, предполагая, что на перроне могли находиться еще и другие чекисты, чтобы выследить, кто будет встречать курьера. В этот момент, проходящая мимо него молодая женщина с чемоданом в одной руке и девочкой лет четырех в другой случайно толкнула его. Девочка слегка похныкивала.
Женщина извинилась, а у Архангельского тут же сработала мысль.
– Давайте, я вам помогу, женщина, – предложил он, взявшись за ручку чемодана.
– Ой, ну что вы! Не нужно!
– Давайте, давайте! Я возьму чемодан, а вы девочкой займитесь.
– Спасибо большое! А то нас никто не встречает, а дочка капризничать начала.
– Вам далеко?
– Да нет! Нам на площадь, а там – на автобусе три остановки.
Архангельский шел рядом с женщиной, которая взяла девочку на руки, и старался не выпускать из виду чекистов с курьером. Они прошли здание вокзала, вышли на площадь. В последний момент Архангельский успел заметить, как чекисты с курьером сели в ожидавшую их пролетку и лошадь тут же зацокала копытом.
– Спасибо вам, товарищ! – женщина поставила девочку на ноги и взялась за чемодан.
Архангельский даже вздрогнул от неожиданности.
– Я говорю, спасибо вам за помощь, товарищ. Вон уже остановка, тут я сама.
– Да, да, извините!
Он поставил чемодан и через мгновение уже забыл про женщину, смотрел вслед удалявшейся пролетке.
Через некоторое время он уже ехал в своем авто в Лосиноостровск на встречу с Золотовым. Обескураженный вид своего соратника весьма того удивил.
– Что с Вами, Серж? На Вас лица нет! У Вас какие-то неприятности?
– Скорее, у нас с вами неприятности, Александр Павлович. Курьера взяли чекисты прямо на вокзале.
Золотов тоже побледнел. Он накинул на плечи шинель, которую ему подал Герасим и вышел с Архангельским на крыльцо.
– Погодите, Серж, – Золотов приостановился и повернулся к провожавшему его денщику. – Герасим, когда вернется София Алексеевна, скажи ей, что мы с Сергеем Васильевичем пойдем прогуляемся по лесу.
– Слушаюсь, ваше… Александр Павлович.
Золотов улыбнулся.
– Никак не отвыкнет от прежних привычек.
– В доме-то еще ладно! А ежели при посторонних?
– Ну, нет, Серж! На счет этого я абсолютно спокоен. Герасим не так прост, как притворяется. При посторонних он говорит то, что надо.
Они вышли через калитку и пошли по лесной тропинке. Погода благоприятствовала прогулке. Солнце хоть уже и было на западе, но пока еще не утратило своей силы, пуская тепло на землю. Шелест молодых листьев и щебетанье птиц действовали умиротворяюще.
– Как вы считаете, Серж, откуда чекисты могли узнать о курьере?
– Пока я ехал к вам, Александр Павлович, всю дорогу думал об этом.
– Ну и?
– Поскольку информацию о приезде курьера в России знали только три человека: я, вы и… София Алексеевна, – Золотов удивленно посмотрел на Архангельского, но тот совершенно спокойно продолжил, – то утечка отсюда совершенно исключена.
Золотов согласно кивнул.
– Насколько я знаю князя, он лично инструктировал курьера и лично передал ему деньги. Значит, и из Праги информация не могла просочиться.
– Вы думаете, Варшава?
– Остается только этот вариант. Кто-то из наших в Польше либо был завербован большевиками, либо банально продался. Вы же понимаете, нашим эмигрантам сейчас там нелегко.
 – Логика в ваших рассуждениях, несомненно, есть, Серж. Но не допускаете ли вы мысли, что информация о приезде могла исходить от самого курьера?
– Как это?
– Ну, мало ли! Где-то расслабился, выпил лишнего. Либо перед отъездом заглянул в бордель, а там же полно завербованных проституток.
В этот момент немного в стороне раздался страшный треск веток и громкий, но короткий фыркающий звук.
Архангельский стал испуганно вертеть головой, стараясь определить, откуда эти треск и фырканье, но его тронул за рукав Золотов, останавливая и прижимаясь к ближайшему дереву. А затем шепотом произнес:
– Не шевелитесь и молчите! Кто-то или что-то напугало лося, и он мчит, не разбирая дороги.
И в самом деле, спустя минуту мимо них пронесся, ломая кустарники и ветви деревьев, цепляя их своими огромными ветвистыми рогами, громадный многосоткилограммовый лось. Даже земля задрожала под ногами у обоих мужчин.
Когда лось удалился, Архангельский выдохнул.
– Вы не поверите, Александр Павлович, я, видевший на фронте всё и ни разу не пригнувший голову, когда шел в атаку, сейчас слегка струхнул.
Золотов засмеялся.
– Да! Попадись мы ему на пути, этот сохатый в момент затоптал бы нас своими копытами.
Они повернули в обратную сторону, некоторое время шли молча. Наконец, Золотов заговорил.
– Давайте поступим так. Вы, Серж, телеграфируйте шифром князю об аресте курьера, а затем, от греха подальше, вам на некоторое время надо схорониться. А я по своим связям попытаюсь узнать, что там с курьером, и можно ли его как-то вытащить из Лубянки.
– Но у меня уже готов план третьей операции, Александр Павлович. Пока я его не закреплю, никуда не уйду.
– Это приказ, Серж! Я не хочу еще и вас потерять. А что касается вашего Плехова, мой Герасим может на время стать связным между вами.
– В таком случае, позвольте немного подкорректировать ваш приказ, Александр Павлович, – твердо произнес Архангельский и, заметив на себе вопросительный взгляд Золотова, продолжил. – Не хотел бы вмешивать в нашу операцию вашего денщика, хотя ничуть не сомневаюсь в его преданности нашему делу. Поэтому позвольте его использовать только в самом крайнем случае.
– Ну что же, согласен!

17
Делом «Белых витязей» занимался лично заместитель председателя ГПУ Генрих Ягода. Еще пару лет назад он был заместителем начальника секретно-оперативного управления ГПУ, ведавшего идейными врагами, поэтому Дзержинский сразу же, как только с помощью чехословацкого резидента выяснили о существовании этой подпольной белогвардейской организации, поручил заниматься ею именно Ягоде.
Резидент сообщил, что в Праге находится только руководитель организации, князь Васильцов, который периодически отправляет в Россию курьера с инструкциями и деньгами. Курьера долго не могли вычислить, зато на подпольщиков, дислоцировавшихся в Московской губернии, повезло случайно выйти около полугода назад – прокололся один из членов подполья, инженер: во время перерыва одного из собраний на заводе тот полез в карман за папиросами, и вместе с пачкой ненароком вытащил свернутый вчетверо лист бумаги. Не заметив этого, он прикурил и отошел на пару шагов, поближе к окну, а листок подобрал мастер цеха, осведомитель ГПУ. Развернув его и прочитав отпечатанный на пишущей машинке текст, он побледнел – это была листовка антисоветского содержания:
«Дамы и господа!
Россия в беде! Кухарки хотят управлять государством! Большевики во главе с Лениным и Троцким, совершившие вооруженный переворот и свергнувшие демократическое правительство, окропили российскую землю кровью своих соотечественников. И теперь хотят загнать весь народ в один большой концлагерь, хотят обобществить не только весь скот, но и женщин, лишив их права выбора и любви.
Делайте все возможное, чтобы не дать большевикам окончательно установить свою диктатуру! Саботируйте решения комиссаров, ломайте станки и прочие промышленные установки!
Мы уже на подходе!
Мы – Белые Витязи! С нами Бог и Будущее свободной России!»
Случилось это несколько месяцев назад. Мастер Филимонов подошел к инженеру (а это был наш знакомый Николай Антонов) и, протянув ему листовку, глядя на него в упор, произнес:
– Товарищ Антонов, вот, вы уронили!
Антонов мгновенно оценил свой провал, но, невероятным усилием воли, улыбнулся и будто безразлично спросил:
– Прочитал? Ну, как вам? Контра проклятая никак не успокоится. Хотел после работы отнести листовку в милицию, положил в карман и совершенно про нее забыл… Вот, что, Филимонов, отнеси-ка ты ее, сам знаешь, куда надо! Еще и благодарность за бдительность получишь.
Филимонов находился в сомнении: правду говорит Антонов, или ловко скрывает ложь. А Антонов ловко спрятал лицо за кольцами табачного дыма.
Но Филимонов не просто передал листовку секретарю партячейки завода.
Зайдя в кабинет партийного секретаря, Филимонов протянул ему два листа бумаги.
– Что это?
– Товарищ Межевич, я, как коммунист, хочу сообщить вам, что у нас на заводе работает враг трудового народа.
– И кто же это? – Межевич первым делом взял в руки листовку и, во время чтения, лицо его приняло весьма решительный вид.
– Это выпало из кармана у нашего инженера Антонова. Вот, я об этом в своем заявлении и сообщаю. Он сказал, что случайно подобрал эту листовку и хотел отнести ее в милицию да забыл, но она выпала из его кармана, и поэтому я ему не верю.
Секретарь тут же переключился на заявление. Прочитав его, поднялся, вышел из-за стола, пожал Филимонову руку.
– Спасибо за бдительность, товарищ Филимонов. Вы настоящий коммунист. Ваше заявление с листовкой я передам, кому следует.
– Антонова накажут?
– Это будут решать директор завода и товарищи из ГПУ. Но я буду поддерживать ваше требование. Ни одной контре не позволим уничтожить нашу Советскую власть.
Удовлетворенный рабочий покинул кабинет. Секретарь в тот же день передал листовку вместе с заявлением оперативному сотруднику ГПУ при заводе АМО. А тот, разумеется, сразу же доложил на Лубянку. Тут же было заведено дело, которое так и назвали – «Белые Витязи». Курировать дело Дзержинский поручил своему заместителю Ягоде.
Антонов пришел домой бледный, как сама смерть; рассеянный, словно моросящий дождь в тумане. Галстук уполз куда-то в бок, одна брючина оказалась забрызгана дорожной грязью. Глаза то и дело бегали то вправо, то влево. Анна еще никогда не видела мужа таким. Она на него смотрела так, будто увидела покойника.
– Коленька, что с тобой? Ты на себя не похож.
– А я и не похож на себя! – поняв, что он дома, Антонов начал понемногу оттаивать. – Дверь закрыта, Анечка?
– Конечно! Да что с тобой, Коленька?
– Я, кажется, провалился…
– В смысле?
– Я забыл выбросить нашу листовку и, более того, доставая из кармана папиросы, зацепил и листовку, и она упала на пол, а я и не заметил. На беду, рядом стоял краснорожий Филимонов, который и подобрал ее. Я хоть и выкрутился тогда, как мог, но не сомневаюсь, что он уже доложил обо мне чекистам.
– О боже! – испуганно вскрикнула Анна, обняла мужа, поцеловала в обе щеки. Ну не надо так убиваться, милый. Может всё и обойдется.
– Тут ты не права, Аня! Лучше самому теперь убиться, нежели тебя будут убивать чекисты.
– Не говори так! Не говори! – она заплакала и убежала в спальную комнату, бросилась на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Старшая дочь, увидев рыдающую мать, бросилась к ней и тут же сама расплакалась.
Это окончательно привело в чувство Антонова. Он подошел к кровати, встал на колени, обнял их обеих одновременно и негромко сказал:
– Простите меня, Анечка, Лизочка! Я, в самом деле, переборщил. Может быть, и в самом деле, всё обойдется.
Но – не обошлось!
Однажды в конце рабочего дня, прямо у проходной завода АМО к спешащему домой Антонову подошел высокий, с короткой прической каштановых волос, едва видневшихся из-под черной кожаной фуражки, и в гимнастерке мужчина лет тридцати с небольшим. Рабочие, кто группами, кто по двое или в одиночестве, расходились в разные стороны. Антонов шел один, держа в правой руке небольшой портфель из парусины. Но не успел он дойти до проходной, как мужчина его окликнул.
– Николай Петрович?
– Да, это я! – остановился Антонов. – Вы кто? Что вам угодно?
– Мне бы хотелось с вами кое-что обсудить.
Проходивший в этот момент мимо них мастер Филимонов, будто что-то почувствовав, оглянулся назад и увидел, как чекист с Антоновым повернули назад. Несколько минут он наблюдал за ними, а затем продолжил свой путь.
– Вы кто? – повторил свой вопрос Антонов.
– Меня зовут Арсений Макарович Безродный.
И что вы от меня хотите? – слегка повысивший голос Антонов уже понял, что этот чекист – последствия выпавшей когда-то листовки.
– Советую вам не поднимать лишнего шума, Николай Петрович. Это не в ваших интересах. А встретил я вас здесь только потому, что пока не хотелось бы вызывать вас на Лубянку. Если не возражаете, давайте пройдем ко мне в кабинет и побеседуем.
Антонов переложил портфель из правой руки в левую и, больше не возражая, пошел рядом с Безродным. Они неспешно зашагали по утоптанной дорожке в здание администрации. Антонов никогда не был в этом кабинете, поэтому сразу же бросил беглый взгляд на обстановку: большой стол, покрытый красной, ситцевой скатертью, с чернильным прибором и полукруглым пресс-папье и небольшой стопкой чистых листов бумаги, несколько стульев, шкаф с множеством папок, на стене, позади стола два больших портрета – Ленина и Дзержинского.
Безродный сел на свое место за столом, жестом пригласив сесть на один из стульев Антонова.
– Скажите, товарищ Антонов, как у вас оказалась листовка с контрреволюционным содержанием? – Безродный сделал акцент на слове «товарищ», тут же в упор глянув на собеседника. Но у Антонова, как и при вопросе Филимонова, снова не дрогнул ни один из мускулов на лице.
– Я уже отвечал на подобный вопрос рабочего Филимонова. Случайно подобрал на полу в одном из цехов завода. Собирался после работы зайти в ближайшее отделение милиции, однако запамятовал. Вы даже не представляете, сколько сейчас у нас, инженеров работы, чтобы, наконец, запустить первую линию. Установить и наладить работу станков…
– А как вы считаете, каким образом подобная листовка могла оказаться на заводе? – прервал монолог Антонова Безродный.
– Господи! Да как угодно! Мы станки получаем из Швеции и Америки, к нам приезжают специалисты из Европы. Как вы думаете, они могли бы вместе со станками, в упаковки, вместе с инструкциями положить и такие или даже более контрреволюционные бумажки?
– Вполне могли бы! Логично! – кивнул головой, соглашаясь Безродный. – Однако же, такая листовка оказалась пока в единственном экземпляре и только у вас. Как это вы можете объяснить?
– Товарищ Безродный! – улыбнулся Антонов, повернув голову в сторону чекиста. – А вы уверены, что это единственный экземпляр? Вы что, проверяли все ящики со станками? Обыскивали всех иностранных специалистов? А вернувшихся из Америки специалистов, а рабочих? Или вы думаете, что тот же мастер Филимонов, окажись изначально такая листовка в его руках, тут же побежал бы к вам или в отделение милиции?
– Товарищ Филимонов – коммунист! И, разумеется, он бы не стал класть листовку с таким содержанием в карман, а сразу бы передал ее, куда следует.
Антонов понял, что немного перегнул палку, и тут же, немного виноватым тоном, добавил:
– Ну, это я к слову! И ничуть не хотел обидеть товарища Филимонова. Он и в самом деле проявил бдительность.
Но и Безродный подумал о том, что в словах Антонова есть логика: действительно, в ящиках со станками можно прислать, что угодно. Надо бы дать команду тщательнее проверять всё и всех, кто имеет к ним отношение.
– Хорошо, товарищ Антонов! Давайте на этом пока закончим наш разговор, но я хочу вас предупредить – впредь будьте более внимательны и, если снова обнаружите подобного рода листовки, немедленно докладывайте об этом либо мне, либо руководству завода или секретарю партийного комитета.
– Договорились, товарищ Безродный! Хотя надеюсь, что и наши органы усилят бдительность при получении станков и прочих деталей из-за границы.
Они пожали друг другу руки и Антонов ушел. Но понимал, что за ним теперь будут следить более тщательно.
И все же для Антонова дело одним разговором не закончилось. Когда Безродный сообщил своему начальнику, Генриху Ягоде, об этом деле, тот взбесился.
– Ты теряешь хватку, Безродный! Ты думаешь, вы поговорили и эта белая сволочь, эта перекрасившаяся контра испугалась? Он может залечь на дно на некоторое время, но продолжать делать свое черное дело. На явный саботаж он, конечно, теперь уже не пойдет, но может исподтишка подкидывать такие листовки несознательным рабочим, особенно тем, кто только что пришел из деревни и влился в ряды пролетариата.
– Я понял, товарищ Ягода! Это моя ошибка.
– Пока – ошибка! Запомни это, Безродный! Но она может превратиться в соучастие. Ты меня понял?
– Понял, товарищ Ягода! – Безродный явно испугался, зная взрывной характер заместителя председателя ГПУ.
– Твои дальнейшие действия?   
– Установить негласную слежку за Антоновым.
– Правильно! А что дальше?
– Что дальше?
– А дальше дай ему подписать документ о службе в качестве нашего секретного разведчика. И пусть каждую неделю докладывает тебе обо всем, что видел, и что слышал.
– Верно, товарищ Ягода! Я не подумал об этом!
– Зато я подумал. Поэтому я – заместитель председателя ОГПУ, а ты всего лишь оперативный сотрудник. Всё! Иди, работай!

18
Серафим Петрович Кузнецов оказался прав. Фиртич в последний момент решил сразу не раскрывать все карты, чтобы преждевременно не напугать хозяйку. Он выяснил, в какую дверь и в какое время нужно входить, и оказался в небольшой гостиной как раз в тот момент, когда хозяйка сидела в задумчивости у камина в кресле, держа дымящуюся папироску указательным и средним пальцами. На столике возле кресла лежал серебряный портсигар, оставленный Бронштейном. Несколько девочек уже работали с клиентами. Но вечер был не совсем удачным: то ли до потенциальных клиентов дошли слухи о гибели Бронштейна, то ли по какой другой причине. Впрочем, Корочка не особо переживала по этому поводу – затишье обычно бывает перед бурей, философски рассудила она.
Именно в этот момент в гостиной и появился Фиртич, своим предупредительным  покашливанием напугавший Корочку. Она вздрогнула и посмотрела на вошедшего. Фиртич был одет в цивильный костюм – не совсем модный и, судя по всему, не совсем новый, однако же, весьма неплохо сидевший на нем. А под пиджаком ярко алела косоворотка с высоким воротником и застегнутая до самой последней пуговицы. На голове была шляпа-федора из легкого фетра с тремя прогибами.
– Добрый вечер, мадам! – поздоровался Фиртич, подходя поближе и снимая шляпу. – Имею ли я честь видеть саму хозяйку заведения?
– Да, это я! А вы по какому делу?
– Я оценил вашу шутку, мадам.
Тут взгляд Фиртича наткнулся на портсигар. Корочка не успела перехватить его взгляд, но посмотрела на гостя не без тревоги: будто что-то ей подсказывало, что этот гость явился не просто так.
– Прошу прощения, но я вас вижу здесь впервые, потому и спросила так. Возможно, вы просто вошли не в ту дверь.
И тут Фиртич снова поменял свое решение. Ему надоело строить из себя шута.
– Вы знаете, Нина, так курить захотелось, а папиросы я забыл. Мучаюсь уже битый час. Не разрешите ли угоститься папироской из вашего чудесного портсигара?
Корочка на секунду бросила тревожный взгляд на гостя, затем на портсигар. Пальцы ее слегка задрожали, когда она взяла портсигар и, открыв его, протянула Фиртичу.
– Прошу! – при этом не сводила глаз с этого, пока для нее загадочного посетителя, который, к удивлению, даже знал ее имя.
Взяв папиросу, сжав кончик и зажав его губами, Фиртич закрыл крышку портсигара, продолжая его вертеть в руках.
– Красивая штуковина! Откуда он у вас? – Фиртич положил портсигар на столик обратной стороной кверху, взял там же коробок спичек, прикурил.
– Это подарок! – улыбнулась Корочка.
– Странный подарок. Вы разрешите присесть?
Дождавшись жеста хозяйки, Фиртич сел в соседнее кресло. В этот момент в гостиную заглянула одна из девушек, явно хотела что-то спросить, но, увидев гостя, тут же осеклась, а Корочка недовольным тоном произнесла:
– Не видишь, Оля, я занята? И другим скажи, пусть пока не беспокоят.
– Хорошо! – ответила Оля и тут же скрылась, плотно прикрыв за собой дверь.
– Почему странный? – Корочка посмотрела на Фиртича с тревожным удивлением.
– А вы посмотрите на гравировку, – Фиртич пальцем ткнул в то место. – Вас ведь зовут Нина Корочка, а здесь выгравировано Л.Б. Разве не странно?
Корочка глянула на гравировку – как это она раньше ее не заметила, но все же, как можно спокойнее спросила:
– Вы кто?
– Фиртич, Московский уголовный розыск.
После этих слов от двери на цыпочках отошла Ольга, все это время стоявшая, приложив к ней ухо. Предполагая это, Корочка быстро поднялась, подошла к двери, приоткрыла ее и, убедившись, что никого нет, вернулась на свое место и спросила:
– И что вы хотите?
– Для начала хочу выяснить, откуда у вас портсигар, судя по вензелю, принадлежавший Лазарю Моисеевичу Бронштейну?
– А то вы в своем МУРе будто не знаете, что в моем заведении бывают разные люди, в том числе и наркомовские, и даже ваши, – хмыкнула Корочка, закуривая новую папиросу.
– Я вам задал конкретный вопрос про Бронштейна. Он был у вас здесь позавчера? И каким образом у вас оказался его портсигар?
– Да, Лазарь Моисеевич периодически посещает мое заведение, и однажды позабыл свой портсигар. Я, конечно же, хотела вернуть такую дорогу вещь хозяину, но он некоторое время не приходил сюда, а потом я просто об этом забыла. Вы же понимаете, у меня не только это, но еще и «Модная одежда», и я не могу все держать в голове.
– Допустим! – согласился Фиртич, кладя портсигар в карман. – Но портсигар я у вас конфискую.
– Но я хотела бы сама его вернуть… – пожала плечами Корочка.
– Увы, не получится.
– Это почему же? Вы его арестовали?
– Хуже!
– Что может быть хуже ареста?
– Его убили! Причем, почти сразу после его посещения вашего заведения.
– К-как убили?
– Ножом в сердце! И есть подозрение, что его опоили снотворным именно здесь, а потом вывезли на машине и убили. Посему придется на время прикрыть ваш бордель и допросить всех ваших… этих… Сами понимаете. Ну, и вас в том числе… – Фиртич затушил папиросу и демонстративно бросил окурок на пол, придавив его подошвой. – А что касается меня, я бы с удовольствием вообще закрыл этот ваш бордель.
– У-у меня есть официальное разрешение.
Корочка испугалась: бордель и в самом деле могут закрыть, но не последует за этим и закрытие «Модной одежды»? Не то придется просить защиты у Ламановой.
Вечером пришел домой из своих мясных рядов муж Нины Лукьян Корочка. По его злому виду она поняла, что он уже в курсе о  посещении муровцев. И даже не сомневалась в том, кто ему об этом сообщил. Ольга, двоюродная сестра Лукьяна, которую он специально выписал из деревни, чтобы приглядывать за Ниной и заодно стряпать на кухне, постоянно ему докладывает обо всем происходящем и в «Модной одежде», и в борделе. Нина даже пыталась подкупить ее, намекнув, что будет приплачивать ей за молчание, но Ольга, девка ушлая, и деньги взяла, и продолжала докладывать брату. Раскусив ее, Нина перестала ей доплачивать, а Ольга и бровью при этом не повела, лишь в первое время при встрече, застенчиво опускала глаза.
– Что за история, в которую ты вляпалась? – сразу взял быка за рога Лукьян.
– С чего ты взял, что я куда-то вляпалась, Лукеша?
– Зачем легавый приходил? Не хватало мне еще уголовных дел из-за твоего борделя. Закрывай его, к чертовой матери!
– Еще чего! Ничего же не произошло. А твоя сестрица вечно шум из-за ничего поднимает!
– Что значит, из-за ничего? Легавый приходил?
– Приходил! – Нина не отводила глаз, смотрела прямо в лицо мужа.
– Чего хотел?
– Ну, убили где-то поблизости одного нашего клиента. Не в этом же здании. Ну, пришли ко мне с допросом и обыском легавые, и что? Допросили, чего-то поискали, кое-чего нашли – и ушли. И что, из-за этого все дело сворачивать?
– А чего нашли-то?
– Да так, мелочь! Убитый забыл свой портсигар, так легавый и прицепился: чья вещица, как оказалась у меня? А я что, должна помнить, кто из клиентов какую вещь  здесь забывает?
Раскрасневшийся от возбуждения Лукьян Корочка долго, молча смотрел на жену, почесал затылок, наконец, выдохнул:
– Смотри, Нинка! Еще один такой прокол, и я все твое дело разом смахну! Будешь мне в мясных лавках помогать.
– Вот еще! Буду я пачкаться. Пусть там тебе твоя сестрица и помогает, а я тогда дома сидеть буду.

19
После гражданской войны в России ко всем бедам – разрухе, голоду, репрессиям и тому подобному – неожиданно добавилась и еще одна беда, о существовании которой большевики, возможно, даже не догадывались. Когда из оголодавших деревень в города в поисках лучшей жизни хлынули орды крестьян, превращавшихся в новый, неквалифицированный пролетариат, начался «жилищный передел», из-за которого слово «дом» на долгие годы заменялось неслыханными дотоле «жилплощадью» и «квадратными метрами». Голод и поборы военного коммунизма, жажда наживы эпохи нэпа, и принудительная коллективизация гнали огромные людские потоки в крупные города. После мытарств по инстанциям приезжие оседали в коммунальных квартирах.
Еще в 1919 году Наркомздрав определил санитарную норму жилой площади на человека – 18 квадратных аршин (9,1 кв. м). А все «излишки» жилплощади подлежали изъятию и распределению среди трудящихся. И как ни пытались «буржуи» уберечь свой жизненный уклад, «самоуплотняясь» – то есть, прописывая к себе родственников и друзей, соседства с пролетариатом избежать не удавалось. Таким образом, в иной квартире число жильцов могло достигать сотни, а в среднем – 25-50 человек.
Вчерашние крестьяне и аристократы, прислуга и домовладельцы, интеллигенты, пролетарии и «ответственные работники» учились мирно сосуществовать, готовить на общей кухне, мыться в общей ванне, если таковая имелась, и, наконец, пользоваться общей уборной. Но далеко не всегда и не у всех получалось это мирное сосуществование: из-за такой скученности очень часто случались нервные срывы, расстраивались по мелким пустякам, а ничтожный повод мог и вовсе спровоцировать всеквартирный скандал, который мог и всеобщим мордобоем закончиться. Как говорится: и в тесноте, и в обиде.
В те годы новые горожане распевали такую частушку:
Эх, привольно мы живем –
Как в гробах покойники:
Мы с женой в комоде спим,
Теща в рукомойнике.
Вот такая коммуналка образовалась и в бывшем доходном доме, известном еще с начала XIX века как дом Микини, что на углу Армянского и Кривоколенного переулков. Карл Карлович Микини, уроженец Варшавы, был известным в Москве преподавателем музыки, его сыновья стали преподавателями, инженерами, архитекторами. Они и спроектировали необычный «носатый» дом с морским рельефом, который также называют еще «домом-кораблем». Угловой эркер венчает невиданный в наших краях купол, похожий на пагоду. Под ним – рельеф с двумя морскими девами на фоне волн. Но чтобы разглядеть прелестных нереид, как следует, надо смотреть в бинокль.
Одно время здесь снимал двухкомнатную квартиру философ Николай Бердяев. Но революция «уплотнила» господ в пятикомнатных квартирах с модерновыми лепнинами, с паркетами и ванными.
В этом доме одну из комнат в коммунальной квартире занимала Вера, женщина Сержа Архангельского. Он понимал, что возвращаться в свою обитель пока было опасно – арест курьера мог иметь для него тяжкие последствия. И пока он не решит вопрос с новым местожительством, идти, кроме Веры, ему было некуда. Он и так уже вторые сутки на ногах и почти без сна.
Вот и ее окно на втором этаже. Свет выключен, значит, спит. Заходить в подъезд и звонить в дверь он не рискнул: его никто не должен видеть. В коммунальной квартире всегда были милицейские или даже гэпэушные информаторы.
Архангельский носком ботинка поковырялся в земле, нащупал пару маленьких камешков. Взял их, несколько раз подбросил на ладони, выбирая. Наконец, подошел поближе к дому, оценил обстановку, пробежавшись глазами по окнам и переулку. Прицелился, бросил камешек – попал точно в то окно, которое и нужно. Отошел назад на три шага, чтобы из окна было его виднее. Но в комнате не было никакого движения. Подождав еще пару минут, он бросил второй камешек, и на сей раз почти сразу же окно приоткрылось, и сквозь ночной мрак Архангельский разглядел знакомую фигуру женщины. Он снова отступил на пару шагов от стены и приподнял кепку. Фигура исчезла, закрыв окно, и Архангельский вошел в подъезд. Шаги его были тихие, дыхание ровным. Поднялся на второй этаж, остановился перед дверью. Сбоку от нее красовались сразу пять звонков, напротив каждого – фамилия и подпись жильцов и указание, кому сколько раз звонить. Соответственно, и почтовых ящиков пять штук, на них написано: «Правда», «Известия» — кому какую газету почтальону класть.
Он дернул за ручку двери, которая тут же открылась. Его встретила Вера, в темноте взяла за руку, и они оба, так же бесшумно, прошли в ее комнату, которая была второй от входной двери. Вера была в одной ночной сорочке с накинутой на плечи большой, теплой шалью. Она закрыла комнатную дверь и повернулась лицом к Архангельскому.
– Мне нужно будет пару дней у тебя перекантоваться, – прошептал он. – Я, кажется, на грани провала. И здесь меня никто не должен видеть.
Он обнял ее, шаль сползла с ее плеч, губы слились в поцелуе.
– Есть будешь?
– Нет, я устал, хочу спать.
– Я постелю тебе в кресле, – чуть более громко зашептала она, он в удивлении посмотрел на нее.
Лунный свет едва выхватывал ее лицо, но Архангельский успел заметить, что оно было вполне серьезным.
– Я не понял! Объяснись.
– А чего объясняться. Использовал меня, как проститутку…
Архангельский выдохнул.
– Прости, пожалуйста. Но это был единственный шанс выманить этого типа. Больше такое не повторится.
Он снова обнял ее, стал целовать щеки, глаза, лоб, губы. Она не сопротивлялась, а только улыбалась счастливой улыбкой любящей и любимой женщины.
Через день в подъезд дома вошел Герасим, денщик Золотова, поднялся на второй этаж, бросил записку в почтовый ящик с цифрой 2, обозначавшей комнату в этой квартире, затем нашел среди звонков нужную кнопку, сделал два коротких звонка и тут же спустился по лестнице и вышел во двор.
Вера сидела за швейной машинкой Зингера в длинном атласном халате. Услышав звонок, первым делом, глянула на Архангельского. Тот тут же вытащил пистолет из-под подушки и встал у комнатной двери, кивнув Вере. Она вышла в коридор, приоткрыла дверь, не снимая ее с цепочки. Никого не увидела. Тогда сняла цепочку, открыла дверь пошире, но площадка перед дверью была пуста. Она глянула на почтовый ящик – там сквозь щель что-то белело. Вынула из кармана ключ, открыла ящик, прочитала надпись на свернутом вчетверо листе бумаги: «Сержу». Еще раз повертела головой и вернулась в комнату. Архангельский все еще стоял у двери со снятым с предохранителя револьвером. Вера молча передала ему записку и снова села за машинку – нужно было прошить брючины для Архангельского.
Он сел на кровать, снова спрятал револьвер под подушку и развернул записку. Узнал почерк Золотова: «К сожалению, вытащить курьера вряд ли получится. Есть вероятность, что под пытками он может не выдержать. Но я узнал имя следователя, ведшего дело против наших соратников – Вадим Кульчий. Он сейчас в Яузской больнице, ранен в перестрелке. Удачи!».

20
Курьер сидел на привинченном к полу стуле в допросной камере в неудобной позе и с завязанными сзади, просунутыми через спинку стула руками. Уже без накладных усов и бороды. В камере было два стола – один маленький, с настольной лампой, за которым сидел оперативный сотрудник, пишущий протокол допроса; другой – побольше, тоже с настольной лампой, свет которой был направлен прямо в лицо допрашиваемого. За этим столом сидел заместитель начальника ГПУ Генрих Ягода и периодически курил, стараясь пускать дым от папирос в лицо курьеру. На лице и теле допрашиваемого четко видны гематомы, на подбородке – следы запекшейся крови, нижняя губа распухла и, когда он говорил, были видны свежие раны во рту на месте двух выбитых зубов. Курьер щурился от света, а из прикрытых глаз то и дело вытекали слезы.
– С какой целью и кто послал тебя в Советский Союз?
– Князь Дмитрий Андреевич Васильцов. Я должен был встретиться в Москве с координатором нашей организации и передать ему очередные инструкции и деньги.
– Что за организация, ее цели, и имя, фамилия координатора, его адрес и место работы.
– Организация называется «Белые Витязи». Цель – противодействовать советской власти, печатать листовки, саботировать работу заводов и фабрик, вербовать новых членов…
– Имя, фамилия координатора, его адрес и место работы.
– Простите, у меня в горле пересохло. Можно ли воды?
Ягода кивнул помощнику, тот наполнил до трети стакан водой из графина, стоявшего у него на столе. Встал, поднес стакан ко рту курьера, подождал, пока тот, обливаясь, выпьет, затем вернулся на свое место.
– Итак, в очередной раз повторяю свой вопрос: имя, фамилия координатора, его адрес и место работы.
Курьер облизал языком повлажневшие губы, приоткрыл глаза, глянул на чекиста, но из глаз тут же снова потекли слезы, и он снова зажмурился.
– Фамилии не знаю… Зовут его Серж… В организации очень большая конспирация. Один человек больше двух-трех членов организации не знает. Да и то полной информацией не владеет. Я знаю только князя Васильцова, с которым общаюсь напрямую, перед тем, как он в очередной раз отправляет меня в Россию, и московского координатора по имени Серж. Ни его фамилии, ни тем более адреса проживания – не знаю.
– А как же вы с ним встречаетесь?
– Он каждый раз встречает меня на вокзале, ему телеграфом князь или кто-то другой отправляет дату приезда, номер поезда и номер вагона. В вокзальном ресторане мы встречаемся, я ему передаю саквояж… И всё! До следующего раза.
– Сколько раз вы уже с ним встречались?
– Если не считать нынешней, не состоявшейся, встречи – четыре раза. Два раза в этом году, и дважды в двадцать третьем.
– Как этот Серж выглядит?
– Высокий, плотного телосложения… Волосы темные, на щеке чуть пониже левого уха небольшой шрам. Вероятно, на фронте то ли пулей, то ли штыком зацепило.
– Всё?
– Всё, пожалуй! Он ведь тоже, как и я, гримируется перед встречей… Да! Еще я заметил, когда он однажды при мне снял перчатку, у него на мизинце левой руки не хватает одной фаланги… Знаете, смешно бывает, когда он этим самым мизинцем начинает чесать в ухе. Кажется, что он весь палец засовывает в ухо.
Курьер хотел было засмеяться, но раны на лице лишь усилили боль, и он глухо застонал. Зато оперативник засмеялся, да и Ягода прихихикнул. Но тут же прикурил очередную папиросу и продолжил допрос.
– Сколько членов в вашей организации? Где они, кто они?
– Точно не знаю! Но, мне кажется, после того, как вам удалось ликвидировать костяк «Белых Витязей»… восемь человек, кажется? – курьер открыл глаза и посмотрел в сторону Ягоды.
– Девять!
– Ну, вот!.. В России осталось, значит, всего несколько человек.
– А за границей сколько?
– Не знаю! Я же уже говорил, что в организации строгая конспирация. Каждый знает не больше двух-трех человек. Общую численность знают только князь… и тут, в Москве, руководитель.
– Серж?
– Нет, Серж – только координатор. А есть еще, кто-то над ним.
– Кто он?
– Не знаю!
– Кто он?
– Не знаю?
Ягода встал, обошел вокруг стола, вынул папиросу и приложил дымящуюся часть к горлу курьера. Тот вскрикнул от боли. Ягода затушил папиросу о макушку допрашиваемого, бросил окурок на пол и вернулся на свое место.
– Кто он?
– Не знаю! – прохрипел курьер. – Кажется, князь случайно при мне проговорился, что это кто-то из военспецов в Инспекции Красной армии.   
Ягода откинулся на спинку стула, пару мгновений сидел молча, в упор глядя на арестованного. Затем сказал оперативнику:
– Пусть распишется под протоколом и позови охрану! В камеру его!
Оперативник с готовностью вскочил, развязал руки курьеру, помог ему подняться, подвел его к своему столу, обмакнул перо в чернильницу и всучил его курьеру. Тот пару секунд разминал затекшие руки, затем подписал протокол, оперативник в это время открыл дверь камеры и позвал охранника.
– В камеру его!

21
Архангельскому удалось сохранить свое инкогнито в коммуналке. Правда, это было сопряжено с определенным риском: если умыться и помыться он мог в комнате в тазу, в которую нагретую воду приносила с кухни Вера, то с туалетом было не так просто. Вере предварительно приходилось выходить из комнаты, чтобы убедиться, что в коридоре и кухне никого нет, затем таким же образом следить, когда Архангельский возвращался в комнату.
К вечеру третьего дня сидя за столом ужиная, Архангельский, осушив до дна бокал белого крымского вина, вытер рот салфеткой и положил руку на плечо сидевшей рядом Веры.
– Верочка, у меня к тебе будет задание. Тебе нужно сходить по одному адресу и отнести моему помощнику записку. Когда вернешься с ответом, я, возможно, уйду. Кажется, основная опасность миновала.
– И опять пропадешь на неопределенное время?
– Что поделать, Вера. Се ля ви! Ты же знаешь, я постоянно рискую своей жизнью. И вовсе не хочу рисковать твоей. Соседи уже, наверное, что-то подозревать начали?
– Ну да! Особенно, татарин Ахметка все приглядывается.
– Это дворник, что ли?
– Нет! Тот Карим, и живет этажом выше.
– Да все они стукачи! Погоди!
Он встал из-за стола, подошел к трюмо, вытащил из ящика листок бумаги и карандаш, написал несколько строк, свернул лист три раза, сверху написал адрес. Протянул Вере.
– Вот, сходи по этому адресу. Отдай записку и скажи, пусть немедленно напишет ответ и отдаст тебе.
– Надеюсь, мне с ним не нужно будет ложиться в постель? – съерничала Вера.
– Говорю же, это мой помощник, – Архангельский явно обиделся. – Он тебя даже пальцем коснуться не посмеет. Да, и особо не разговаривай с ним. Скажи только, что записка от меня, и что я жду ответа. И все!
– Ну ладно! Не обижайся! Это мне бы на тебя обидеться нужно, – улыбнулась она и стала собираться.
Ехать нужно было недалеко – в дачный поселок Сокольники.
– Возьми извозчика! – поцеловав Веру в губы, шепнул Архангельский.
Вера кивнула, быстро вышла из комнаты и тут же закрыла дверь на ключ. Пока шла по коридору, заметила, как из своей комнаты в приоткрытую дверь выглянул Ахметка, а из кухни за ней наблюдала толстая бабища Кулемина.
Плехов впервые увидел Веру, поэтому встретил ее настороженно, выйдя из частного дома на крыльцо. Но, развернув записку, узнал почерк Архангельского и немного успокоился.
– Как Сергей Васильевич? – спросил он.
– Ждет от вас ответа.
– Хорошо! Подождите!.. Или можете пока в дом войти.
– Нет, я здесь подожду!
Плехов кивнул, посмотрел вокруг и, убедившись, что все спокойно, вошел в дом. Записку Архангельского бросил в печку, где догорали два последних полена. Затем подошел к средних размеров сундуку, поднял крышку, достал простую ученическую тетрадь, выдрал оттуда листок, тетрадь бросил обратно, взял карандаш на полке, висевшей на стенке, присел на корточки перед сундуком, и написал: «Всё готово! Субъект определен».
Вышел на крыльцо, вручил записку Вере и момент, когда та подняла руку, чтобы взять записку, приложился губами к тыльной стороне ее ладони. Вера засмеялась, похлопала ладонью другой руки Плехова по макушке. И быстро пошла прочь.
Плехов сальным взглядом смотрел ей вслед, пока она не исчезла в вечерних сумерках. Вера подошла к дожидавшемуся ее извозчику.
– Поехали обратно!
Вернувшись, она вручила Архангельскому записку Плехова и посмотрела на него с тревогой.
– Опять рискуешь?
– Ничуть, Верочка! Все сделает Плехов, а он в этих делах дока. За мной только контроль.
– Уходишь?
– Пока нет! Двинусь с рассветом. Так что у нас с тобой еще полночи впереди.
Он обнял ее, поцеловал.
В три часа ночи, едва-едва забрезжил рассвет, изредка прерывая тишину далекими раскатами грома, Архангельский стал собираться. Надел толстовку с капюшоном, покрутил барабан револьвера, проверяя количество патронов, сунул его в карман толстовки, а под нее, за ремень спрятал белый лист картонки.
Поцеловал в лоб спящую Веру, открыл окно, внимательно посмотрел во все стороны – было тихо и безлюдно, пахло влагой и свежей зеленью. Он взобрался на подоконник, перебрался на внешнюю сторону, упершись ногами в выступ в стене, на секунду замер и спрыгнул. Второй этаж, внизу трава. Опустился сразу на обе ноги, еще раз огляделся и, надев на голову капюшон, стал быстро удаляться в сторону Красной площади. Там, на Васильевской площади, рядом с мостом, ребята-беспризорники устраивали себе ночлег.
То, что сейчас называется Васильевским спуском Красной площади, в первой половине двадцатых годов двадцатого столетия было Васильевской площадью, занимавшей пространство между Кремлем и жилыми домами. Теперь эти дома разрушены, площадь стала в два-три раза шире.
Между двумя домами в застроенном квартале был узенький проход. Отсюда, прямо под кремлевской стеной, начинался Живорыбный переулок (иногда его называли также Живорыбным рядом) и шел от Васильевской площади на восток, в сторону Москворецкой улицы, но немного не доходил до нее. То есть фактически являлся тупиком. А там, где Васильевская площадь сужалась (у Беклемишевской башни Кремля), квартал домов образовал своеобразный выступ.
Москворецкая улица брала свое начало от Варварки, спускалась по склону речного берега и упиралась в Москворецкий мост, связывая Замоскворечье с центром города. Привычную жизнь торговцев на Васильевской площади в 1909 году нарушили звонки трамваев: через Красную площадь к Москворецкому мосту прошла трамвайная линия. Однако куда более радикальные изменения ждали эти места после революции. Сначала Спасская часовня, а потом и церковь Николая Чудотворца Москворецкого были закрыты, последнюю отдали в распоряжение Дома искусств имени В.Д. Поленова.
Вот именно к Спасской часовне и направился Архангельский. Именно там обустроили себе жилище Ванька и его дружки-беспризорники.
Подойдя туда, негромко посвистел условным свистом. Через пару минут показалась сначала взъерошенная, давно не мытая шевелюра не понятно, какого цвета, окружавшая худое и такое же чумазое лицо. Затем выползла и остальная часть человека – это оказалась девчушка лет четырнадцати. Он ее несколько раз видел в ватаге знакомых ему беспризорников. Она также его узнала.
– Чего надо? – зевая, спросила девчушка.
– Ваньку позови!
– Спит он.
– Ну, так разбуди! Скажи, у меня к нему дело есть.
– Ладно!
Девчушка исчезла в проеме полуразбитой двери. Долго никого не было. Архангельский занервничал, посмотрел на карманные часы. Прошло минут пять, он уже хотел было снова посвистеть, но в этот момент вышел Ванька со взъерошенными волосами и явно заспанный.
– Крепко же ты спишь, Ванька!
– Вчерась был сложный день, умаялся.
– Зато сегодня, с самого утра день у тебя будет хороший.   
В этот момент снова раздался раскат грома.
– Ага! Щас как польет! Вот будет хорошо!
– Ничего! Дождь иногда бывает очень даже к месту. Слушай сюда!
Он обнял мальчишку за плечи, отвел немного в сторону.
– Знаешь больницу на Яузской площади!
– Кто ж ее не знает! Там же сплошные чекисты лечатся.
– Молодец, знаешь! Так вот, срочно надо сделать там кипиш…
– Шутишь, дяденька? Я что, чокнутый? Там же чекисты! А если стрелять начнут? Не, дяденька, не пойду!
– Ты дослушай сначала, Ванька, и не перебивай старших! – рассердился Архангельский. – Возьми всю свою ватагу, и устройте у ворот какую-нибудь драку, ссору, короче, как вы это умеете. Мне важно, чтобы ворота открылись. А дальше можете разбегаться в разные стороны. Да сначала не слишком борзо. Пусть охрана за вами погоняется. А стрелять они по вам не начнут, не боись! Во-первых, у них в палатах еще мертвый час и пугать пациентов выстрелами им не с руки – потом самим же и отвечать придется. Во-вторых, главный чекист, Дзержинский, сейчас как раз занимается ликвидацией беспризорности, созданы для вас специальные колонии, то бишь, по-ихнему, по-большевицки, коммуны. Так что, они скорее будут вас ловить, а не стрелять.
– Х-ха! Пусть поймают!
– Вот и я о том же! А чтобы не напрасно бегали, вот – возьми!
Он протянул Ваньке большой серебряный рубль 900-й пробы. Ванька сначала вгляделся в двадцатиграммовую монету, где крестьянин с сохой и рабочий с вытянутой рукой в сторону лучей восходящего солнца, затем попробовал ее на зуб и, улыбнувшись, поднял глаза на Архангельского.
– Когда дело сделаете, получите еще три таких же целковых, только бумажками. Понял?
– Понял, дяденька! Когда идти надо?
– Сейчас! И не идти, а бежать.
Мальчишка тут же рванул на склад будить свою «банду».

22
Накануне вечером в больнице имени Медсантруд, что на Яузской площади, на подъеме Яузской улицы, между Яузой и Садовым кольцом, на Швивой горке, одном из семи московских холмов, в кабинете главного врача больницы Василия Васильевича Хандрикова были слышны крики, едва не доходящие до истерики. В опустевшей приемной сидела только одна молоденькая медсестра Лида Муратова. Она не очень прислушивалась к словам, доносившимся из кабинета, но прекрасно знала, о чем там идет спор.
Молодой тридцатичетырехлетний хирург, только в минувшем году получивший диплом об окончании медицинского института, Григорий Хандриков объяснял главврачу, Василию Васильевичу:
– Пойми, папа, я хирург, и говорят, неплохой хирург, а ты меня здесь хочешь превратить в мясника, патологоанатома, палача, наконец! Ты лучше других знаешь, что творится в подвалах больницы. Сколько сотен людей здесь уже убито и во дворе закопано, в морге уже места нет для трупов!
– Гриша, умоляю тебя, успокойся! Не дай мог, кто-то из… них услышит твои слова. И потом, ты же знаешь, всё это враги революции и советской власти.
– Боишься? Никто нас не услышит! А в приемной я попросил подежурить Лиду. Если что, она предупредит. Но ты пойми, папа: с точки зрения советской власти они – да, враги! Но ты же медик, врач! Ты же понимаешь, что любой человек имеет право на жизнь, на защиту, на справедливый суд! А их расстреливают без суда и следствия! И хоронят, как какой-то скот, – в общей могиле! И я не могу работать в такой обстановке. Не могу лечить тех, которые без суда и следствия казнят людей. У меня руки дрожат, когда я стою за операционным столом: того и гляди скальпелем кого-нибудь подрежу. А потом и меня пусть здесь же, во дворе больницы зароют!
– Замолчи!
Оба стояли друг против друга красные от спора, у Василия Васильевича даже очки запотели. Он снял их, стал протирать платочком, одновременно успокаиваясь.
– Хорошо! Я подпишу заявление, но куда ты пойдешь?
– В Богородске открылась новая больница, 1-я Советская. Меня приглашают туда на должность заведующего хирургического отделения. Я уже дал согласие.
Хандриков-старший удивленно посмотрел на сына.
– В таком случае, желаю тебе успехов, сынок, – он обнял Григория, похлопал его по спине.
– Спасибо!..  Да, и я бы хотел забрать с собой Лиду. Мы собираемся с ней пожениться.
Главврач только плечами пожал.
– Надеюсь, сегодня ночью она отдежурит?
– Разумеется, папа.
Они заканчивали разговор уже спокойно, будто и не было никаких истерик. Григорий вышел из кабинета первым, Лида тут же вскочила, подошла к нему, шепотом спросила:
– Ну что?
– Всё нормально! Объяснил, уговорил.
– Да я уж слышала твои объяснения и уговоры, – улыбнулась она.
В середине 1920-х годов на Яузской площади располагалась ведомственная больница ГПУ, где лечилась вся чекистская верхушка. Но люди старались дальней стороной обходить это страшное, хотя архитектурно и очень красивое здание: помимо лечения, в морг больницы привозили тела расстрелянных органами – сначала ВЧК, затем ГПУ – явных и сомнительных врагов Советской власти, невзирая на должности, которые они занимали – дворяне, мещане, иностранцы, – обвиняемых в шпионаже и участии в контрреволюционных операциях. Там же расстрелянных и закапывали – с 1921-го по 1926-й год там было захоронено около тысячи человек (слева от главного входа). Впрочем, из-за нехватки места, трупы вскоре стали хоронить на ближайшем к больнице Калитниковском кладбище.
Особняк, в котором располагается больница, напоминает роскошный дворец с шестиколонным (колонны из белого камня) портиком вытянутыми окнами, балюстрадой и богатым внутренним декором. Изысканный орнамент центрального входа. В вестибюле положена старинная плитка Метлах. Проходы по краям центрального зала украшены фигурами могучих атлантов, держащих над головой огромные морские раковины. У подножия главной лестницы красуются мраморные фигуры Венеры и Сусанны. Над лестницей – витраж «Святой Иероним, извлекающий занозу из лапы льва», художника Максима Кантора. На втором этаже за стенами кабинетов прячется портик в стиле ампир XVIII века с колоннадой из искусственного мрамора и лепниной.
Усадьбу построил для себя на рубеже XVIII и XIX веков тульский оружейник, один из богатейших заводчиков той эпохи Иван Родионович Баташёв. А архитектором был его крепостной Михаил Кисельников. Это было тогда одно из самых больших частных владений в Москве – усадьба занимала целых три гектара. По старой московской традиции главный дом находился в глубине двора вопреки петровскому указу о красных линиях, когда все дома должны идти вровень по краю тротуара. Но Баташёв нашел способ обойти царев указ — на линию вынесены флигели с оградой (которую сравнивают с решеткой Летнего сада в Петербурге) и воротами, украшенными чугунными львами баташёвского литья. Причем, одни маски и фигуры изображены с типично русскими лицами, а другие наделены обликом римских патрициев.
После смерти хозяев усадьбу в 1876 году выкупил город под Яузскую больницу для чернорабочих, которая открылась спустя три года после перестройки архитектора Мейнгарда. Ее главврач хирург Фёдор Берёзкин сумел обеспечить больницу столь передовыми операционными, что их предоставляли для приезжавших в Москву западных медицинских светил. Городу и врачам в устройстве Яузской больницы помогали купцы-меценаты. На средства сына московского губернатора Дурново совместно с капиталом купца Титова в 1899 году была возведена домовая церковь при Яузской больнице в честь иконы «Всех Скорбящих Радость», соединяющаяся с главным зданием небольшим переходом. А на первом этаже располагалась церковь Преподобного Сергия для отпевания умерших.
В 1918 году больницу назвали «имени Всемедикосантруда», но, поскольку это было невозможно произнести, название упростили – «больница имени Медсантруд», как тогда назывался профсоюз медработников. С этого времени Яузская больница стала ведомственной для ГПУ-ОГПУ, и в ней не только лечили чекистов, но и расстреливали, и даже тайно хоронили во дворе жертв, которых по ночам привозили из Ивановского монастыря, где разместился лагерь для заключенных. С 1921 по 1926 год здесь были захоронены 969 человек. Здесь были своя охрана, надежная ограда, парк, скрытые дворики.
Архангельский не зря выбрал этот объект в качестве очередной жертвы. Золотову удалось выяснить, что члены организации «Белые Витязи» были расстреляны и похоронены именно здесь, на территории больницы. И что именно Кульчий самолично пытал и расстрелял нескольких белых витязей. И вот теперь он сам, раненный в живот, лежит в одной из палат больницы. И пришла пора для отмщения!
Архангельский с Плеховым укрывались за деревьями недалеко от чугунной ограды. В союзниках у них был, наконец, начавшийся дождь. Ждали Ванькиных пацанов. Правда они задерживались, что заставило Архангельского понервничать: он то и дело поглядывал на циферблат своих карманных часов – скоро рассветет, и уже будет сложнее выполнить задуманное. Охрана больницы из-за дождя укрылась в одном из флигелей.
Но вот раздались поблизости крикливые мальчишечьи голоса. Ватага беспризорников приближалась.
Ванька правильно понял установку Архангельского. Остановившись у самых ворот, на пилонах которых находились фигуры огромных спящих львов, отлитых из чугуна. Они тут же затеяли потасовку. Да еще с криками и дракой. Пару минут два охранника молча, с ухмылками на лицах наблюдали за детской суетой, но когда те стали виснуть на воротах и кричать еще громче, не выдержали, выбежали из своего укрытия и, грозя маузерами, требовали успокоиться.
– Больных тревожить нельзя!
Но ребята и находившиеся в этой ватаге две девчонки стали корчить им разные гримасы и поддразнивать. А Ванька нахально спросил:
– Дяденьки, это что у вас за пукалки? Они хоть стреляют.
– А я вот сейчас всажу тебе пулю в задницу, и узнаешь тогда, стреляют или нет.
– А я тогда дяденьке Дзержинскому пожалуюсь, он тебя самого расстреляет.
Пока один из охранников пререкался с Ванькой, другой уже открыл ворота и стал растаскивать дерущихся. Но ребята сцепились еще яростней. Тогда выскочил за ворота и другой.
В этот момент Архангельский поднял руку, давая команду Плехову. Тот мгновенно выскочил незамеченным из укрытия и быстро перебравшись через чугунную ограду, бегом направился ко входу в больницу. Архангельский побежал за ним. И только один лишь Ванька заметил это. Он понял, что нужно задержать охрану еще хотя бы на пять минут.
Архангельский с Плеховым, спрятав лица в капюшоны, ворвались в фойе больницы, едва не до смерти испугав медсестру Лиду Муратову, дремавшую было на медицинском посту, но, разбуженная криками на улице, она стояла у окна слева от входной двери и наблюдала за происходящим. Медсестра взвизгнула, но Архангельский спокойно спросил ее:
– Кульчий в какой палате?
– В пятой!
Они тут же бросились туда, а Лида, опомнившись, крикнула:
– Куда же вы? Туда нельзя!
Дальше все произошло очень быстро.
Кульчий лежал в отдельной палате, с перебинтованной грудью и животом. Он спокойно спал на спине. Закрыв дверь ножкой стула, Архангельский посветил фонариком, чтобы убедиться, что они не ошиблись. Но свет разбудил Кульчия. Он открыл глаза и, увидев прямо перед собой склонившегося над ним с ножом в руках Плехова, вскрикнул:
– Вы кто?..
В следующий миг финский нож вонзился прямо ему в сердце. Он даже не успел закрыть глаза, и ужас застыл в его зрачках. Назад, через дверь возвращаться было нельзя. Плехов подошел к окну, выглянул во двор: мальчишки уже стали разбегаться, но оба охранника еще не закрыли ворота, да, кажется, еще и сами не вернулись. Плехов открыл окно, оглянулся на Архангельского: тот уже прикрыл лицо убитого картонкой с красной буквой «И». Кивнул Плехову. В этот момент кто-то начал дергать ручку двери палаты. Плехов выпрыгнул в окно, вскоре во дворе оказался и Архангельский. Они сразу же забежали за угол здания, почти в том месте возвышался холм, под которым покоились сотни убитых чекистами. Перебравшись через ограждение, они разошлись в разные стороны.

23
Прошин вошел в комнату, где работали все его подчиненные с улыбкой на лице и в сопровождении невысокого, щупловатого, но с большими ладонями и слегка коротковатыми ногами мужчины лет тридцати. Лицо его украшали прямые вытянутые усы, закрученные на концах, и очки в круглой тонкой металлической оправе.
О чем-то спорившие между собой Фиртич с Микитенко тут же замолчали, устремив взгляд не начальника, а на его спутника.
– Что за гостя ты нам привел, Семёныч? – поинтересовался Фиртич.
– Это уже не гость! – загадочно произнес Прошин. – Николаеву надоели мои постоянные вздохи по поводу нехватки людей. И вот, знакомьтесь: наш новый сотрудник, бывший буденновец, Никифор Ножницкий.
Прошин слегка подтолкнул нового сотрудника и тот, подходя к каждому, пожимал им руки:
– Рад знакомству, товарищ! Ножницкий, Никифор!
– Фиртич, Леонид!
– Афанасий Микитенко! Ого! Ручищи-то какие, ты заметил, Лёня?
– Ну, так, буденновец! – спокойно ответил Фиртич. – Шашкой, наверное, намахался, вот и ладони себе размахал.
– Это вы верно заметили, товарищ! – засмеялся Ножницкий.
– Ну что, Ножницкий, обустраивайся, – похлопал его по плечу Прошин. – Вон, у стены свободный стол. Считай, что он твой!
– А можно я за этот сяду, – Ножницкий кивнул в сторону стола рядом со столом Фиртича.
– Нет! За этим столом сидит наш эксперт Серафим Петрович Кузнецов. О, а вот как раз и он!
В этот момент в комнату вошел Кузнецов.
– Доброе утро, товарищи.
Он мельком глянул на Ножницкого и прошел на свое место.
– Серафим Петрович, познакомьтесь, – сказал Прошин. – Наш новый сотрудник, Никифор Ножницын.
– Очень приятно! Не вас ли я видел, молодой человек, вчера на улице у входа в нашу обитель около полудня?
– Точно, это был я. Как раз выходил из здания после разговора с кадровиком.
– У Серафима Петровича не глаз – алмаз! – произнес Микитенко. – Раз увидит человека – запомнит на всю жизнь.
– Ну, не преувеличивайте, Афанасий! Я просто по своей старорежимной сыщицкой привычке замечаю то, на что вы, молодые, можете не обратить внимания. Вот, например, судя по вашей выправке и стойке, – Кузнецов бросил оценивающий взгляд на новичка, – вы явно служили в кавалерии.
– Так точно! Первая Конная, командир взвода!
Довольный Прошин стоял, опершись о свой стол, и улыбался. А Микитенко восхищенно покачал головой.
– А почему ушли из кавалерии? – Кузнецов принципиально подчеркивал свою «старорежимность», потому и избегал названия буденновской армии, делая акцент на кавалерии.
– Комиссовали! – вздохнул Ножницкий. – Сказали, здоровье пошаливать стало. Да вот, – он снял очки, – зрение попортилось.
– А как же ты стрелять-то будешь, ежели придется? – поинтересовался Микитенко.
– А что, приходится и стрелять?
– А ты думал, мы здесь шашками машем? Вон, у Фиртича уже пару дырок в теле. А начальник наш, Александр Семёныч, вообще в одной перестрелке чуть не погиб.
– Ну, Афоня, брось пугать нового сотрудника, – серьезно произнес Прошин. – А то испугается и уволится, не начав работать. И будешь ты опять за двоих пахать.
– Не-ет, товарищ Прошин! Я не из пугливых, – засмеялся Ножницкий.
– Это хорошо, что не из пугливых. А если еще и сметливый, то можем сработаться.
В этот момент зазвонил телефон на столе у Прошина. Он снял трубку.
– Прошин у телефона!.. Да! Понял! Хорошо, сейчас буду, Иван Николаевич!
Прошин положил трубку, вынул из ящика стола толстую папку с завязками, и прошелся взглядом по сотрудникам.
– Ну, вы пока познакомьте Ножницкого с фронтом работ, а меня Николаев вызывает. Говорит, какое-то срочное дело.
Он взял папку подмышку и вышел.
– Меня, кстати, товарищ Николаев сразу предупредил, что иногда придется работать без выходных и целыми сутками не спать. Это правда?
– Ты что это, Ножницкий, не веришь самому начальнику МУРа? – строго спросил Фиртич.
– Нет, верю, конечно! Просто уточнить хотел, – извиняющимся тоном произнес Ножницкий.
– Ты думаешь, это только у вас, красноармейцев, дисциплина? – вставил слово Микитенко. – У нас тоже не забалуешь! А начнешь ворон считать во время операции, можешь и пулю схлопотать.
– Вы уж совсем застращали кавалериста, – вступился за новичка Серафим Петрович. – Не всегда нам приходится стрелять, а иногда случаются и смешные истории.
– Расскажите, Серафим Петрович! – обрадовался Ножницкий.
– Ну вот, из недавнего был случай. Наш известный артист… Впрочем, фамилия, в данном случае, не столь важна. Так вот! Как-то раз он возвращался из театра домой, тут ему наперерез грабители. С ножом к нему: снимай, мол, шубу, коли жить хочешь! Артист, конечно, хотел жить и шубу снял, отдал бандитам. А была, надо вам сказать, зима. Бандиты пожалели нашего артиста и кинули ему какое-то рваное пальтишко, чтобы он не замерз по дороге. Пришел он домой в этой рванине, рассказал жене о случившемся. А та на всякий случай решила осмотреть брошенное мужу пальтишко: может, на что и сгодится.
Кузнецов замолчал, раскуривая трубку, а Ножницкий даже заерзал на стуле, ожидая продолжения. Фиртич с Микитенко, зная, чем закончилась история, улыбались.
– Ну, вот! Отпорола жена подкладку, а под ней нашла сверток с бриллиантами и золотыми монетами еще царского времени.
– Надо же! – хлопнул себя по коленям Ножницкий. – Вот повезло-то артисту!
– Скорее, это жене повезло, а не артисту, – усмехнулся Микитенко.
– А как вы узнали об этом?
– Ну как как?! Они оба, муж с женой, пришли к нам, написали заявление, сдали драгоценности государству, получили свои двадцать пять процентов.
– А бандитов этих нашли потом?
– Ищем! – заключил Фиртич. – Вот холода ударят, мороз, шубка эта где-нибудь и засветится. По ней и найдем преступников.

В кабинете у Николаева сидели, помимо начальника МУРа, еще двое. Одного Прошин узнал сразу – это был заместитель Дзержинского Генрих Ягода, другого, крупного, круглоголового, бритого налысо и с носом картошкой, видел впервые. На столе перед Ягодой лежала толстая папка, раза в три толще, чем папка Прошина.
Прошин остановился у двери и вопросительно посмотрел на Николаева.
– Проходи, Прошин! Ждем тебя! Знакомься! Впрочем, товарища Ягоду ты, вероятно, и так знаешь, – Прошин кивнул, усаживаясь как раз напротив него и кладя перед собой принесенную папку. – А это следователь ГПУ товарищ Яблоков. Генрих Григорьевич приехал в МУР с плохими вестями, но попросил познакомить с тобой, поскольку вы, по сути, занимаетесь одним и тем же делом.
– Не понял?
– А вот товарищ Ягода сейчас тебе все и объяснит.
Ягода кивнул.
– Речь идет, товарищ Прошин, об убийствах кремлевского курсанта на Красной площади и начальника отдела наркомата на Старой площади.
– А почему ГПУ заинтересовалось этим делом? Мне казалось, что это чистая уголовщина.
– Вы ошибаетесь, товарищ Прошин. Уголовщины здесь самый мизер, если можно так назвать убийство. А в целом это дело политическое!
Прошин удивленно посмотрел на Ягоду, а тот в это время вынул из своей папки знакомую Прошину белую квадратную картонку с буквой И, и положил перед ним.
– Знакомый вам вещдок, не правда ли?
– Да, но-о… Буква новая!
– Вот именно, новая! Вчера ночью в нашем госпитале на Яузской площади, прямо в больничной палате был убит ножом в сердце наш сотрудник Кульчий Вадим Гаврилович. А вот это, – он ткнул пальцем в картонку, – убийцы оставили в качестве опознавательного знака.
Прошин вынул из своей папки две другие картонки. Все три были идентичны. И тут Прошин сообразил. Перевел взгляд с Ягоды на Николаева.
– Погодите, Генрих Григорьевич! Вы сказали ваш убитый сотрудник по фамилии Кульчий? Но на картонке – буква И. Значит, или убийцы ошиблись, или…
– Уточните, пожалуйста!
– Смотрите, у первого убитого, Уголькова, нашли картонку с буквой У, у второго, Бронштейна, была буква Б. А здесь – убитый Кульчий, а буква И.
Яблоков усмехнулся, Прошин тут же посмотрел на него. Но в этот момент Ягода перевернул все три картонки.
– А что, по вашему, тогда обозначает вот эти вот «бв»?
– Для меня пока это загадка, – ответил Прошин.
– Я, помнится, после первого убийства даже пошутил, что это, вероятно, инициалы, автограф художника, – сказал Николаев.
– И, кстати, вы, Иван Николаевич, не так уж и далеки от истины, – Ягода переворачивал в одну и в другую сторону картонки. – Это, действительно, инициалы убийц.
– То есть? – одновременно произнесли Николаев и Прошин.
– «БВ» – это «Белые Витязи», антисоветская, белогвардейская организация, руководитель которой, князь Васильцов, в данный момент проживает в Праге и оттуда руководит организацией, а здесь, в Москве, члены этой организации занимаются и убийствами, и саботажем, и другой контрреволюционной, антисоветской, диверсионной деятельностью. Недавно мы арестовали курьера, которого прислал князь Васильцов. Товарищ Яблоков ведет это дело, которое мы так и назвали «Дело Белых Витязей». Дело взял под личный контроль товарищ Дзержинский, я его курирую. И эти буквы на картонке, товарищ Прошин, которые вы считали фамилиями убитых, обозначают нечто другое. А что конкретно – пока не знаю! Поэтому мы и приехали в МУР, чтобы объединить наши усилия в этом деле. Более подробно познакомит вас с делом товарищ Яблоков. Но, предупреждаю вас – о том, что дело имеет политический окрас, никто в МУРе, кроме вас и Ивана Николаевича, знать пока не должен.
– Да, но я же работаю не один.
– Я понимаю! Пусть ваши сотрудники и работают по уголовке. Там есть чего нарыть.
– А с этим убийством как?
– Вы имеете в виду нашего сотрудника?
– Да!
– Все, что касается нашей части, мы уже провели расследование, двух наших сотрудников охраны, которые проворонили убийц, мы арестовали и допросили. Но, к сожалению, они абсолютно ничего не видели, гонялись в это время за мальчишками-беспризорниками.
– Но с их показаниями я могу ознакомиться?
– Конечно! Товарищ Яблоков для вас сделал копии протоколов допросов.
Яблоков передал Прошину несколько листов бумаги с текстом, отпечатанным на пишущей машинке.
– Спасибо!
– А теперь, Андрюша, объясни вкратце товарищам из МУРа, кто такие Белые Витязи, – обратился Ягода к Яблокову.
 – Мы вышли на эту организацию осенью прошлого года. Причем, не здесь, а в Праге. Наш резидент случайно в ресторане познакомился с одним белоэмигрантом. Слово за слово, стопка за стопкой (пили, разумеется, русскую водку; ностальгия – дело серьезное!). Язык развязался, ну, и проговорился наш собутыльник – дескать, вот, скоро в Россию поедет, но не просто так, а по заданию некоего князя. Когда его окончательно развезло и он уже не мог даже лыка связать, наш человек спросил, где тот живет, и отвез его домой. А наутро явился справиться о его состоянии. Тот уже пришел в себя, и понял, что вчера ляпнул много лишнего, но решил сыграть ва-банк – завербовать резидента, намекнул, что их антисоветская организация называется «Белые Витязи». Разумеется, резидент отказываться не стал. Таким образом, курьер после возвращения из России, познакомил своего руководителя, князя Васильцова в том самом ресторане, с нашим человеком. Но князь оказался слишком подозрительным – заподозрил неладное. И, когда в следующий раз отправлял курьера в Москву, видимо, сообщил об этом своим людям и те убрали курьера. По крайней мере, наш резидент так и не дождался его возвращения. А сам князь куда-то исчез – в известном ресторане он больше не появлялся. Но информация нами была получена. Мы стали охотиться за белыми витязями. И уже более пристально стали следить за разными акциями саботажа и диверсиями. Нам удалось сначала одного арестовать, затем еще одного. Таким образом, мы смогли арестовать девятерых членов контрреволюционной банды, но, к сожалению, главарей поймать не смогли. У них организация выстроена четко: один человек знает еще только максимум двух. Вот, три тройки мы и ликвидировали. Это дело вел товарищ Кульчий, который и стал, к сожалению, жертвой этих самых Белых витязей.
– Вы в этом уверены? – уточнил Прошин.
– Несомненно! И вот эти «бв» на картонке абсолютно это подтверждают. И первые две жертвы – их рук дело. Надеюсь, скоро мы и главарей поймаем. Наш резидент-таки выследил князя и узнал, что у него новый курьер ездит в Москву. Его мы арестовали несколько дней назад прямо на вокзале. Через него узнали, что он держал связь с неким Сержем. К сожалению, ни фамилии, ни места его обитания он не знает: встречался с ним на вокзале, после чего они расставались. Правда, кое-какие приметы Сержа он нам сообщил. И, судя по показаниям больничной медсестры Муратовой, единственной свидетельницы, видевшей, как двое неизвестных вбежали в холл больницы и спросили, в какой палате лежит Кульчий. А потом закрыли палату и, после убийства, исчезли через окно. Так вот, убийц было двое и один из них, судя по комплекции и росту, похож на Сержа. Лиц убийц она не видела – они были в капюшонах.
– Понятно! – кивнул Прошин. – В первых двух преступлениях, как мы выяснили, убийц было тоже двое. Вероятно, те же самые! И, значит, среди них был этот Серж. Осталось выяснить, кто второй.
– Ну, так вот это уже ваше дело, товарищ Прошин, выяснить не только второго убийцу, но и вычислить самого Сержа, – сказал Ягода, докуривая папиросу и кладя окурок в пепельницу.
– Скорее, уже наше общее дело, товарищ Ягода. А вот что касается этих загадочных «У», «Б» и «И», то тут придется нам покумекать.
– Кумекайте! И держите связь со мной через Яблокова.
– Договорились!
Ягода с Яблоковым поднялись и ушли.
– Интересно получается, Иван Николаевич, – сказал Прошин. – Раньше были «Черные мстители», теперь «Белые Витязи». Какую следующую краску из своей палитры выберут бандиты, как думаете, Иван Николаевич?
– Я думаю, что типун тебе на язык, а не краску. Вот что я думаю! К тому же, всех этих «черных» и «белых» объединяет одна и та же краска – красная. Цвет крови.

24
Прошин на следующий день с самого утра озадачил Кузнецова.
– Серафим Петрович, у вас особое задание – отправляйтесь-ка в морг Яузской больницы освидетельствовать труп убитого позавчера чекиста Кульчия. По всей видимости, убийцы – одни и те же, с ножом в сердце и картонкой.
Остальные удивленно посмотрели на Прошина.
– Да, да, товарищи! Вчера меня вызывал Николаев не просто так: приезжал сам Ягода и сообщил об убийстве чекиста прямо в больничной палате. Судя по почерку – наши клиенты. Поэтому и предложил объединить усилия в поимке этих преступников. И просил нашего уважаемого эксперта подтвердить или опровергнуть эту версию.
– Я вас понял, Александр Семёнович! Уже еду!
– Неужели в городе опять объявился дьявол? Только в прошлом году избавились от одного человека-зверя – Комарова-Петрова, как появился новый, – покачал головой Микитенко, глядя на Прошина, но тот сел на свое место и, вынув из ящика стола, толстую папку, переданную ему чекистами, углубился в чтение.
За начальника ответил Фиртич.
– Афоня, не сравнивай, божий дар с яичницей. Комаров убивал людей ради наживы и выпивки, а здесь речь идет, скорее, о политических мотивах. Тот был кровавый уголовник, а этот – кровавая контра.
Ножницкий переводил взгляд с одного на другого.
– Кто такой Комаров, можно поподробнее?
– Ножницкий, ты что, с Луны свалился? Вся Москва два года на ушах стояла от этого серийного убийцы, а ты даже не слышал ничего? – хмыкнул Микитенко.
– Скорее, не с Луны, а с лошади, – уточнил Фиртич.
– А что вы хотите? – обиделся Ножницкий. – У меня были сплошные учения, приказы, команды. Да еще на полигонах, в городе почти не бывал.
– В самом деле, хватит вам задевать Ножницкого. Ты бы Микитенко, вспомнил, каким сам пришел в МУР два года назад, – заступился за нового сотрудника Прошин, на минуту оторвавшись от чтения. А рассказать, и правда, стоит, чтобы человек понимал, с какими отморозками ему придется иметь дело.
В 1921 году в Москве в развалинах домов и на заброшенных стройках стали находить серые мешки, внутри которых лежали трупы обнаженных мужчин. У всех убийств был одинаковый почерк – все получали сильный удар по голове. Москву охватил настоящий ужас, едва не началась всеобщая паника.
Милиционеры предположили, что убийца жил где-то в районе Замоскворечья, поскольку ужасные находки были обнаружены именно там. Кроме того, он каким-то образом был связан с Конным рынком. Кузнецов выдвинул такую версию, потому что обратил внимание на крайне умелый способ вязки мешков с трупами — так вяжут люди, привычные к запряжке лошадей. На дне некоторых из них были обнаружены следы овса. Похоже, что маньяк был извозчиком. Извозчиков в то время в городе было немало, но круг подозреваемых сузился, когда обнаружили труп в мешке, обвязанный детской пеленкой. Выходило, что у таинственного убийцы недавно родился ребенок.
Вскоре удалось опознать семерых из двадцати двух найденных убитых. Все они были приезжими крестьянами, которые отправились в Москву приобрести лошадь и бесследно пропали.
Милиция постоянно патрулировала город, опрашивая торговцев на Конном рынке и работников трактиров. Те-то как раз и обратили внимание сыщиков на некоего Василия Комарова, отличавшегося крайне странным для извозчика поведением. Он никогда не бегал за клиентами, как его коллеги, а вместо этого просто стоял и будто кого-то высматривал. При этом деньги у него всегда были в избытке.
И вот, ночью 18 мая 1923 года милиционеры вошли в дом 55-летнего Комарова на улице Шаболовка под предлогом поиска самогонного аппарата. Хозяин сохранял полное хладнокровие, однако, когда сотрудники подошли к чулану, внезапно выпрыгнул в окно и скрылся. В чулане обнаружили еще теплый труп очередной жертвы.
Но ловили его слишком серьезно и в ту же ночь поймали в подмосковном Никольском, у знакомой молочницы Комарова. Застали Комарова за делом: он сидел и писал на обороте удостоверения личности показание... и в этом показании зачем-то путал и оговаривал своих соседей.
Очень скоро милиция уже знала все подробности его ужасающих дел.
Василий Комаров (настоящая его фамилия — Петров) родился в многодетной семье железнодорожного рабочего. Мало того, что он был двенадцатым ребенком в семье, так еще и вся семья – отец, мать и все братья с сестрами нещадно пили. Да и сам Василий пристрастился к этой пагубной привычке аж с 15 лет. Четыре года отслужил в армии, вернулся домой в девятьсот первом, женился, и вскоре отправился на заработки на Дальний Восток, затем устроился работать на военный склад. Правда, за кражу двух ящиков сушеных яблок был отправлен на год в тюрьму. За время отбывания срока его жена померла от холеры.
Освободившись, Петров женился второй раз на некой Софье с двумя детьми. Тогда-то и проявились первые позывы к жестокости в характере Петрова. Он нещадно лупцевал и жену, и чужих детей. Но грянула Октябрьская революция. Петров записался в Красную армию и здесь нашел выход для своих демонов. Он расстреливал пленных офицеров, ходил в карательные экспедиции на крестьян и даже дослужился до должности взводного командира.
– О, как! Я же тоже взводный, – растерянно произнес Ножницкий.
– Так может, и ты тоже таких же демонов там выпускал, – поддернул его Микитенко.
– Иди ты! – сурово отмахнулся от него Ножницкий. – А что дальше-то было, Лёня?
– А что дальше? Дальше тоже было интересно. Угораздило Петрова попасть в плен к деникинцам. А там уже были наслышаны об его «подвигах». Понимая, что ему не выжить, он назвался Комаровым. А потом ему и вовсе удалось бежать. Да прямо в Москву и приехал с женой с ее детьми и со своей новой фамилией, поселился на Шаболовке в доме №26 и устроился работать частным извозчиком.
Но много ли заработаешь извозом? А есть и пить, особенно, пить хотелось каждый день! Да еще и семью содержать – жену с двумя детишками. И однажды в его преступной голове созрел чудовищный план.
Комаров приезжал на Конный рынок, высматривал одинокого покупателя из крестьян (таких не сразу хватятся) и предлагал ему купить его лошадь по крайне низкой цене, ссылаясь на то, что остро нуждается в деньгах. «Продавец» приглашал обрадованного покупателя к себе домой обговорить все детали и обмыть сделку. Там он спаивал «покупателя» до потери сознания, а потом хладнокровно убивал несчастного, забирал его деньги и даже окровавленную одежду. Когда же территория вокруг его дома стала напоминать кладбище, он стал прятать мешки с трупами в развалинах домов и скидывать их в Москву-реку.
Убивал аккуратно и необычайно хозяйственно: всегда одним и тем же приемом, одним молотком по темени, без шума и спешки, в тихом разговоре, а потом душил с помощью петли.
Причем, каждый раз перед убийством Комаров под благовидным предлогом выставлял жену с детьми из дома. Но однажды Софья вернулась чуть раньше и увидела кровавую сцену. Однако, вместо того, чтобы бежать в милицию, она стала помогать мужу, и каждый раз убирала комнату и мыла пол после расправы.
Однако никаких богатств в доме Комарова не нашли. Он практически сразу все и пропивал.
В общей сложности ему предъявили обвинение в убийстве двадцати девяти человек, хотя он лично заявлял, что на его счету тридцать три жертвы. Сожалений по поводу содеянного Василий Комаров не испытывал, утверждая, что готов убить еще столько же. На суде он держался с дьявольским равнодушием и, не повышая голоса, монотонно рассказывал о своих преступлениях. К своей дальнейшей судьбе он был абсолютно безразличен, заявив:
– Все околеем.
– Так это ж явно психический больной, – с возмущением произнес ошалевший от рассказа Ножницкий.
– Правильно рассуждаешь, Никифор! Медицина поставила Комарову диагноз «импульсивный психопат с признаками алкогольной дегенерации», – согласился Фиртич.
– Но заметь: при этом признали его вменяемым. Во время допроса он с удовольствием рассказывал о своих «заслугах», а сам процесс расправы сравнивал с забоем скота. На вопрос: «Как вы убивали своих жертв?» Комаров с радостью говорил: «Раз – и квас».
– И какой приговор ему вынесли?
– В июле прошлого года расстреляли вместе с женой, которую признали пособницей в его преступлениях, – ответил Прошин.
– А дети?
– А детей в детский дом оформили.  Вот, коли любопытно, глянь на этого зверя!
Микитенко протянул Ножницкому газету с заметкой о суде над преступником и его фотографией.
Ножницкий долго вглядывался в лицо маньяка – глаза с легким прищуром, усы и небольшая бородка аккуратно подстрижены… И вдруг побледнел. Оторвал глаза от газеты, обвел присутствующих.
– Что с тобой, Никифор? Узнал кого, что ль? – спросил Микитенко.
– Н-не! – замотал головой Ножницкий и, заикаясь, продолжил:
– Т-това-рищи, в-вам не кажется, что он похож…
– На кого похож-то? – продолжал ёрничать Микитенко, но, заметив, что Ножницкий устремил взгляд на стену, где висел портрет Ленина, и сам побледнел, тут же отобрал газету и спрятал ее в стол. – Ты, это, Ножницкий, говори да не заговаривайся.
Но сокрытие истины не означает, что ее не существует: Петров-Комаров и в самом деле был очень похож на Ленина.
Прошин с Фиртичем тоже взглянули на портрет вождя мирового пролетариата. Однако в этот момент в кабинет позвонил дежурный по угро. Трубку снял Прошин.
– Семёныч, у нас труп в Кривоколенном, высылай бригаду.
– Так эксперта я отправил в Яузскую больницу.
– Ничего не знаю! Я тебе передал информацию.
Прошин чертыхнулся и положил трубку.
– Еще один труп на Кривоколенном переулке. Афанасий, бери Ножницкого и дуйте туда, а я попробую вызвонить Кузнецова из морга. И мы с ним тоже туда подъедем.
– Есть!

25
Неспроста Ягода приезжал в МУР. В отличие от начальника МУРа, он уже знал о постановлении Президиума ЦИК СССР от 9 мая 1924 года, где было обозначено, что, ради экономии средств, следовало вернуть всё, как было до 1922 года. Уголовный розыск объединялся с общегражданской милицией и в оперативном отношении переходил в подчинение ОГПУ.
И теперь уже не гэпэушнику Ягоде пришлось ехать в МУР, а муровцу Николаеву – на Лубянскую площадь, в место дислокации ОГПУ. Правда, не к Ягоде, а к самому Дзержинскому. Николаев по такому случаю надел белую, парадную гимнастерку, со сверкавшим на груди орденом Красного Знамени.
Дзержинский сразу взял быка за рога.
– Иван Николаевич, надеюсь, вы понимаете, что любая структурная реорганизация всегда предполагает зачистку старых кадров и «вливание новой крови» за счет политически лояльных рабочих выдвиженцев. Вы знаете, что враг за границей не дремлет. Они не отказались от планов уничтожить первую страну социализма, нашу советскую власть. И есть данные, что в среде наших военных, нашей милиции, в том числе и во вверенном вам Московском уголовном розыске, находятся тайные агенты этих белогвардейских отщепенцев. Мы, конечно, наше политическое управление, прилагаем все усилия, чтобы вывести их на чистую воду, но и вы, советская милиция, не должны оставаться в стороне от зачистки кадров. Я пока не приказываю, а только настаиваю, товарищ Николаев, чтобы вы в как можно более краткие сроки очистили МУР от таких, враждебных элементов. Вот, мои люди составили список сотрудников МУРа, которые должны быть уволены в кратчайшие сроки.
Николаев взял несколько листов бумаги, стал изучать список. Все эти фамилии, естественно, были ему знакомы, и от этого его лицо все больше хмурилось. Он, чтобы скрыть свое раздражение, гладил ладонью свою бритую голову. Положив листы перед собой, он поднял глаза на Дзержинского. А тот все это время молча курил, изредка бросая взгляды на муровца, пытаясь прочитать его мысли.
– Феликс Эдмундович, многие из этих людей делом и пролитой при задержаниях преступников кровью доказали преданность революции. Как я могу уволить человека, которого еще вчера посылал под пули, и которого отмечал грамотами за добросовестное выполнение приказа. Или, вот взять, к примеру, эксперта отдела по борьбе с бандитизмом и убийствам Кузнецова Серафима Петровича. Да, он работал еще при царском режиме, да, он до сих пор не до конца избавился от своих старорежимных привычек, но он эксперт-криминалист высочайшего уровня. Другого такого у меня в МУРе нет. И что? Мне от него избавляться? А потом же вы, товарищ Дзержинский, будете от нас требовать увеличения процента раскрываемости преступлений…
– Конечно, буду требовать! Еще как буду требовать! Но пойми ты, Николаев, это решение Президиума ЦИК, и ни я, ни тем более вы, отменить или оспорить его не в силах. Так что, повторяю, даю вам месячный срок на выполнение данного постановления и на поиск людей, способных их заменить. Всё!
   Разумеется, вернувшись в МУР, Николаев уже сам выступал в качестве государственника. Собрав всех руководителей отделов, он сразу заявил:
– Товарищи! Все вы знаете о постановлении Президиума ЦИК об оперативном подчинении МУРа и всей гражданской милиции ОГПУ, – он обвел взглядом присутствующих, но все молчали, ожидая дальнейших указаний. – Я только что вернулся с Лубянки, и товарищ Дзержинский поставил вопрос ребром: необходима чистка нашего аппарата. Вы, как никто другой, знаете, что в последнее время активизировались на Западе антисоветские силы, дала о себе знать белогвардейская организация «Белые Витязи», за которыми уже числится несколько резонансных убийств… Товарищ Прошин, что у вас нового по расследованию этих преступлений?
– Выяснили приблизительные приметы и количество убийц – все три преступления были совершены одними и теми же двумя преступниками. Но пока обнаружить их, или хотя бы напасть на их след, не удалось.
– А что по убийству в Кривоколенном переулке?
– Там уже преступление раскрыто, убийца женщины арестован.
– К «Белым Витязям» имеет какое-то отношение?
– Нет! Абсолютно!
– Вот видите, товарищи! Бытовые преступления мы успешно раскрываем, с обычной уголовщиной разбираться научились. А что касается политического криминала – у нас сразу столбняк, глухарь.
– Простите, Иван Николаевич, если вы хотите этот глухарь повесить на мой отдел, я категорически не согласен, – запротестовал Прошин. – К расследованию присоединились чекисты, но при этом они не очень делятся с нами информацией. А как я могу расследовать дело, если не знаю всех деталей?
– А как ты думаешь, Прошин, почему чекисты не делятся с тобой информацией?
– Понятия не имею!
– Так вот я тебе скажу почему. Потому что у тебя в отделе работает еще старорежимный эксперт-криминалист Кузнецов. И как чекисты могут посвятить тебя в детали расследования, если у них есть сомнения в твоем сотруднике?
Прошин даже покраснел от гнева, сжал кулаки, положил их на стол перед собой. Сидевший рядом с ним начальник отдела  краж и грабежей, испугавшись, как бы Прошин не сорвался, положил свою ладонь сверху на кулаки. Но уже краска понемногу стала сходить с лица Прошина.
– Я ни за что не уволю Серафима Петровича! Можете так Дзержинскому и передать, Иван Николаевич. Это мой самый ценный сотрудник… Если вы его уволите, увольняйте сразу и меня.
– Ты успокойся, Прошин! А то, вишь, кулаки свои выставил! Ладонь Данилова и то меньше, чем твой кулак, – по кабинету пробежала улыбка, напряжение начинало понемногу спадать. – Хочешь верь, хочешь нет, но я почти твоими же словами сказал об этом Дзержинскому. Но поймите, товарищи! Ни Дзержинский, ни я, ни, тем более, вы не сможем отменить постановление ЦИК. А раз так – значит, его надо выполнять! Значит, в МУРе будет чистка, будем избавляться от старорежимных и подозрительных сотрудников. Вот скажи, Данилов, кем до революции был твой Сапрунов?
– Вы же знаете, Иван Николаевич! Вором он был. Вышел из тюрьмы весной семнадцатого после амнистии Керенского.
– Ну, вот видите, товарищи?
 – Да, но именно его воровское прошлое, Иван Николаевич, и помогает ему и всему отделу раскрывать кражи и грабежи. Он ведь знает все воровские уловки и может заранее просчитать их ходы, знает даже воровские хаты… Это что же получится: я его уволю, куда ему потом деваться? Снова возвращаться к своей воровской профессии? А нам его потом снова лови? Хорошенькая перспектива вырисовывается, – под одобрительный шумок коллег закончил Данилов.
– А у меня опер Игнатьев, сыщик, как раньше бы сказали, от бога, из московской криминальной полиции. Даже сидит напротив того кабинета, в котором он сидел до семнадцатого года, – возмутился еще один начальник отдела.
– Тем не менее, наши ряды, ряды сотрудников московского уголовного розыска не должны позорить ни бывшие криминальные авторитеты, ни бывшие старорежимные сотрудники.
По кабинету прошелся ропот: в каждом отделе было по одному-двум, а то и по несколько таких сотрудникам. Но Николаев постучал карандашом по графину.
– Товарищи! Возражений я не принимаю! И даю вам два дня на то, чтобы вы положили мне на стол списки таких сотрудников. Всё! Совещание закрываю.
В кабинете поднялся шум, не только из-за того, что все возмущались, но и потому что стали двигать стулья, поднимаясь. Но в момент, когда первые уже дошли до двери, Николаев вдруг снова заговорил, но уже тише и не официальным тоном.
– Да, товарищи! Постарайтесь каким-то образом обойти это постановление. Если не получится, можно ведь привлекать к расследованию сокращенных сотрудников и не афишируя это. Так сказать, неофициально! А я подумаю, как их можно будет потом поощрить.
Николаев тут же обхватил свою бритую голову ладонями и опустил глаза в стол. После минутного замешательства, руководители отделов удовлетворенно выдохнули.
– Вот это другое дело, Иван Николаевич! – произнес довольный Прошин.

26
За Антоновым по заданию Безродного тайно следил мастер участка Филимонов. Но бывшему офицеру не составило большого труда заметить слежку простого рабочего.  И если первое время он на это старался не реагировать, лишь улыбаясь про себя, то вскоре ему это надоело, и он обратился к директору завода.
– Георгий Никитич, скажите честно, я, как инженер, как специалист, чем-то вас не устраиваю?
У Королёва даже глаза на лоб полезли.
– Что это вы выдумали такое, товарищ Антонов? Я что, давал для этого вам какой-то повод?
– Вы – нет! Но тогда объясните мне поведение мастера моего участка Филимонова?
– А что не так с Филимоновым?
– Да уж слишком топорно он следит за мной, наблюдает за каждым моим движением, прислушивается к моим разговорам. И, более того, предполагаю, что даже пытается прочитать мои мысли.
Королёв удивленно смотрел на Антонова, не совсем понимая, о чем тот говорит. Да, постановление ЦИК о зачистке кадров довольно серьезно напрягло общество, но там ведь речь идет, в основном о силовых структурах. Гражданских специалистов это пока никак не задевает. Но ведь и Антонов просто так бросать слова на ветер не будет: он человек серьезный. Да, не коммунист пока, но коммунистические идеи разделяет.
– Объясните, пожалуйста, Николай Петрович, в чем, конкретно, вы обвиняете Филимонова.
– Хорошо! Вы, вероятно, знаете о том случае, когда у меня из кармана выпала некая бумажка, которую подобрал Филимонов, и которая оказалась листовкой некоей организации «Белые витязи».
– Да, конечно, знаю!
– Тогда, вероятно, знаете и то, что с этой листовкой Филимонов пошел в партком, а я после этого имел беседу с оперуполномоченным ГПУ на заводе товарищем Безродным.
– И это знаю!
– Так вот, у меня есть все основания полагать, что, хотя моя беседа с Безродным была, как говорится, чисто профилактической, безо всяких обвинений в мою сторону, и ни к чему не обязывающей меня, зато, уверен, что товарищ Безродный поручил товарищу Филимонову негласно следить за мной.
– Бред! Я не верю в это! Я отлично знаю Филимонова, его рабочий стаж – больше десяти лет. Он и до революции был высококвалифицированным рабочим, почему я и назначил его мастером…
– Простите, что перебиваю вас, Георгий Никитич, но я не склонен сейчас с вами обсуждать профессиональные качества рабочего Филимонова. Я говорю о другой его ипостаси. И потому хочу попросить вас как директора, весьма мною уважаемого, убрать с моего участка Филимонова. Либо, в противном случае, уже я буду вынужден уволиться с завода.
– Ну, не надо так сразу ставить вопрос ребром, Николай Петрович!
– Простите, Георгий Никитич, но именно так, именно ребром я этот вопрос и ставлю. И прошу вас принять какое-то решение по нему. А сейчас, еще раз простите, мне нужно в цех, работа ждать не будет.
Королёв был весьма озадачен этим разговором и этой просьбой. Разумеется, он все это знал не хуже Антонова. Но что он мог сделать? Идти против партийного комитета, а тем более, против Безродного он не мог. Н-да, задачка!
Но пусть расхлебывает эту кашу тот, кто ее и заварил. Он снял трубку телефона и позвонил Безродному.
– Товарищ Безродный, если сейчас не занят, очень прошу, загляни ко мне, пожалуйста!
Когда на следующий день Антонов пришел на работу, первым делом стал искать фигуру Филимонова, и не нашел его. Ни в кабинете начальника участка, ни в комнате мастеров. Неужели Королёв выполнил его просьбу? Ну что же, значит, он теперь может спокойно выполнять свою работу, не тратя нервы из-за этого ярого твердолобого большевика.
Однако, не тут-то было! В конце смены к нему подошел Безродный. Вежливо поздоровался и попросил ненадолго зайти к нему в кабинет.
– Побеседовать с вами хотелось бы, Николай Петрович.
– Да мы, вроде бы, не так давно с вами беседовали, – хмуро произнес Антонов.
– Ошибаетесь, товарищ Антонов. Тогда мы с вами просто знакомились.
Больше не говоря ни слова, Безродный направился в сторону своего кабинета. И даже не оглядывался, знал, что Антонов послушно последует за ним. Этот ничем не примечательный в жизни человек упивался своей властью над другими: захочет – поможет в карьерном росте; захочет – уничтожит.
– Прошу вас! – Безродный указал Антонову на стул, а сам устроился на своем месте за небольшим, покрытым красной ситцевой тканью столом.
Антонов сидел, молча глядя в пол, ему совсем не хотелось смотреть в лицо чекисту. А тот тоже не торопился начинать разговор. В конце концов, первым не выдержал Антонов.
– Товарищ Безродный, вы, вроде бы, пригласили меня на разговор, а сами играете в молчанку. Может быть, я тогда пойду? А то меня жена, дети дома ждут.
– Подождут! – немного хамовато ответил Безродный. И тут же, после небольшой паузы, продолжил:
– Как вам сегодня работалось?
– Нормально работалось? Как и всегда. Или вы что-то конкретное имеете в виду?
– Именно конкретное! Вы обратили внимание, что вам больше не докучал Филимонов?
И тут Антонов понял, что это не директор, а Безродный убрал с его участка топтуна-стукача. Он посмотрел на Безродного в упор и заметил, как в этот момент у того задергалось правое веко.
– Разумеется, я обратил на это внимание. Но я не вас об этом просил, а директора.
– Не важно, кого вы просили. Важен результат, не правда ли?
– Вы правы! – согласился Антонов и тут же заметил на столе у Безродного несколько бланков с отпечатанной в типографии шапкой Особого отдела завода АМО.
Тот взял один лист, положил его перед собой, прикрыв сверху ладонью.
– А теперь мне хочется, чтобы и вы, Николай Петрович, выполнили одну мою маленькую просьбу.
Антонов начал смутно догадываться, в чем заключается его маленькая просьба, а когда Безродный пододвинул этот бланк к нему, он понял, что не ошибся.
– Вот, товарищ Антонов, – Антонов оценил, что Безродный сделал акцент на слове «товарищ». – Заполните этот бланк, и будем считать, что наша с вами беседа была крайне плодотворна и позитивна.
– Вы меня вербуете? – Антонов снова в упор посмотрел на Безродного, и у того снова задергалось правое веко.
 – Ну, зачем вы так сразу, товарищ Антонов! Я не вербую, я просто предлагаю вам в будущем спокойную жизнь, лишенную всяких неприятностей.
– Так у меня пока и так никаких неприятностей не наблюдается.
– Вот вы правильно произнесли вот это вот слово: пока!
Ядовитая ухмылка появилась на лице Безродного. Он макнул перо в чернильницу и протянул ручку Антонову. А у того от волнения вдруг задрожали руки. Чтобы скрыть это, он убрал ладони со стола и стал читать строки бланка.
«Обязательство
Я, нижеподписавшийся…, вступая… на службу в особую часть Первого Государственного Автомобильного Завода (бывший АМО) имени инженера Ферреро в качестве секретного сотрудника под псевдонимом «Красный», даю настоящее обязательство в нижеследующем:
1) Хранить в строгой тайне всю работу особой части и свой псевдоним.
2) Добросовестно и честно исполнять все возложенные на меня секретные поручения…, проявлять личную инициативу по выявлению преступного элемента и его притонов.
3) При выявлении мною политических преступников о них также доносить.
4) Не проявлять никаких провокационных действий для искусственного создания преступлений, как-то: всякого рода подводов на преступление, и этим самым создавать недоверие к особой части…, помня, что подобные действия строго наказуемы по законам СССР.
5) Не сообщать ложных сведений.
6) Все добытые мною сведения, по возможности, должны быть строго проверены и подробно, до мелочей, изложены в рапорте, который я буду подписывать своим псевдонимом…
В случаях нарушения данного обязательства я несу ответственность, о чём мне объявлено и разъяснено.
Подпись…
Обязательство отобрал…».
Псевдоним, наверное, специально для меня такой придумал. Чтобы совсем унизить. Ну что же, придется пройти и через это унижение. Ради семьи. Ради Анечки и девочек.
Понимая, что чернила уже просохли, Безродный снова макнул перо в чернильницу и со все той же ухмылкой, молча опять протянул ручку Антонову.
Антонов резко взял ручку, размашистым почерком заполнил все, что нужно было заполнить, подмахнул подпись и поднялся.
– Теперь я могу идти?
– Конечно! Да, и не удивляйтесь, если вдруг обнаружите, что кассир вам выдаст несколько увеличенную зарплату.
Безродный промакнул заполненную анкету полукруглым пресс-папье, положил ее в заранее приготовленную папку и подошел к сейфу.
Дома, едва Антонов успел умыться, сразу бросились к нему дочери, он их целовал в щечки и лоб каждую по очереди, и глаза его повлажнели: то ли от счастья отцовства, то ли от безысходности своего положения.
– Девочки, дайте папе поужинать. Вы же видите, он после работы, голоден, уставший. А вы пока поиграйте друг с дружкой.
– Я быстро поем и сразу к вам приду! – зашептал Антонов на ушко каждой из дочерей, облепивших его с двух сторон.
Они обе понимающе кивнули и убежали в свою комнату. А Антонов прошел в крохотную кухоньку. Анна заметила его то ли растерянный, то ли потерянный вид.
– У тебя неприятности, Коленька?
Антонов уже не раз замечал, как жена быстро просчитывала его внутреннее состояние, и на сей раз не стал юлить. Накалывая на вилку небольшой кусок вареного картофеля, и кладя его в рот, произнес:
– Знаешь, Анечка, меня сегодня наш заводской чекист заставил подписать обязательство… Ну, ты понимаешь…
– Понимаю, Коленька! – кивнула, вздыхая, жена.
– И как мне теперь с этим жить?
– Но тебе же необязательно докладывать, кто что в самом деле говорил или делал. Ты же можешь ему сообщать о всяких пустяках, о мелочи.
И сразу лицо Антонова просветлело, на губах расцвела улыбка.
– Анечка! Ты мой ангел. Ангел-хранитель! Как я сам до этого не додумался.
Он потянулся через стол к жене и поцеловал ее в губы. Она засмеялась.
– Потому что голова у тебя забита железом, станками, инструментами, а у меня человеческими чувствами и житейскими проблемами.

27
Софию Алексеевну Золотову к Центральному телеграфу, который тогда размещался на Мясницкой улице, в одном помещении с Главпочтамтом, привез водитель ее супруга. Это настоящий огромный дворец с массивным парадным входом. По обе стороны расходятся крылья флигелей. Вдоль строгого романского фасада, выступающего из основного объема здания, идут ряды полукруглых окон. Только легкая колоннада центрального входа делает его легче. А венчает его световой барабан с уплощенным куполом.
Золотова вошла в огромный операционный зал. В центре зала была дубовая стойка, а по периметру – галереи с ажурными решетками и винтовыми лестницами. Зал расположен на месте бывшего двора. Задняя стена зала повторяет контур дворца, стоявшего здесь прежде.
Над перекрытиями большого зала работал знаменитый инженер Владимир Шухов. Специально для почтамта он разработал горизонтальную пространственную ферму. Световой фонарь над главным операционным залом – одна из уникальных конструкций инженера, до сих пор сохранившаяся в Москве.
Золотова подошла к окошку, над которым красовалась полукруглая надпись в две строки: ТЕЛЕГРАММЫ И ПИСЬМА ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ. Ей повезло: очереди практически не было – всего два человека стояли перед ней, и уже через пять-семь минут она подошла к окошку.
– Здравствуйте, барышня! – Золотова слегка наклонила голову, чтобы и ей было видно, с кем она разговаривает, и сотрудница телеграфа могла отвечать не декольтированному платью, а живому собеседнику. – Посмотрите, пожалуйста, телеграмму «до востребования» на имя Золотовой Софии Алексеевны.
Барышня отошла к деревянным ячейкам, где хранились поступившие письма и телеграммы до востребования, пару минут перебирала пальцами бумаги, наконец, вытащила одну и вернулась на свое место.
– Есть! – она положила телеграмму перед собой на стол, и снова обратилась к Золотовой. – Ваше удостоверение личности, пожалуйста!
Золотова удовлетворенно выдохнула, достала из сумочки и протянула барышне документ. Та пробежала глазами по строчкам, кивнула, и протянула Золотовой сначала бланк:
– Вот здесь распишитесь в получении!
А когда подпись была получена, вручила ей и телеграмму.
Золотова отошла от окошка, вышла на середину зала, где никого рядом не было, развернула бумагу, на которой были наклеены телеграфные ленты, прочитала: «Племянник приедет 12-го ПРАГИ тчк Тот же вагон тчк Встречайте тчк».
Она спрятала телеграмму в сумочку, вышла на улицу, где ее ждал водитель, стоявший рядом с машиной и куривший.
– Всё, Слава! Едем домой!
На следующий день на стол Дзержинскому легла докладная записка, в которой перечислялись все контакты, все письма и телеграммы, поступавшие из-за границы в Москву; и все местные адресаты этих посланий. Он внимательно пробежал глазами по тексту, после чего посмотрел на стоявшего рядом Ягоду.
– Что скажешь, Генрих?
– Ничего примечательного, Феликс Эдмундович! Хотя… Одна фамилия в этом списке мне показалась знакомой. Впрочем, фамилия не такая уж и редкая, может быть просто совпадением.
– Что за фамилия?
– Золотова!
Поймав на себе вопросительный взгляд Дзержинского, Ягода уточнил:
– В инспекции РККА служит военспец Золотов Александр Павлович.
– Золотов… Золотов, – Дзержинский побарабанил пальцами по крышке стола, затем взял из портсигара папиросу, чиркнул спичкой.
В такие дни Дзержинский напрочь забывал рекомендации врачей: курить не более шести папирос в день. От переживаний и волнения он выкуривал более двадцати штук. Но память у него была отличная.
– Да, да, помню! Золотов Александр Павлович, полковник царской армии. А что за телеграмму получила Золотова?.. Как ее имя-отчество?
– София Алексеевна.
– Вот, копия.
Дзержинский прочитал текст и снова глянул на Ягоду.
– Выяснили, что за племянник у нее в Праге? И как он там оказался?
– Выясняем, Феликс Эдмундович!
– Сегодня какое число? Десятое?
– Так точно!
– Значит, у тебя есть еще один день, чтобы проверить все связи Золотовых, всех их родственников и здесь, и за границей. А двенадцатого, в любом случае, на вокзале нужно будет встречать курьера. По старой схеме.
– Есть!
У Софии Алексеевны в Праге и в самом деле жил племянник – сын ее родной сестры Надежды Михаил, воевавший в деникинских частях и уехавший в Европу еще до передачи Деникиным командования войсками генералу Врангелю. Разумеется, курьером в Москву поехал не он.
Князь Васильцов теперь стал еще более осторожным и еще более подозрительным. И отправил в Москву своего личного секретаря. Но фокус заключался в том, что курьер отправился, на сей раз, не из Варшавы, где был явный гэпэушный агент, а напрямую из Праги. Именно поэтому слово ПРАГА в телеграмме была набрана прописными буквами. И, разумеется, никакого курьера чекистам перехватить не удалось. Зато курьер без проблем встретился на Белорусско-Балтийском вокзале с Сержем Архангельским.
Тем не менее, семью Золотовых взяли в разработку как классово чуждый, бывший буржуазный элемент.

28
Феликс Дзержинский не давал никому спокойного житья: ни себе, ни подчиненным. Тем более, он хватался за любую должность, на которую никто другой не соглашался. К 1924 году он, помимо руководства ОГПУ, возглавлял также наркомат путей сообщения, Всероссийский Совет народного хозяйства (ВСНХ) – крупнейшую хозяйственную структуру государства, и, наконец, Межведомственную Комиссию по улучшению жизни детей при Всероссийском центральном исполнительном комитете (Деткомиссия при ВЦИК) – своеобразную всероссийскую чрезвычайную комиссию по искоренению беспризорности и безнадзорности детей.
Имея столько руководящих должностей одновременно, естественно, он толком не мог руководить ни одной. Даже в своем родном ВЧК-ОГПУ переложил основную работу на своих заместителей, Менжинского и Ягоду. А иногда даже не сразу мог вспомнить, о чем вчера говорили на том или ином совещании. Приходилось уточнять, переспрашивать.
Впрочем, начинал он всегда неплохо: начинал всегда с кадров (именно благодаря правильной расстановке кадров Якову Свердлову в свое время едва не удалось «свалить» самого Ленина, но авторитет вождя в партии оказался все-таки выше авторитета партийного оргсекретаря, а по сути, кадровика Свердлова; а уже в тридцатые годы, насмотревшись на работу и Свердлова, и Дзержинского, Сталин пришел к правильному выводу и произнес свою знаменитую фразу: «Кадры решают всё!»).
Дзержинский говорил правильные слова на собрании руководящего актива ВСНХ:
– Мне недавно говорили, что в одном из крупнейших трестов до 40% средств тратится на содержание аппарата по сравнению с тем, что платится рабочим. Эта организация никуда не годится, раз она производит расход в таком размере на свое содержание.
Да и о чиновничьем аппарате он был не в восторге:
– Неудержимое раздутие штатов, возникновение все новых и новых аппаратов, чудовищная бюрократизация всякого дела – горы бумаг и сотни тысяч писак; захваты больших зданий и помещений; автомобильная эпидемия; миллионы излишеств. Это легальное кормление и пожирание госимущества – этой саранчой. В придачу к этому неслыханное, бесстыдное взяточничество, хищения...
Другое дело, что Дзержинскому было не в силах что-либо изменить в этом плане и дальше разговоров, как правило, дело не двигалось.
Но борьбой с детской беспризорностью он занялся всерьез.
В управлении Комиссии по улучшению жизни детей находились столовые, медпункты, ночлежки, «детские городки» и другие объекты, направленные на заботу о беспризорниках. Устанавливался медицинский контроль, режим дня, организовывались мастерские для нужд воспитанников, клубы и кружки. Детские дома и детские коммуны рассматривались, как один из важных центров идеологического воспитания.
К примеру, на базе коммуны имени Дзержинского было создано целое предприятие, где работали подростки, создавая один из самых современных по тем годам фотоаппаратов под названием «ФЭД», то есть первые буквы имени, отчества и фамилии Феликса Эдмундовича Дзержинского. А восемь бывших беспризорников стали впоследствии академиками АН СССР.
Но по всей России насчитывалось более десяти миллионов детей-беспризорников. И значительная их часть пополняла ряды преступников, с которыми, уже другими методами боролась другая, возглавляемая Дзержинским организация – ОГПУ.
Вот и в убийстве чекиста Кульчия также отметилась шайка беспризорников, и, кажется, совсем не случайно она оказалась в нужном месте, в нужный час.
Дзержинский дал команду разобраться с шайками беспризорников, орудовавших в центре Москвы. Команда поступила по всем подразделениям ОГПУ. И Николаеву тоже пришлось отправить на «операцию» объединенный отряд муровцев во главе с Даниловым.
Прошин из своего отдела отрядил туда Микитенко с Ножницким.
Муровцам выпало зачищать самое сердце Москвы – Красную площадь и все окрестные улицы и переулки. Перед этим местность вокруг собора Василия Блаженного – от Варварки до Москворецкой улицы – была оцеплена милицией и очищена от любопытных москвичей-наблюдателей. Правда, некоторым все же удавалось просочиться сквозь редкую милицейскую цепь.
Погода была пасмурная, но теплая. Да близость Москва-реки еще больше насыщала воздух влагой. Периодически трезвонили трамваи, оповещая о своем прибытии и замедляя ход.
Однако особым «уловом» сыщики пока похвастаться не могли: с десяток чумазых мальчишек и девчонок, препровожденных в крытый грузовик – не тот результат, о котором можно с гордостью докладывать начальству.
Добрались они и до Васильевской площади.
– Пусто и чисто, товарищ Данилов! – докладывал Ножницкий.
– Подожди, Никифор! – одернул его Микитенко. – Давай-ка заглянем в часовенку. Сдается мне, что там кто-то шебуршится.
– Верно рассуждаешь, Микитенко! – похвалил Данилов.
– Так выход же забит досками, – подойдя к самому входу, констатировал Ножницкий.
– Ты думаешь, пацанов это остановит? – Микитенко подошел к двери, потянул одну из досок, и она легко подалась. – А ты говоришь, забито. Ну-ка посвети фонариком!
Микитенко рванул ручку двери, она с трудом, но поддалась, и Ножницкий тут же направил внутрь луч фонаря. Внутри было темно, поскольку все окна были закрыты ставнями. И свет фонаря не дотягивался до закруглений и выступов Спасской часовни.
И пока другие их товарищи обследовали помещения Васильевской площади и Москворецкой улицы, Микитенко с Ножницким вошли внутрь часовни. И тут на них с дикими визгами, криками и свистом со всех сторон набросились мальчишки и девчонки, таившиеся здесь, пока это было возможно. Поняв, что их сейчас обнаружат, главный заводила Ванька, крикнул:
– Атас! Разбегайся, кто куда!
Все шестеро в едином порыве рванули к выходу из часовни, свалив с ног по ходу обоих муровцев, и, выбежав на площадь, разбежались в разные стороны. Но, если менее крепкий Ножницкий не сразу поднялся, то Микитенко быстро вскочил на ноги и мгновенно достал из кармана милицейский свисток.
На свист откликнулись ближайшие к ним милиционеры, успевшие быстро перехватить двух мальчишек и девчонку.
Ванька со всех ног мчался в сторону Нижних торговых рядов на Варварке. За ним погнался было один из милиционеров, но, споткнувшись в одном месте, чуть задержался, а когда снова посмотрел вперед – мальчишка куда-то исчез. Как сквозь землю провалился!
Милиционер в недоумении остановился, пару раз повернулся во все стороны и, наконец, сплюнув, бегом вернулся на площадь к своим товарищам.
Ваньке повезло, что за всей этой картиной наблюдал, прижавшись к стене ГУМа Серж Архангельский. Ему было интересно, чем эта облава окончится. Когда же в одном из убегавших мальчишек узнал своего помощника Ваньку, Архангельский тут же сориентировался. Он быстро перебрался к углу здания, и стал ждать. Этот мальчишка еще ему не раз может пригодиться.  Едва Ванька поравнялся с ним, он схватил его за руку и бегом добрался до одного из подъездов.
– Дяденька, спаси… – начал было, запыхавшись от бега, Ванька, но Архангельский тут же прикрыл его рот ладонью.
– Не шуми!
Когда Архангельский понял, что опасность миновала, он спокойно вышел с мальчишкой на улицу и скорым шагом направился к стоявшему возле церкви святой Варвары авто.
– Садись! – скомандовал он Ваньке, заводя мотор.
– Ух ты! Это ваше авто, дяденька?
– Моё!
– А куда мы едем?
– В Сокольники! Там в одной из дач живет мой человек. Пока поживешь там.
Визит Архангельского да еще со спутником был несколько неожиданным для Плехова, который как раз собирался обедать.
– Ваше благородие, чем обязан такому неожиданному вашему появлению?
Плехов перевел взгляд на Ваньку – он уже встречал этого мальчишку.
– Милиция облаву устроила на беспризорников. Это вот Ванька! Наш с тобой товарищ и помощник. Поживет пока у тебя. Только смотри, не обижай его!
Архангельский строго посмотрел на Плехова.
– Да как можно, Сергей Васильевич! Я тут как раз обедать собрался, так не разделите ли со мной?
– Мальчишку покорми! А мне пора. А ты, Ванька, тоже смотри – пацанов своих сюда не води! Никто не должен знать, что ты здесь. И вообще, что здесь кто-то живет. Понял меня?
– Понял, дяденька! Я скрытный, никто не узнает.
– То-то же! Ну, всё! Понадобитесь, я дам знать.
 
29
Когда утром Прошин проходил мимо дежурного, тот, поприветствовав его, добавил:
– Прошин тебя хотел видеть Николаев. Зайди к нему!
– Хорошо! Только в отдел загляну.
А в отделе пока находился один только Фиртич, который стоял у карты Москвы и что-то колдовал над ней.
– Здорово, Фиртич! Где остальные?
– Скоро будут! Афанасий повел Ножницкого в архив, знакомиться с делом Фляги, если помнишь такого?
– Издеваешься над начальником? – хмыкнул Прошин. – Еще бы не помнить! Два жестоких убийства… Стоп! А ведь он тоже убивал ударом финки в сердце.
– Вот, вот! – Фиртич вернулся на свое место. – Я тут проанализировал, и мне показалось…
– Ты думаешь, это как-то связано с нашими витязями?
– Почему нет?
– Но там не было никаких картонок с буквами. Не думаю, что это как-то вяжется с последними убийствами.
– Возможно, и не связано. Но проверить-то можно?
– Проверить можно, конечно!.. – не зная, зачем его вызывал Николаев, Прошин, на всякий случай, достал папку с делом «витязей». – Скажи, Лёня, что ты там рисовал на карте?
– А! – Фиртич улыбнулся и снова подошел к карте. – Смотри, Семёныч, какая интересная загогулина получается у наших «витязей».
Фиртич провел карандашом линию от Красной площади через Старую площадь к Яузской. Прошин проследил за этой линией, задумался, почесал подбородок, а затем пожал плечами.
– И что ты этим хочешь сказать? Загогулина и загогулина. Пока это говорит только о том, что наши убийцы – любители площадей в центре Москвы.
– Может, ты и прав, Семёныч, но мне интересно, если, конечно, последует продолжение, куда эта загогулина повернет.
– Гляди, не накаркай, Фиртич! Ладно, я пошел к Николаеву. Зачем-то он хотел меня видеть.
Прошин уже подошел к двери, но в этот момент зазвонил телефон. Прошин развернулся, но ближе к аппарату оказался Фиртич, он и снял трубку.
– Фиртич у аппарата!.. Здравия желаю, Иван Николаевич. Прошин?.. – Фиртич посмотрел на начальника отдела, но Прошин замотал головой и тут же махнул в сторону двери. Фиртич понимающе кивнул. – А он буквально пару минут назад к вам пошел, Иван Николаевич. Хорошо, буду иметь в виду.
Фиртич положил трубку и снова глянул на Прошина.
– Ждет тебя, Семёныч! А меня просил подготовить сводку.
– Ну вот, и готовь! Все же лучше, чем загогулины на карте рисовать, – сказал Прошин уже на выходе в коридор.
– Лучше или не лучше – пока не ясно, но проанализировать ход мыслей бандитов надо.
В кабинете у Николаева, кроме него самого, сидела невысокая, но коренастая, круглолицая со здоровым румянцем на щеках, светловолосая девушка лет двадцати.
– Вызывали, Иван Николаевич?
– Да, да, Прошин, проходи, садись!
Прошин сел как раз напротив девушки и заметил, как она исподтишка, вроде бы опустив глаза, сразу стала его разглядывать. Он усмехнулся.
– Как дела по витязям продвигаются?
– Да пока никак, Иван Николаевич, к сожалению. Правда, вот, у Фиртича появилась версия, что, возможно, с этими убийствами как-то связан Фляга, если помните такого.
Но Николаев тут же произнес:
– Ну, не думаю! По росту он, конечно, схож по приметам, но никакого шрама возле уха, да еще и отсутствие фаланги на мизинце…
– Ну, у вас и память, Иван Николаевич! Я и то про это забыл, – Николаев довольно улыбнулся комплименту. – Но, кстати, за эти пару лет, что Фляга не мелькал в сводках, у него ведь и шрам мог появиться, и кусок пальца потерять.
– Тоже верно! Но версию нужно проверить.
– Микитенко с Ножницким уже работают в архиве.
– Теперь, что касается твоей памяти, Прошин. Ты не забыл, что было мною сказано на последнем совещании?
Прошин задумался.
– Это по поводу?..
– Это по поводу чистки кадров.
– Я не уволю Кузнецова, Иван Николаевич. Или сам вслед за ним уйду из органов.
– Ты не горячись, Александр Семёныч! Я же тебя не гоню, но готовиться к этому нужно. Ты же знаешь Феликса – если во что-то упрется, не отступится, пока не пробьет.
Прошин хотел было что-то сказать, но Николаев жестом остановил его и кивнул в сторону девушки.
– Вот, познакомься! Лодкина Варвара. Учится на криминалиста. Прибыла к нам на практику, и я отписал ее в твой отдел, под крылышко, так сказать, твоего Кузнецова. Пусть передает опыт, знания, ну и все такое.
 – Крови, трупов не боишься? – сразу спросил у Варвары Прошин.
– Не боюсь! В деревне приходилось и свиней, и кур резать.
– Я же не про свиней спрашиваю, я же про людскую кровь.
– Ты вот что, Прошин! Не особо наскакивай на Варвару, а лучше проверь ее не на словах, а на деле. И не обижай ее, и другим не вели обижать. Запомни: это моя племянница из-под Рязани, из Спас-Клепиков. Дочка моей младшей сестры. Девчонка смышленая, развитая. Даже стрелять умеет – не раз с отцом на охоту ходила. Так вот!
Варвара улыбнулась и скромно опустила глаза. Прошин теперь уже под другим ракурсом посмотрел на девушку.
– Так с этого и надо было начинать, Иван Николаевич. А то практикантка, учится…
Николаев засмеялся.
– Ну, все, идите! 

30
После пожара 1812 года Москва почти полностью выгорела. И ее пришлось заново застраивать. Тогда же появились Манеж, Большой театр, Александровский сад, целая россыпь просторных площадей вокруг Кремля и Китай-города, а также Бульварное кольцо.
Впрочем, истины ради, задумка создать в Москве кольцо бульваров на манер европейских, родилась еще в голове у царицы Екатерины Алексеевны. Для этого она приказала окончательно разобрать стены и башни Белого города (к концу XVIII века надобности в оборонительной стене, оказавшейся внутри города, уже не было никакой), а на этом месте заложить бульвары. Правда, при Екатерине смогли разбить только один бульвар – Тверской, да и тот принял окончательную форму лишь к 1800 году, когда уже сама Екатерина Вторая, как говорится, почила в бозе.
Зато внук Екатерины Александр I смог воплотить в жизнь бабушкину идею. Впрочем, помог ему в этом Наполеон Бонапарт. Если бы не его нападение на Россию, Москву бы добропорядочные москвичи не подожгли («так не доставайся же ты никому!»). Если бы Москва не сгорела, то, вполне возможно, никаких бульваров в Москве не было.
А потом все эти бульвары начали застраиваться: жилыми и доходными домами, магазинами, лавками, городскими усадьбами купцов и вельмож, да и прочими служебными зданиями.
Так, в самом начале Покровского бульвара архитектор Доминик Жилярди  выстроил в стиле позднего классицизма трехэтажные воинские казармы с восьмиколонным портиком тосканского ордера на фасаде, и с огромным плацем перед зданием (бульвар, собственно, с них, этих казарм, и начинается). Большевики ничего нового придумывать не стали, и использовали их по прямому назначению.
Именно сюда и приехали на трамвае Архангельский (немного раньше) и Плехов (чуть позже, как и было задумано). Час был полуночный, но ярко светила луна, окруженная мириадами звезд. Пробраться на плац и схорониться у забора с внутренней стороны не составило большого труда, несмотря на то, что казармы охранялись часовыми. Теперь оставалось дождаться нужного момента, когда часовые разойдутся в разные стороны и будут ходить поодиночке.
Плехов с Ванькой по очереди несколько ночей изучали расписание и маршруты часовых, а также время, когда появляется с проверкой дежурный командир. Вот он-то, как раз, и интересовал в первую очередь Архангельского.
 Наконец, момент настал. Плехов тихо крадучись, как кошка, пересек плац в несколько заходов, и притаился за одной из колонн портика. Командир приближался, выстукивая каблуками ботинок по плацу. Плехов, положил ладонь на рукоятку финского ножа и совсем вжался в стену. Казалось, даже дышать перестал. Глазами проследил за удалявшимся часовым. Тот был спиной к нему. Но вот командир оказался в двух шагах от Плехова. Мгновение – и в сердце его воткнулось острое лезвие. Командир даже звука издать не успел. Придерживая его, Плехов неспешно и бесшумно уложил тело на землю, и в следующий миг, исчез, прижимаясь к самому зданию казармы.
Выждав минуту, оценив обстановку – оба часовых были далеко, – Архангельский так же неслышно приблизился к трупу, положил под голову картонку, на сей раз с нарисованными на ней двумя буквами – ТЬ.
Едва он успел убраться с плаца, оттуда послышался шум, поднялась тревога. Тут же загорелся свет почти во всех окнах. Красноармейцы бросились к оружейной комнате и тут же, с мосинскими винтовками выбегали на плац, где уже находились командир полка с остальным командирским составом.

31
В МУР с утра приехал следователь с Лубянки Яблоков. Вместе с ним в кабинете Николаева сидел весь отдел Прошина, включая Кузнецова и Варвару.
– Контра совсем обнаглела, а вы тут даже не чешетесь! – кричал Яблоков. – Когда бандиты будут пойманы? 
 – Нам что, прикажете по всей Москве посты расставлять? – огрызнулся Николаев. – Пока там, на Лубянке, и в красноармейских казармах не начнут бдительнее соблюдать дисциплину, контра так и будет убивать.
– Ну, вы про Лубянку напрасно, товарищ Николаев, – уже спокойнее произнес Яблоков.
– Ну, почему же напрасно? – продолжил спор Прошин. – Разве не в вашей ведомственной больнице был убит сотрудник ГПУ товарищ Кульчий?
Яблоков с недовольной гримасой задержал взгляд на лице Прошина. Затем сказал:
– Хорошо! Давайте по последнему убийству. Что уже известно?
– Убит командир роты Григорий Абрамович Макаревич, дежурный по казарме. Есть все основания полагать, что убийство совершили те же преступники, что и раньше. Скорее всего, их снова было двое, – докладывал Прошин. – Надо полагать, один убивал, другой контролировал и, опять же, скорее всего, именно второй подложил под голову  убитого картонку. Правда, в отличие от первых трех случаев, на этот раз на картонке оказалось сразу две буквы – Т и Ь. Ну, и те же самые «бв» на обороте. Я так думаю, что этим вторым является известный нам Серж.
– Известный лишь по имени, к сожалению! – покачал головой Николаев.
– Ускоряет процесс, сволочь! – вставил Микитенко.
– Дело не в процессе, – возразил Яблоков. – Если мы поймем, что означают эти буквы, а они явно что-то означают, нам будет проще вычислить, просчитать контру.
– Это либо какой-то шифр, либо… – начал было Прошин, но его перебил Фиртич, перебиравший в руках картонки.
– Извини, Семёныч! Но я, тут вот сидючи, покумекал над этими табличками, и смотрите, что получается.
Он разложил на столе по порядку, одну за другой, от первого убийства к последнему, и все прочитали одно и то же слово – УБИТЬ.
– Вот вам и загадка двойной буквы, – резюмировал Фиртич.
Все на несколько минут впали в оцепенение. Смотрели на слово, словно пытаясь заново расшифровать его.
– Вот вам и значение букв, товарищ Яблоков, – первым пришел в себя Прошин. После первых двух убийствах буквы и жертвы совпадали, и я, грешным делом, думал, что убийцы выбирают себе жертв по какому-то списку. Однако после третьего убийства, Кульчия, моя версия отпала. А теперь так и вовсе не понятно, что это.
– Это что? Значит, что контра добилась, чего хотела, то есть, убийств больше не будет? – скорее сам себе задал вопрос Микитенко.
– Позвольте мне высказать свое мнение, – заговорил Кузнецов.
– Да конечно, Серафим Петрович, – кивнул Николаев.
– Мне кажется, что это только первая часть задуманного преступниками.
– Уточните! – попросил Яблоков.
– Смотрите: слово УБИТЬ – явно напрашивается на продолжение. То есть, это первое слово фразы УБИТЬ кого-то. Поэтому нам расслабляться рано и, я так думаю, убийства в скором времени продолжатся. Вот только где, когда и кто будет следующей жертвой?
– Логично, – согласился Яблоков. – Но враг слишком опытен и коварен. Преступления совершаются по ночам и практически без свидетелей.
И тут Прошин вспомнил о «загогулинах».
– Послушай, Фиртич, какие ты там загогулины на карте рисовал? Может быть, в них и кроется разгадка.
– Да какая разгадка, Семёныч, – махнул рукой Фиртич. – Я нарисовал, а потом и сам подумал, что это полная ерунда.
– А ты все-таки покажи нам всем, да еще сегодняшнюю точку добавь, – приказал Прошин. – Может, мы все вместе чего-то решим.
Фиртич поднялся, подошел к карте, висевшей на стене сбоку от Николаева.
– Вы позволите, Иван Николаевич?
– Давай, давай! Малюй свои загогулины.
Фиртич взял на столе у Николаева карандаш и линейку, вернулся к карте.
– Вот смотрите! Первое убийство было на Красной площади, – он поставил точку на карте. – Дальше была Старая площадь, – Фиртич приложил к карте линейку и провел линию. – Затем Яузская площадь, больница Медсантруд. И вот теперь Покровские казармы на Покровском бульваре. Вот вам и загогулина!
– Фиртич, ну ты просто голова! – восхищенно произнес Микитенко.
– Да, загогулина интересная, – согласился Яблоков. – Какие-нибудь мысли по поводу этого у вас есть, товарищ Кузнецов.
– Пока нет! Но информация стоящая. Нужно ее переварить. Не хотелось бы, чтобы это продолжилось, но, если все-таки убийства продолжатся, то преступники явно будут действовать по выбранному маршруту.
– Вот нам бы только предугадать этот маршрут, – произнес Яблоков. – А заодно и будущих жертв предупредить. Тут я согласен с Серафимом Петровичем – фраза явно не закончена.
Яблоков впервые за время совместной работы следственной группы назвал Кузнецова по имени-отчеству, что уже можно расценивать как признание его заслуг. Это оценил Прошин и незаметно посмотрел на Николаева, тот понимающе кивнул в ответ.
– Но почему все-таки ТЬ?
– Может быть потому, товарищ Андрей, что нет фамилий, начинающихся с мягкого знака, – предположил Николаев.
– Нет! Тут что-то другое!

32
Архангельский больше не доверял Антонову после его отказа в сотрудничестве. Хотя и понимал, что офицерская честь не позволит тому выдать его, а тем более, Золотова. Но сейчас сложилась такая ситуация, что без помощи Антонова будет трудно обойтись.
А Антонов в это время наблюдал, как рабочие доводили до ума первый образец грузовика, которые как раз прилаживали затворы к боковинам капота.
– Главное, чтобы радиатору было удобно! – наставлял он.
– Главное, чтобы шоферу было удобно, товарищ Антонов, – улыбнулся один из рабочих. А радиатору все равно – он же железный!
– Ну, не скажи, не скажи, Козлов. Если радиатору будет неудобно, то у шофера будут проблемы.
Вечером, после смены. Антонов как всегда торопился домой, к жене, к дочкам. Пожав руку Низовцеву, Антонов направился в сторону трамвайной остановки.
В те годы завод АМО располагался на южной окраине Москвы, в Тюфелевой роще недалеко от Симонова монастыря, возле деревни Кожухово, лишь за год до этого включенной в состав Москвы. В этой сосново-еловой реликтовой роще русские цари со времен Алексея Михайловича любили охотиться. А в описываемые времена от леса почти ничего не осталось, зато появился довольно крупный рабочий поселок, на окраинах которого построено несколько фабрик и заводов (тот же завод инженера Бари или «Динамо»). Вот и братья Рябушинские решили именно здесь в 1916 году заложить автомобильный завод Автомобильного московского общества.
Впрочем, Антонов не успел дойти до трамвайной остановки (там ходил 28-й номер), как его догнал какой-то мальчишка. Дернул за рукав и, практически на бегу сунул ему в ладонь записку.
– Дяденька, вам просили передать!
Антонов даже не сразу сообразил, что произошло. Но, опомнившись, крикнул вдогонку:
– Кто просил?
Но Ванька, а это был именно он, следуя инструкции Архангельского, даже не остановился: сунул в руку записку, прокричал фразу и убежал.
Антонов замедлил ход, развернул записку, прочитал: «Сегодня в 22.00 у Большого Москворецкого моста».
Подъехал трамвай, в открытые двери сразу хлынула толпа пассажиров. Антонов протиснулся в середину и всю дорогу до своей остановки ехал в задумчивости, решая – идти ему на эту встречу или нет. Но все же понимал, что от этого креста ему не избавиться.
Он стоял у самого спуска к реке рядом с последней опорой и вертел головой, ища Архангельского. Но тот появляться не спешил: проверял, не привел ли Антонов за собой хвоста. Когда убедился, что все чисто, спустился с другой стороны опоры и подошел к Антонову.
– Приветствую, Николя!
– Я смотрю, перестал доверять мне, Серж? – догадался Антонов. – Проверяешь, не привел ли я с собой хвоста?
– Доверяй, но проверяй! – усмехнулся Архангельский. – Благодарствую, что пришел. Значит, не забыл старых товарищей.
– Вас, пожалуй, забудешь! Зачем понадобился?
– Ты сразу о деле! А я хотел сначала поинтересоваться, как твое здоровье, как жена, как дети?
– Мое здоровье, как говорится, твоими молитвами…
– Это верно! Нам ты нужен здоровый.
– С женой тоже все нормально. Вот, решила устроиться в мастерскую «Москвошей» к Ламановой. Дочки в детский садик ходят. А теперь, если можно, говори, что тебе нужно, Серж? Хочу все-таки вечер провести с женой, а не с тобой.
Архангельский засмеялся. Затем достал под рубашкой из-за пояса лист бумаги.
– Хорошо! Вот чертеж! Хотелось бы получить изделие не позднее, чем через месяц. Полковник давал срок три недели, но я уговорил его до месяца.
Антонов развернул лист, вгляделся. Было темно, но опытным глазом инженера он все же разглядел, что это за изделие. В удивлении посмотрел на Архангельского.
– Это же бомба!
– Скажем так: взрывное устройство.
– Вы превращаетесь в эсеров или анархистов, Серж?
– Вы? Ты уже себя исключил из списков нашей организации?
– Я не хочу иметь ничего общего с террористами.
– Мы не террористы, Антонов! Мы – борцы за идею! За идею свободной, демократической России без диктатуры большевиков и пролетариев. А если во имя этой идеи нужно кого-то или что-то взорвать, чтобы очистить страну хотя бы на время, хотя бы от одного или нескольких подонков, мы… я пойду на это. Ну, так как? Изготовишь?
– Это будет очень трудно! К тому же… – Антонов задумался: стоит ли сообщать об этом Архангельскому? Но все же решил, что, если он прямо об этом скажет, к нему будет больше доверия. К тому же он понял, что Архангельский не просто так заговорил о жене и детях. Он может пойти на все!
– Что к тому же?
– К тому же, скажу тебе откровенно, за мной следит заводской чекист. Его фамилия – Безродный.
Таким образом, теперь уже Антонов намекал Архангельскому о своих проблемах. Архангельский, как он иногда это делал в моменты размышлений, сунул мизинец левой руки в ухо и пару раз пошевелил пальцем, словно там что-то свербело.
– Адрес его не знаешь?
– Не интересовался.
– Хорошо! Я тебя понял. И ты запомни: сейчас всем трудно! А еще труднее тем, кто теряет своих боевых товарищей из-за их трусости и прелестей семейной жизни. До встречи! 

33
Прошин с Яблоковым сидели в кабинете последнего на Лубянке, разбирали разные версии, сопоставляли имеющиеся факты, рассматривали, как через лупу, малейшие нюансы. Больше всего их бесили эти непонятные таблички с буквами. Что они означают? А ведь они что-то означают, иначе убийцы не оставляли бы их, даже рискуя попасться на глаза свидетелям.
– Послушай, Андрей, этот… курьер от князя, которого вы взяли, жив еще?
– Жив пока, а что?
– Я еще раз внимательно перечитал протоколы его допросов, и у меня возникло ощущение, что он все-таки сказал меньше, чем знает на самом деле.
– Например? – Яблоков недоверчиво посмотрел на коллегу из МУРа: уж он-то, Яблоков, умеет выбивать нужные факты из арестованных, а что этот муровец из себя воображает?
– Ну, вот смотри! Он сказал, что знает только князя Васильцова и этого самого Сержа, но при этом добавил, что у них в организации строгая конспирация – каждый член знает не более двух-трех других членов. Так?
– Так!
– Но при этом, он сообщил, что у этих «Белых витязей» здесь, в России всего около десяти членов. Более того, он знает, что Серж – не руководитель московского отряда, а лишь координатор. Так?
– Так!
– Далее, курьер сказал, что князь случайно проговорился, что это кто-то из военспецов в Инспекции Красной армии. А как же строгая конспирация? Не мог бывший полковник контрразведки, каковым является князь Васильцов, СЛУЧАЙНО проговориться в присутствии какого-то там курьера. О чем все это говорит?
– О том, что эта сволочь не договаривает, несмотря на пытки, – ответил Яблоков. – И, значит, он не такой уж и обычный курьер.
– Вот и я об этом, товарищ Яблоков. Надо бы его еще раз допросить, как следует.
– Согласен! Но…
– Но?
– Давай сделаем так, Александр. Я сейчас дам команду, чтобы ему сутки не давали спать, причем, все это время заставляли стоять. Это делает людей гораздо более разговорчивей.
Прошин удивленно посмотрел на Яблокова, но тот в ответ усмехнулся.
– Да, да! Пытка, проверенная самим Ягодой. Лично!
– Хорошо! Значит, когда мне к тебе снова наведаться? Завтра? Послезавтра?
– Я тебе сообщу!
Но Яблоков не собирался делить лавры с каким-то муровцем. Да и кто ему позволит допускать, пусть и смежного, но стороннего сыщика в святая святых – подвалы ГПУ, где и находились камеры врагов революции и советской власти? Он сам, один допросит курьера.
Он решительным шагом вошел в допросную камеру, где уже вторые сутки стоял, точнее, еле держался на ногах курьер «белых витязей». Яблоков брезгливо глянул на изможденное заросшее щетиной и с синюшными подглазьями арестанта, на грязную, еще некоторое время назад абсолютно белую исподнюю рубаху, затем опустил глаза на его брюки с обрезанными пуговицами и незастегнутой ширинкой, которые то и дело приходилось подтягивать, чтобы не упали, заметил почерневшее от мочи пятно вокруг этой самой ширинки, и еще более брезгливо поморщился.
– Ну что, Никифоров, жить хочешь? – усаживаясь за стол и направляя свет настольной лампы в лицо арестанта, тот болезненно сощурил глаза и молчал.
– Повторяю свой вопрос, – Яблоков повысил голос. – Ты жить хочешь, или нет?   
– Воды! Дайте воды, – еле слышно попросил Никифоров.
Яблоков налил из стоявшего на столе графина немного воды в стакан, поднялся, подошел к арестанту. Тот в этот момент едва не свалился от усталости. Яблоков свободной рукой удержал его и резким движением снова будто приклеил его к стене. Никифоров наклонил голову к руке со стаканом, но Яблоков отставил ее назад.
– Сначала ответь на вопрос.
– Мне все равно! – прошептал пересохшими губами Никифоров.
– Мне тоже все равно, хочешь ты пить или нет!
Яблоков плеснул водой в лицо Никифорову и вернулся на свое место. Никифоров облизывал шершавым языком капли воды с лица.
– Кто является руководителем «белых витязей» в России?
– Не знаю!
– Какова общая численность вашей организации?
– Не знаю!
Яблоков не выдержал, подошел к курьеру и со всей силы кулаком ударил его по лицу. Тот от удара сначала откинул голову, сильно ударившись о стену так, что даже кровь потекла, затем обмяк и кулем свалился на цементный пол.
– Встать! – заорал Яблоков.
Но Никифоров никак не отреагировал. Яблокову показалось, что у него на лице даже промелькнула мимолетная улыбка. Это еще больше разъярило чекиста, он со злостью пнул его сапогом в живот. Курьер застонал, обхватив живот руками. Яблоков подошел к столу, взял в руки графин с остатками воды, снял затычку и вылил содержимое на лицо курьера. И у того уже реально проявилась улыбка – он с удовольствием облизывал языком влажные щеки. 
– Встать!
Яблоков попытался поднять его, но у него получилось лишь посадить Никифорова, уперев его спиной в стену.
– Какую должность ты занимал в этой организации?
– К-курьер.
– Тогда объясни мне, как тебе, простому курьеру, князь Васильцов рассказал о принципах конспирации и количестве членов?
– Не знаю!
– Кто возглавляет организацию в Москве?
– Не знаю!
И тут Яблоков заметил, как у Никифорова расширились зрачки, какой-то недобрый блеснул огонек. Он даже выпрямил спину и, взглянув на своего мучителя снизу вверх, вдруг захохотал. Яблоков от неожиданности даже отошел на пару шагов назад, боясь, как бы Никифоров не кинулся на него. Но тот сидел, как и прежде, и лишь все тело его трепыхалось от смеха, а на лице появилось выражение безумия.
Яблоков понял, что он пересолил. А также понял, что Никифоров уже больше ничего не скажет. Он отошел к столу, сел на стул, заткнул уши, облокотившись локтями о стол, но смех сошедшего с ума человека прорывался даже сквозь замкнутые уши. И Яблоков не выдержал, вытащил из кобуры браунинг и всадил в Никифорова половину обоймы. На звук выстрелов вбежал надзиратель, дежуривший в коридоре.
– Убери это! – приказал Яблоков, убирая оружие в кобуру, и выходя из камеры.
Тут же об этом срыве Яблокова доложили Ягоде, тот по телефону вызвал его к себе.
Едва Яблоков появился в кабинете заместителя начальника ОГПУ, тот коршуном налетел на него:
– Мне тебя за это под трибунал отдать? Или так же всадить тебе здесь пулю, как ты сделал это с курьером? Это была единственная ниточка, которая могла привести нас…
Но уже остывший Яблоков прервал Ягоду.
– Прости, товарищ Ягода, сорвался! Но хочу тебе сказать, что никакая это была не ниточка. Это уже – разбитая пластинка. Все что знал, он уже рассказал. И дальше тратить на него время я посчитал не целесообразным, – спокойно ответил Яблоков.
– Но это была та ниточка, которая могла помочь нам размотать весь клубок, – Ягода стоял на своем.
– Это вряд ли, Генрих. И я считаю, что хватит нам хвататься за ниточки – курьер, Серж, третий… Нужно схватить сам клубок.
– Объяснись!
– Я считаю, нам нужно каким-то образом заманить в Россию самого князя Васильцова. К примеру, как Бориса Савинкова!
– Пх-х! Савинкова! Ты знаешь, сколько лет нам на это понадобилось? Во-первых, Феликс не даст на это добро. Во-вторых, Васильцов – птица не того полета, что Савинков.
– Ну, значит, нам нужно его каким-то образом взять прямо в Праге, каким угодно  образом похитить и привезти в Москву. Ты же не хочешь, чтобы эти убийства продолжались и дальше? Не известно, до какой степени дойдет этот неуловимый Серж. Хотя я не думаю, что всем здесь заправляет именно Серж. Он явно типичный исполнитель.
– Да нет, Яблоков, он не просто исполнитель, тот же курьер князя не мог встречаться с пешкой. Хотя я согласен с тобой, что над ним явно кто-то стоит. И мне кажется, я начинаю догадываться, кто.
Ягода задумался. Яблоков вопросительно посмотрел на него, но тот уже был в своих мыслях.
– Хорошо, я переговорю и с Менжинским, и с Феликсом. Иди!

34
Архангельский впервые заглянул в «Модную одежду» Нины Корочки. Он был несколько поражен выбором нарядов, их качеством и количеством моделей. Естественно, большую часть составляли товары для дамской половины человечества.
В магазине находилась парочка, судя по их виду, нэпманов – хорошо одетый в модную желтую атласную рубашку и широкие в полоску брюки, в шляпе-канотье, и дама, явно моложе него лет на восемь-десять, с черными волосами модной в те годы стрижкой-каре.
Дамочка у зеркала примеряла одну шляпку за другой. Последней стала соломенная шляпка с шелковыми листьями из Америки.
– Ну как? – обратилась дамочка к Корочке, понимая, что ее мужчина в данном случае ей не советчик.
Корочка недовольно покачала головой.
– Нет, вы знаете, я бы вам с вашей стрижкой посоветовала вот эту модель – шляпку-клош. Она шьется из фетра и плотно облегает голову и при этом повторяет форму головы. Вот, смотрите!
 Корочка надела шляпку на свою голову, надвинув на лоб так, что из-под узких бровей едва были видны глаза. Потом приподняла шляпку и загнула вверх узкие поля, придав лицу совершенно другой вид. Дамочка даже взвизгнула от восторга.
– То, что нужно! Хочу, хочу! – запричитала она, захлопала в ладошки, повернулась к своему спутнику и чмокнула его в щеку и снова повторила:
– Хочу, хочу!
– Сколько просите за нее? – мужчина вынул из брючного кармана толстую пачку купюр.
– Хочу заметить – это ручная работа, подобного образца больше нет ни у кого.
– Так сколько будет?
– Двадцать пять. Новыми.
– Ох, Аграфена! Разоришь ты меня своими нарядами, – мужчина отсчитал нужную сумму и, вручая деньги Корочке, добавил. – Упакуйте!
Аграфена, довольная покупкой, разве только не приплясывала, прижимаясь к своему спутнику.
Все это время Архангельский, лишь изредка поглядывая на парочку и прислушиваясь к происходящему, с интересом рассматривал ассортимент. Но вот, освободившись от покупателей, к нему подошла сама хозяйка магазина.
– Выбираешь подарок для своей дамы, Сергей Васильевич?
– О! Прости, Нина! – Архангельский поцеловал Корочке руку. – Весьма удивлен выбором в твоей лавке.
– На том и строю работу, – улыбнулась она. – И, заметь, Серж, ни одной заграничной модели. Все – наши. В основном, из мастерской Надежды Петровны Ламановой, но есть и другие. Так тебе подобрать подарок для дамы?
Архангельский задумался, затем кивнул.
– Ты знаешь, Нина, подбери мне и в самом деле, хорошую модель. Но не для дамы, а для мальчика. Четырнадцать лет, роста среднего, худенький.
Корочка удивленно посмотрела на Архангельского.
– У тебя сын объявился?
– Почти!
Этот, казалось бы, холодный мужчина, вояка до мозга костей, никогда не имевшей своей семьи, каким-то непостижимым образом привязался к мальчишке-сироте. Нет, это не было отцовское чувство – скорее, дружба с более слабым, нуждавшемся в какой-то опоре, в том, кто сможет в трудные мгновения подставить свое крепкое плечо.
Корочка отошла за прилавок, наметанным глазом примеряясь к детским размерам. Подобрала на свой вкус, показала Архангельскому, тот удовлетворенно кивнул.
– Упакуй!
Даже не спрашивая о цене, он вручил Корочке золотой червонец и произнес:
– Переговорить бы надо.
– Хорошо! Минутку! Анюта! Подмени меня.
Из подсобки вышла молодая не очень красивая, но улыбчивая девушка лет двадцати с небольшим. Корочка  взяла из кассы деньги, переложила их в карман юбки и пошла через подсобку в свой небольшой кабинет. Архангельский последовал за ней.
– Не доверяешь помощнице? – усмехнулся он, садясь в кресло.
– Не хочу давать провоцировать, – Корочка села в кресло напротив и закурила. – Да и потом, ты же знаешь, какое сейчас время. Могут ограбить среди бела дня.
– Могут! – согласился Архангельский. – При этой власти ничего невозможного нет.
– Итак, о чем ты хотел переговорить?
– Хотел напомнить наш разговор по поводу Анны Антоновой.
– Ах, да! – Корочка выпустила изо рта пару колечек дыма. – Тут главное дело не в ней, а в Ламановой. Я переговорила с Надеждой Петровной. Она согласилась посмотреть на Анечку. Ну, какая из нее швея… Да, кстати! Лучше всего организовать ваше знакомство с ней именно у Ламановой. Через несколько дней она у себя на Петровке организует первый при Советах показ мод. Возможно, и тебе будет интересно на это зрелище взглянуть. Ламанова для прохода по подиуму даже артисток из театра пригласила. Ну, там билеты, сам понимаешь. Но о них ты не беспокойся, Серж. Я все устрою. И, кстати, можешь  и свою даму туда пригласить… Ведь Вера – твоя любовница, я не ошибаюсь?
Корочка хитро прищурила глаза, при этом, стараясь спрятаться за папиросный дым.
– Ты весьма проницательна, Нина. От тебя ничего не скроешь, – усмехнулся он.
– Ну, знаешь ли, управляя таким заведением, – она как бы ненароком  подняла вверх указательный палец, которым придерживала папироску, – выработаешь в себе проницательность. Я оставлю вам пригласительный.
– Договорились!
Архангельский поднялся, собираясь уходить.
– Да, Серж! Сообщи мне, как-нибудь, подошла ли одежда мальчику.
– Хорошо!
 
35
Курский вокзал в первой половине ХХ столетия был настоящим шедевром архитектурного искусства. Архитектор Николай Орлов, хотя и выбрал классический стиль, не пожалел фантазии на колонны и лепнину. Получилось основательно и красиво. Расположенное на площади перед Садовым кольцом, новое здание вокзала было построено из белого камня и отличалось просторностью. Его основные залы перекрывались стеклянными фонарями, дававшими много света. Центральную часть акцентировали две башенки, главный вход в здание вокзала отмечался двухколонным портиком. На первом этаже располагались пассажирские и багажные залы, второй этаж был отведён под служебные помещения. Позади вокзала были построены три пассажирские платформы, перекрытые металлическими навесами. А с каким художественным вкусом были отделаны интерьеры, над которыми работал художник Михаил Аладьев! Там есть и размах, и роскошь, и сдержанность развитого вкуса, и соразмерность большому суматошному вокзальному помещению.
А перед вокзалом, на Садовом кольце, которое тогда еще действительно оставалось садовым, была устроена достаточно просторная площадь, весьма удобная для извозчиков.
Но Архангельский с Плеховым пришли на Курский вокзал не ради любования его прекрасными формами. Их как раз больше интересовала станция Курская-Товарная.
Проходя между рельсами, в темноте, Плехов едва не налетел на низкий пикетный столбик с окантовкой в виде звезды. Фонарь зажигать было нельзя, а идти и так приходилось по гравию – тишину соблюдали с трудом. А тут еще, наткнувшись на столбик Плехов, пусть и шепотом, но чертыхнулся.
– Тш-ш-ш! – зашипел на него Архангельский, грозно глянув на спутника.
Впрочем, тот и сам испугался. Они остановились, прислушиваясь. Вроде бы все тихо.
Направлялись они к посту электрической централизации станции Москва-Товарная-Курская. Они знали, что по ночам там обычно бывает всего лишь один дежурный по железнодорожной станции, дежуривший у пульта и, в случае ночного прогона поездов, переводивший стрелки на нужный путь.
Но эта ночь оказалась необычной. На пост заглянул к своему соседу по дому старший милиционер железнодорожной милиции Дмитрий Лебедев, также дежуривший в ту ночь.
И в тот момент, когда Архангельский с Плеховым пробирались к зданию поста, они увидели огонек папиросы, который периодически то поднимался, когда Лебедев делал очередную затяжку, то опускался, когда он вынимал ее изо рта и сбивал пепел.
В темноте было не разобрать, кто это курит: железнодорожник или милиционер; в темноте все мундиры одинаковы. По замыслу Архангельского нужно было убрать как раз железнодорожника, тем самым добившись двойного эффекта: и принести очередную жертву в память о своих замученных чекистами товарищах, и, при благоприятном стечении обстоятельств, устроить крушение поезда.
Архангельский укрылся за зданием, Плехов подкрадывался к курильщику сзади. Ему повезло, что светившееся, к тому же, открытое, окно дежурки было с другого бока от Лебедева. И как раз это обстоятельство, если бы он вдруг повернулся в его сторону, должно было сыграть на руку Плехову – свет помешал бы Лебедеву разглядеть убийцу.
Однако в самый последний момент милиционера окликнул его приятель.
– Митяй, ну ты скоро там?
Плехов вздрогнул, едва не выдав себя, Архангельский на всякий случай вынул из-за пояса револьвер.
– Сейчас, Карп! Еще пару затяжек! – ответил Лебедев.
И в тот момент, когда он отбросил щелчком окурок, на него набросился Плехов – закрыл ему рот ладонью левой руки, правой в ту же секунду всадил ему нож в самое сердце. Милиционер упал замертво. Плехов тут же исчез в темноте, а к трупу подошел Архангельский с картонкой, на которой красовалась буква «Л». Засунул ее под ремень, и тоже исчез.
Не дождавшись приятеля, Карп сам вышел наружу и едва не споткнулся о труп.
– Кто здесь? Митяй, ты где?
Он вернулся в помещение, взял фонарь и тут же увидел печальную картину.
– Митяй! Что ты? Кто тебя?
Он приложил ухо к груди и тут же почувствовал что-то липкое, посветил фонарем – кровь на груди, а из сердца торчит нож. Он хотел было выдернуть его, дотронулся до рукояти, но рука вдруг задрожала, и в голове промелькнуло, что не стоит ничего трогать. Митяй ему кое-что рассказывал о преступлениях и преступниках.
– Ох, какое горе! Кто здесь? Контра недобитая, выходи!
Разумеется, ему никто не ответил. Он бегом вернулся в помещение, поставил фонарь на стол и окровавленной рукой снял трубку телефона.
– Дежурный по вокзалу старший милиционер Бачей!
– Бачей, милый, это Карп Синягин с поста ЭЦ товарной! Скорей сюда! Митьку Лебедева убили!
– Как убили? – дежурный не сразу понял смысл сказанного.
– Ножом в сердце! Насмерть! Подымай всех и сюда скорей!

36
– Что скажете, Серафим Петрович?
Прошин зашел в криминалистическую лабораторию, где работали Кузнецов с Варварой Лодкиной.
– Скажу, что вот вам и начало второго слова недосказанной фразы, Александр Семёнович.
– Это я уже понял. А что по вашей части?
– А по нашей части, Александр Семёнович, ситуация такая. Метод и стиль убийства абсолютно идентичен прежним. Милиционер оказался довольно крепким, если бы помощь была оказана сразу, возможно, и выжил бы. Зато впервые нам удалось получить отпечатки подошвы, что позволяет выяснить размеры обуви и приблизительный рост обоих убийц. Варюша, сходите, принесите результаты. Фиртич правильно определил, что они оба некоторое время прятались у самой стены здания и натоптали там прилично.
Воспользовавшись тем, что Лодкина вышла из лаборатории, Прошин поинтересовался:
– Как, кстати, вам помощница, Серафим Петрович?
– Смышленая барышня. Старается, и кое-какие навыки уже прослеживаются, – тут он с грустной улыбкой посмотрел на Прошина. – Скажите, Александр Семёнович, вы ее планируете на мое место?
– Что вы, Серафим Петрович! Как можно кого-то планировать на ваше место? Кто вас может заменить?
В это время вернулась Варвара с бумагами, передала их Кузнецову, а тот тут же вручил их Прошину, при этом заметив:
– Я вас прекрасно понял, Александр Семёнович. Спасибо, что не стали вилять.
Прошин вернулся в отдел, на ходу ознакомившись с результатами экспертизы.
– Если это как-то сможет нам помочь, то наши эксперты, наконец, сняли отпечатки подошв убийц, вычислили размер их обуви и уже точно подтвердили, что их было двое. Один размер, сорок третий, вполне подходит под высокий рост Сержа.
Он положил бумаги на стол Фиртича, тот бегло пробежал по набранному на машинке тексту.
– Ну, это мало что нам дает, эти размеры, – пожал плечами Фиртич. – А вот то, что подтвердилось, что убийцы работают в связке, это хорошо.
– Семёныч, а получается опять буква «Л» совпадает с фамилией убитого – Лебедев, – добавил Микитенко.
– Ну, это, знаешь ли, как и в первых случаях, возможно просто совпадение, – возразил Прошин.
– Почему ты так думаешь?
– Ну, посуди сам! Откуда преступники могли знать, когда милиционер выйдет наружу покурить?
– Но ведь они долго стояли у поста электрической централизации, как мы выяснили, и вполне могли дождаться, пока милиционер Лебедев пойдет перекурить, – возразил Ножницын.
– Ты верно рассуждаешь, Ножницын. Но все же, ошибаешься.
– Это почему же?
– Давай, начнем рассуждать от печки.
– Давайте, Александр Семёныч.
– Первый убитый, кремлевский курсант Угольков, был часовым у мавзолея товарища Ленина, – начал рассуждать Прошин. – От него, конечно, ничего не зависело, но факт, что он охранял покой вождя, позволяет нам судить, что контре это не могло понравиться, и они его за это убили. Далее! Второй убитый – Бронштейн. Во-первых,  Лазарь Моисеевич – один из руководителей отделов Наркомзема, то есть, человек не последний в государстве. Во-вторых, извини, Лёня, еврей.
– Да чего уж там! – отмахнулся Фиртич. – Ты еще добавь, Семёныч, что он однофамилец наркомвоенмора товарища Троцкого.
– И это тоже! – согласился Прошин. – Далее! Третья жертва – чекист Кульчий. Думается, здесь и так все понятно. Сотрудники ГПУ – как кость в горле для всей этой контрреволюционной мрази. Даже раненые, они не дают им покоя. Наконец, убит командир роты Красной армии Григорий Абрамович Макаревич. Красный командир, командовавший бойцами Красной армии во время Гражданской. Опять же, намек на товарища Троцкого и его национальность. Что позволяет обвинить убийц в антисемитизме. А эта черта присуща исключительно бывшей белогвардейской или черносотенной швали. А теперь вернемся к нашей последней жертве. Какую опасность может представлять для контры молодой старший милиционер? Это, скорее, он для всякого рода карманников, гопников, квартирных воров и тому подобное может представлять опасность.
– Так на кого же тогда они хотели напасть, Александр Семёнович?
– Правильный вопрос задаешь, Ножницын. По моему разумению, жертвой должен был стать как раз Карп Синягин, по посту ЭЦ. Потому что он отвечал за перевод стрелок на железнодорожных путях. А мы выяснили, что, буквально, спустя двенадцать минут через его ЭЦ должен был проследовать важный эшелон, и тогда… Но вмешался случай – на огонек к Синягину заглянул его сосед по дому, старший милиционер Лебедев, оказавшийся, как говорится, не в том месте и не в то время. И, таким образом, спутавший убийцам карты.  Они ведь в лицо не знали этого Синягина, а ночью цвет и покрой формы не разобрать. Вот как-то так, Ножницын. Уяснил?
– Уяснил.
– Семёныч, а ты заметил, какая новая линия в этой чертовой загогулине появилась? Она мне что-то напоминает, но пока не пойму, что.
– Да, зигзаг получается интересный, – согласился Прошин. – Но, может, мы зря на этот зигзаг-загогулину внимание обращаем, а, Фиртич?
– Не знаю, Семёныч. Может, и зря!
– А как же быть с буквами? – спросил Микитенко.
– А вот буквами пусть занимается Яблоков из ГПУ. Тут я пас!

37
Удивительной судьбой одарила жизнь Надежду Петровну Ламанову.
В двадцать лет она покинула отчий дом в «нижегородской глуши» и поехала в Москву. Думала, что за любовью (ее бросил в Нижнем Новгороде ее возлюбленный и уехал в Москву), а оказалось, что за славой. Причем, за славой мировой.
В Москве поступила в Московскую школу кройки и шитья Ольги Суворовой в Арбатской школе поощрения трудолюбия. Проучившись два года, Ламанова в 1879 году начала работать в мастерской Татьяны Степановны Войткевич, жены статского советника, обшивавшей знаменитых актрис, в том числе Марию Ермолову, и быстро стала ведущей закройщицей. И уже в 1898 году ей было даровано звание поставщицы ея высочества княгини Елизаветы Фёдоровны,  супруги великого князя Сергея Александровича, старшей сестры императрицы Александры Фёдоровны, свояченицы Николая II; а со 2 октября 1904 года Надежда Петровна стала поставщицей Двора Ея Императорского Величества Александры Фёдоровны. Сама императрица заказывала у нее платья.
И Ламанова к тому времени уже владела розничным магазином модных и модно-галантерейных товаров и собственной мастерской на Большой Дмитровке, 25, в доходном доме Адельгейм.
В самом конце XIX века Надежда Петровна вышла замуж за молодого юриста Андрея Павловича Каютова, известного тогда актёра-любителя. Это был счастливый брак, полный согласия и преданности, не было только детей. Зато, благодаря мужу Ламанова познакомилась с его друзьями-актёрами, среди которых были и знаменитая актриса Малого театра Гликерия Федотова, и начинающий актер Константин Алексеев (в будущем Станиславский).
Спустя несколько лет Станиславский предложил Ламановой создать костюмы к спектаклям «В мечтах» и «Вишневый сад» в МХТ. А вершиной ее творчества стали костюмы для «Анны Карениной». Сотрудничество Ламановой с этим театром продлилось всю жизнь – она не только создавала собственные театральные костюмы, но и выполняла костюмы к спектаклям по эскизам известных художников Льва Бакста и Александра Головина. Ее изделия были настолько идеальны, что Станиславский называл Ламанову Шаляпиным от моды.
Профессиональный авторитет Надежды Петровны стал непререкаемым, а ее салон – самым известным в Москве. Здесь одевалась вся московская элита: светские дамы Шереметевы и Долгорукие, супруги московских банкиров, адвокатов и промышленников. Самые известные красавицы России — Вера Холодная, Мария Ермолова, Ольга Книппер-Чехова, балерины Тамара Карсавина и Екатерина Гельцер, «королева танго» Эльза Крюгер и мировая знаменитость, оперная дива Лина Кавальери, — считали за честь иметь наряд от Ламановой.
Бизнес Ламановой стал невероятно успешным. Ее дело настолько разрослось, что постепенно у нее стало триста мастериц, при этом каждая девушка специализировалась на чем-то одном: одна шила только рукава, другая юбки — тогда никто так не делал. Но сама Надежда Петровна никогда не шила, исключений ни для кого не делала. Она ежегодно лично  ездила в Париж, где держала квартиру, закупать модный товар для своего предприятия. А закупала она этого товара на полмиллиона! Конечно, огромен был и доход ее – мастерская давала ей до трехсот тысяч рублей в год, то есть, другими словами, почти по тысяче рублей в день!
Для сравнения: среднее месячное жалованье городского служащего составляло в тот период примерно 35 рублей.
Огромные доходы Ламановой позволили ей перебраться из съемного помещения в свой собственный дом Моды, построенный для нее на Тверском бульваре по проекту архитектора Никиты Герасимовича Лазарева. Это был роскошный особняк с богатой внутренней отделкой итальянским мрамором, полами из дубового паркета и метлахской плитки, украшенными лепниной потолками, мраморными лестницами и колоннами из итальянского, эстлянского мрамора и тарусского известняка, центральным отоплением и даже лифтом. Этот дом стал центром светской жизни в дореволюционной России и местом рождения русской моды. Именно здесь в 1911 году друг Ламановой, известный парижский кутюрье Поль Пуаре, устроил для модной московской публики показ коллекции в ориентальном стиле, навеянной костюмами Бакста для балетов Дягилева.
Знатные дамы позировали для портретов в платьях от Ламановой. Например, актриса Мария Ермолова для знаменитого портрета Валентина Серова, а Евфимия Павловна Рябушинская-Носова – для портрета Константина Сомова.
А потом грянула революция. Ламановой тогда уже было пятьдесят шесть лет. Эмигрировать она отказалась. Хотя, казалось бы, имея в Париже собственный дом и авторитет среди европейских кутюрье, Ламанова с мужем вполне могли эмигрировать. Но Надежда Петровна решает продолжить работу в России. За что спустя два года едва не поплатилась – в 1919 году ее вместе с мужем Каютовым арестовали чекисты, как чуждый новому обществу «буржуазный элемент». А как еще можно назвать человека, обшивавшего цариц и прочих буржуев? Да, к тому же, еще и сама из дворян.
Но тут подняла шум одна из ее клиенток – актриса Мария Андреева, гражданская  жена Максима Горького. Но не столько ее, сколько его, Горького, хлопоты и заступничество привели к освобождению Ламановой, проведшей в Бутырках два с половиной месяца.
Правда, освободили ее одну, без мужа. Самого же Андрея Павловича переводили из одной тюрьмы в другую, из колонии в лагерь, пока в 1931 году не расстреляли.
Но Ламанова вернулась в никуда: все ее дома, мастерские, изделия были экспроприированы новой властью. Но она и это приняла совершенно спокойно:
– Революция изменила мое имущественное положение, но она не изменила моих жизненных идей, а дала возможность в несравненно более широких размерах проводить их в жизнь.
И немолодой уже женщине пришлось все начинать с нуля. И она это сделала с успехом.
Начала с того, что через отлично знавшую Ламанову актрису Малого театра Наталью Розенель, а по совместительству – жену наркома просвещения Луначарского, обратилась к Анатолию Васильевичу с предложением о создании мастерской современного костюма. Причем, костюма, который ни в чем бы не уступал эстетике европейской моды, но вместо батиста и шелка она предложила создавать модели из подручных материалов: простого полотна, солдатского сукна, грубого холста, рушников и полотенец.
Человек культурный и европейски образованный, Луначарский идею тут же одобрил и поставил перед ней задачу создать рабоче-крестьянскую моду. Для этих целей нарком выхлопотал и помещение для «Мастерских современного костюма». Это была первая в Советской Республике творческая экспериментальная лаборатория новых форм одежды.
А уже в апреле 1923 года, открывается «Центр по становлению нового советского костюма», переименованный затем в «Ателье мод», официальным директором которого стала все же не Ламанова, а шестнадцатилетняя девушка Ольга Сеничева, хотя всем было понятно, кто реально руководит этим ателье.
И место для этого ателье подобрали идеальное – старинный особняк на улице Петровка, дом 12. Попросту говоря, просто реквизировали для государственного предприятия нэпманское ателье «Москвошвей».
Там пришлось немало поработать, но результат того стоил. Особенно впечатлял интерьер демонстрационного зала: обилие свободного пространства, колонны, низкие столики, в глубине зала был сделан подиум. Все было тщательно продумано. Мебель была низкая, в интерьере даже кадки с пальмами были низкие, чтобы ничего не отвлекало. Все внимание должно было концентрироваться на манекенщицах. Витрины ателье, выходящие на Петровку, были задернуты шторами. Для обивки мебели и штор использовался дорогой, но слегка подпорченный пребыванием на сырых складах конфискат. А те дорогие ткани (бархат, парча, шелк), что сохранились лучше, шли на платья состоятельным заказчицам. В огромных окнах-витринах появились манекены с платьями.
Государство выделило мастерской кредит, который в течение полутора лет следовало вернуть с процентами. Чтобы вернуть деньги государству, было решено сначала создавать модели из парчи и бархата для нэпманов, а потом начать разрабатывать одежду для широких слоев населения.
К работе привлекли видных художников, включая Александру Экстер и Веру Мухину. Обшивали модели сто пятьдесят портних «Москвошвеи».
Даже Владимир Маяковский не смог обойти такое событие, написав по этому поводу стихотворение «Стабилизация быта»:
После боев
;;;;;;;;;;;;;;;;;и голодных пыток
отрос на животике солидный жирок.
Жирок заливает щелочки быта
и застывает,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;тих и широк.
Люблю Кузнецкий
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;(простите грешного!),
потом Петровку,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;потом Столешников;
по ним
;;;;;;;;;;в году
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;раз сто или двести я
хожу из «Известий»
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;и в «Известия».
С восторга бросив подсолнухи лузгать,
восторженно подняв бровки,
читает работница:
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;«Готовые блузки.
Последний крик Петровки».
Не зря и Кузнецкий похож на зарю, —
прижав к замерзшей витрине ноздрю,
две дамы расплылись в стончике:
«Ах, какие фестончики!»
А рядом,
;;;;;;;;;;;;;учли обывателью натуру, —
портрет
;;;;;;;;;;;;кого-то безусого:
отбирайте гения
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;для любого гарнитура, —
все
;;;;;от Казина до Брюсова.
В магазинах —
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;ноты для широких масс.
Пойте, рабочие и крестьяне,
последний
;;;;;;;;;;;;;;;;сердцещипательный романс
«А сердце-то в партию тянет!»
В окне гражданин,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;устав от ношения
портфелей,
;;;;;;;;;;;;;;;;сложивши папки,
жене,
;;;;;;;;приятной во всех отношениях,
выбирает
;;;;;;;;;;;;;;«глазки да лапки».
Перед плакатом «Медвежья свадьба»
нэпачка сияет в неге:
— И мне с таким медведем
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;поспать бы!
Погрызи меня,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;душка Эггерт. —
Сияющий дом,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;в костюмах,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;в белье, —
радуйся,
;;;;;;;;;;;;растратчик и мот.
«Ателье
мод».
На фоне голосов стою,
стою
;;;;;;;;и философствую.
Свежим ветерочком в республику
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;вея,
звездой сияя из мрака,
товарищ Гольцман
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;из «Москвошвея»
обещает
;;;;;;;;;;;;;«эпоху фрака».
Но,
;;;;;от смокингов и фраков оберегая охотников
(не попался на буржуазную удочку!),
восхваляет
;;;;;;;;;;;;;;;;комсомолец
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;товарищ Сотников
толстовку
;;;;;;;;;;;;;;и брючки «дудочку».
Фрак
;;;;;;;;или рубахи синие?
Неувязка парт- и советской линии.
Меня
;;;;;;;;удивляют их слова.
Бьет разнобой в глаза.
Вопрос этот
;;;;;;;;;;;;;;;;;;надо
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;согласовать
и, разумеется,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;увязать.
Предлагаю,
;;;;;;;;;;;;;;;;;чтоб эта идейная драка
не длилась бессмысленно далее,
пришивать
;;;;;;;;;;;;;;;;к толстовкам
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;фалды от фрака
и носить
;;;;;;;;;;;;лакированные сандалии.
А чтоб цилиндр заменила кепка,
накрахмаливать кепку крепко.
Грязня сердца
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;и масля бумагу,
подминая
;;;;;;;;;;;;;;Москву
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;под копыта,
волокут
;;;;;;;;;;;;опять
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;колымагу
дореволюционного быта.
Зуди
;;;;;;;;издевкой,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;стих хмурый,
вразрез
;;;;;;;;;;;;с обывательским хором:
в делах
;;;;;;;;;;;идеи,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;быта,
;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;;культуры —
поменьше
;;;;;;;;;;;;;;;довоенных норм!

Нужно сказать, что этот дом – Петровка, 12 – одно из строений бывшей усадьбы графа Воронцова, канцлера при императрице Екатерине Второй. А улица Петровка еще до революции и в начале расцвета НЭПа была центром московской моды. Здесь работали десятки портновских мастерских и магазинов одежды: мужских шляп Ляпунова, дамских нарядов Воробьевой, модных товаров Смирнова, ателье мужского платья Смита.
Популярность места потребовала от владелицы дома на тот момент Матвеевой новых вложений и переделки здания. В 1912—1913 годах дом был вновь перестроен по проекту архитектора Вячеслава Олтаржевского, перед которым стояла задача превратить сравнительно небольшое здание в максимально удобные помещения для роскошных магазинов на одной из самых торговых улиц Москвы. Он совершенно изменил характер отделки первых двух этажей. Пожертвовав декором, Олтаржевский растесал окна этих этажей, превратив их в огромные витрины.
В 1915 году во время Первой мировой войны эти витрины сильно пострадали. В Москве банды черносотенцев из якобы патриотических чувств громили магазины и конторы немецких фирм. Нотный магазин Бесселя на Петровке также подвергся разгрому. Через два года дом совершенно сменил владельцев и постояльцев.
И вот в 1923 году началось возрождение прежнего статуса дома на Петровке как модного магазина и ателье мод.
Сюда и привела Нина Корочка Аню Антонову, заранее договорившись с Ламановой. Правда, пришли не совсем вовремя.
– Вот, Надежда Петровна. Это та самая Анечка Антонова, о которой я вам говорила.
Ламанова мельком взглянула на женщин, оценивающе прошлась глазами по нарядам обеих, особенно Антоновой, и, поскольку у нее губы были заняты цепочкой швейных булавок, молча кивнула.
Надежда Петровна стояла в примерочной, и работала, что называется вживую: «накалывала», то есть набрасывала на заказчицу ткань, быстро располосовывала ее острейшими ножницами и прикалывала булавками, создавая что-то изящное и совершенное.
– Повернитесь! – командовала она заказчицей. – Поднимите руку… Да не эту – правую. Нагибайтесь! Не жмет?
Заказчица была послушна, как отличница в школе перед учительским столом.
– Все великолепно! – отвечала она довольно.
– Теперь снимайте! Только осторожнее, чтобы булавки не рассыпались. Вот, пожалуй, и все. Эскиз готов!
– Только, пожалуйста, вы сами сшейте, Надежда Петровна.
– Я вообще не умею шить, – улыбнулась Ламанова.
Помощницы подхватили заказчицу под локти и увели за ширму.
Ламанова не лукавила: она не умела ни рисовать эскизы и выкройки, ни шить, потому и работала исключительно ножницами и булавками. Тем не менее, наряды у нее получались великолепные.
И только теперь она снова обратила внимание на Анну Антонову.
– Хорошо! Швеи мне нужны. Машинкой владеете?
– Да, у меня дома «зингер», я обшиваю и мужа, и дочек.
– Ну что же, Нина, проводи барышню в мастерскую, скажи Скобцевой, пусть даст ей что-нибудь и проследит за ее работой.

38
А спустя неделю Ламанова устроила первый в Советском Союзе показ мод. Корочка сдержала свое слово – оставила Архангельскому пригласительный билет на это мероприятие, и сделала так, чтобы он сел рядом с Анной Антоновой, которая теперь стала полноценной сотрудницей Дома моды.
При этом, оба, Корочка и Архангельский, сделали вид, будто случайно встретились в зале презентаций.
– Боже мой, кого я вижу? Сергей Васильевич! Сколько же мы не виделись?
– Ниночка! Я тоже рад вас видеть! – он поцеловал Корочке руку.
– Вот, Сергей Васильевич, познакомьтесь – моя подруга Анечка Антонова.
Архангельский сначала по-военному кивнул головой, затем так же приложился губами к тыльной стороне ладони женщины, Анна немного смущенно улыбнулась.
– Почему же вы скрывали от меня такую красавицу, Нина?
– То есть, я, по-вашему, уже не гожусь в красавицы? – Корочка с лукавой улыбкой посмотрела сначала на Анну, затем на Архангельского.
– У вас слишком строгий муж, Ниночка. Я его даже, скажу вам по секрету, побаиваюсь.
Корочка захохотала.
– Могу вас  огорчить, Серж, у Анечки тоже есть муж и даже две красавицы дочки.
– Удивляюсь вашей способности, Нина, так бесподобно испортить человеку настроение.
Корочка снова рассмеялась, а Анна снова смутилась.
– Впрочем, надеюсь, вы сюда пришли без мужа, Анна… как вас по батюшке?
– Кирилловна! Да, я здесь одна. Девочки в детском саду, муж на работе.
– А где он работает, если не секрет?
Тут вмешалась Корочка.
– Я вас на некоторое время покину. Мне перед демонстрацией нужно переговорить с Ламановой. Но увидимся с вами в зале.
Архангельский тут же предложил Анне чуть оттопыренный локоть.
– Давайте отойдем немного в сторону от этой толпы.
Анна кивнула, взяла его под руку, и они сделали несколько шагов в сторону огромных окон. А толпа и в самом деле была велика и разнообразна: здесь были и известные актрисы разных московских театров, и советские и партийные чиновники, и нэпманы с супругами и просто супруги нэпманов, и художники, представители литературной богемы и крупнейших швейных фабрик Москвы, и просто счастливчики, доставшие билеты на это мероприятие. Не было только одного, главного, которого все ждали, и без которого Ламанова не велела начинать показ. Этот главный – нарком просвещения Луначарский.
– Итак, вы же мне не сказали, где работает ваш муж.
– На заводе АМО. Он у меня инженер.
– Вот как? Интересно! Муж инженер, жена швея.
– А что же здесь такого? – она пожала плечами. – Мне же скучно целыми днями сидеть одной дома. А так я, по крайней мере, буду занята. К тому же, мне нравится шить. Я это поняла, еще когда училась на Высших женских курсах.
– А, так вы, наверное, учились вместе с Ниной Корочкой?
– Ну да! С тех пор и дружим. Правда, на несколько лет, в лихолетье гражданской, мы потеряли друг друга. Но вот, не так давно снова нашлись, – улыбнулась Анна.
– А вашему мужу нравится, что вы будете работать у Ламановой? Вы, наверное, и для него шьете? Кстати, как его зовут?
– Нет! Муж предпочитает покупать уже готовые костюмы, либо заказывать в ателье. А шью я, в основном, для дочек. А мужа зовут Николай. Николай Петрович.
– Повезло же вашему мужу, ей богу. Я ему завидую.
– Это в чем же ему повезло?
– Ну, как же! И жена красавица, и шить умеет, и теперь, вот, в обществе таком вращается.
Анна засмеялась.
– Да ладно вам, Сергей Васильевич!
– Кстати, а муж ваш, чем на заводе занимается?
– Я же вам сказала – он инженер. Сейчас они заканчивают производство первого советского грузовика. Он мне показывал фотографические карточки. Вы знаете, ничуть не хуже машин Форда.
В этот момент началась какая-то суета, мимо них прошли Ламанова с юным директором ателье Ольгой Сеничевой. К нашей паре подошла Корочка.
– Еле нашла вас! Приехал Луначарский, скоро начнется дефиле. Пойдемте в зал!
Обе женщины взяли под руку Архангельского и все трое вошли в зал, заняв места недалеко от подиума, при этом Корочка посадила Анну рядом с Архангельским. Пока шли, Корочка спросила:
– Кстати, Серж, как подошел костюмчик вашему мальчику?
– О, спасибо тебе! Сидит на нем, как по нему шили.
Недалеко от них расположился Луначарский с супругой Натальей Розенель и еще одной театральной примой, точнее оперной примадонной Антониной Неждановой. Тут как тут были и Лиля Брик с сестрой Ольгой Триоле.
Пока зрители заполняли места, Архангельский бросал взгляды в разные стороны: то ли боялся неожиданно встретить тех, кого не надо было бы встречать, то ли просто изучал контингент. И, забывшись, как и почти всегда в таких случаях, у него зачесалось левое ухо, и он сунул туда мизинец. Заметившая это, Анна была сильно удивлена, когда этот мизинец целиком исчез в ухе. Она даже с некоторым испугом шепнула это на ухо Корочке. Та скосила глаза в сторону Архангельского и улыбнулась. Тоже зашептала в самое ухо подруге:
– Ты приглядись к его мизинцу. Там не хватает одной фаланги. Поэтому и кажется, что он засовывает весь палец.
Анна украдкой посмотрела на левую ладонь Архангельского, которая уже спокойно лежала на коленях, и, убедившись, что это действительно так, тихо засмеялась, заставив снова улыбнуться Корочку. Архангельский повернул к женщинам голову.
– Не поделитесь и со мной, что вас так развеселило? Может, я тоже посмеюсь.
– Да нет, Сергей Васильевич! Это мы о своем, о девичьем, – ответила Анна.
На подиуме появилась Надежда Петровна Ламанова. Шум в зале почти сразу прекратился.
Оркестр под управлением популярного дирижера Фердинанда Криша все это время играл спокойную музыку. Но при появлении Ламановой, Криш взмахнул дирижерской палочкой, и произнес:
– Прошу туш! Перед нами великолепная Надежда Ламанова!
Публика тут же дружно зааплодировала. Ламанова раскланялась.
– Спасибо! Спасибо! Но прежде, чем начать, я хочу поблагодарить Анатолия Васильевича Луначарского, без доброй воли и попечительства которого мы бы не получили этот прекрасный дворец моды. А особая благодарность нашим великим актрисам, согласившимся поучаствовать в нашем весьма необычном для них спектакле.
Аплодировали долго и от души.
– А еще хочу сказать, что костюм есть одно из самых чутких проявлений общественного быта и психологии. Одежда является как бы логическим продолжением нашего тела, у нее свое служебное назначение, связанное с нашим образом жизни и с нашей работой. Костюм должен не только не мешать человеку, но даже и помогать ему жить, радоваться, горевать и трудиться… Маэстро, прошу музыку! – Ламанова сделал рукой жест в сторону дирижера оркестра, а сама тут же спустилась с подиума и села в первый ряд, рядом с Луначарским.
И начался показ. Это было пиршество моды и красоты! Красоты нарядов и женских ликов, которые эти наряды демонстрировали.
На сцену поднимались известные актрисы в созданных в Ателье модных туалетах: солистка Большого театра Антонина Тихонова, артистки театра оперетты Клавдия Новикова, Регина Лазарева, известные актрисы немого кино Александра Хохлова и Анель Судакевич, даже супруга дипломата Льва Карахана – актриса Вера Дженеева, московская красавица Лиля Брик, которая вышла в платье Ламановой с вышивками в русском стиле и в шапочке-косынке, украшенной подлинно старинной орнаментированной вставкой опять же в русском стиле. Платья актрис, кроме вышивок, были декорированы ручными вологодскими кружевами, а кушаки отделаны кистями. Для каждого платья были сделаны аксессуары: сумки из соломы, пояса из веревок, шляпы из рогожи, бусы из камешков и хлебного мякиша. Мастерицы сами вытачивали пуговицы из дерева и раскрашивали их.
Актрисам помогали эстрадные танцовщицы и другие. Показ мод превратился в своеобразный концерт. Присутствующие награждали аплодисментами почти каждую модель. А в сценках-миниатюрах участвовали штатные манекенщицы.
Ламанова для этого показа специально разработала много моделей, ориентированных на народный костюм, что было тогда на пике моды. Только вместо батиста и шелка приходилось создавать модели из подручных материалов: простого полотна, солдатского сукна, грубого холста, рушников и полотенец. При этом модели щедро украшались вышивками, для чего кутюрье впервые в России (да и в мировой моде тоже) использовала вышитые полотенца из домотканого полотна, а в платьях рубашечного покроя дополнением служили расшитые кушаки. Костюм украшали шляпки, искусно сделанные из обыкновенной рогожки.
Впрочем, Ламанова продемонстрировала и свое умение придумывать шикарные наряды не только для элиты, но и создала модели различных видов рабочей одежды. Так, был продемонстрирован брючный костюм, предназначенный для работниц московских фабрик. Впрочем, пожалуй, это единственная модель, которая не была никак воспринята публикой – время женщинам носить брюки еще не наступило.
Каждое выступление сопровождалось аплодисментами не только за концертный номер, но и за костюм актрисы.
За окнами, на улице между тем собралась огромная толпа зевак, которые пытались хоть что-то разглядеть в щели зашторенных окон.
Когда же, по окончании сеанса плотно задернутые шторы, наконец, раздвинулись, в витринах прохожие увидели манекенщиц, застывших в заранее придуманных ими позах, демонстрировавших созданные модели. В одной витрине они были одеты в выходные туалеты, а в другой – демонстрировали простые платья из русского холста с вышивкой.
Толпа была настолько огромной, что все движение остановилось не только по Петровке, но и по Столешникову переулку, и по Кузнецкому мосту. Не прошло и двадцати минут, как, с трудом пробившись через толпу, в Ателье появился один из руководителей московской милиции.
– Товарищи! Что же это такое? Посмотрите, что творится на улице. Того и гляди начнется давка и кого-нибудь затопчут! – он был очень взволнован. – Я требую немедленно прекратить демонстрацию мод!
Вмешался Луначарский. Он подошел к милиционеру, посмотрел на него сквозь линзы пенсне. Милиционер узнал наркома и несколько смутился.
– Товарищ… Простите, как вас? Представьтесь, будьте добры.
– Помощник начальника милиции города Москвы Емельянов, товарищ Луначарский. Извините, я не знал, что и вы здесь.
– Это дело не меняет, товарищ Емельянов. Вы же видите, у нас важное мероприятие, здесь много известных людей, артистов, художников… Но как раз в компетенции милиции было не допустить собирания такой толпы.
– Мы ничего не могли поделать, товарищ Луначарский. Людей слишком много, а милиционеров и так не хватает. Не арестовывать же всех подряд.
– Да, да! Я все понимаю! В принципе, мероприятие закончилось. А шторы мы закроем.
Луначарский повернул голову к стоявшей рядом Сеничевой и та тут же дала команду задвинуть шторы. Шторы не только закрыли, но и повесили табличку: «Демонстрации больше не будет!»
– Можете объяснить людям, что показ закончен, могут расходиться.
– Конечно, товарищ Луначарский! Но впредь хотелось бы попросить вас и устроителей, все-таки заранее извещать о подобных мероприятиях, чтобы мы успевали перекрывать доступ к таким заведениям.
– И здесь я с вами вполне согласен, – улыбнулся Луначарский, пожимая руку Емельянову. – Обязательно будем учитывать этот фактор.
Емельянов приложил руку к козырьку фуражки и ушел.
За ним стали разъезжаться и остальные.
Однако народ на улице не спешил расходиться. Многие спорили – живые были женщины на витринах или куклы, манекены. А потом еще целую неделю народ здесь собирался и не отходил от витрин: а вдруг снова что-нибудь покажут.
Анна вернулась домой поздно, но со счастливо горящими глазами и улыбкой на устах. Антонов недавно уложил, наконец, дочек и устало пил на кухне чай.
– Ты, наверное, измучился, Коленька с девочками. Прости меня, но я не могла пропустить такое.
– Да, пришлось осилить сказку о рыбаке и рыбке. Не хотели засыпать до той поры, пока старуха снова не оказалась у разбитого корыта.
Анна улыбнулась, поцеловала мужа в губы.
– Расскажи хоть вкратце, что же там было интересного? А я пока тебе чай подогрею.
– Спасибо, милый!
Вкратце, конечно, не получилось. Разве расскажешь в двух словах обо всем? Засиделись далеко за полночь. Когда уже собирались ложиться спать, Анна вдруг вспомнила о новом знакомом.
– Да, Коленька, знаешь, меня Нина Корочка познакомила с одним интересным человеком – неким Сергеем Васильевичем. Мне кажется, он из бывших. Скорее всего, даже офицер. По крайней мере, его выправка выдает в нем это. Как и у тебя.
Антонов сразу насторожился: Сергей Васильевич – уж не Серж ли это?
– А фамилию Сергея Васильевича твоя Корочка не назвала?
– Нет, а что такое?
– Да ничего, собственно! Просто, я тоже знаю одного Сергея Васильевича. Правда, вряд ли бы он заинтересовался показом мод. У него не было вот здесь шрама? – Антонов притронулся к щеке возле уха.
– Может, и был, а может, и нет. Ты же знаешь, я не очень любопытствую с незнакомыми людьми.

39
Антонов после слов Архангельского реально испугался за свою жену. С одной стороны, он понимал, что Серж как дворянин и кадровый офицер не пойдет на убийство женщины, тем более, жены своего соратника, пусть и бывшего, по военной службе и по тайной организации. Если, конечно, именно с ним познакомилась Аня. Но, с другой стороны, ситуация сейчас весьма неоднозначная, время суровое, а над самим Архангельским постоянно висит дамоклов меч разоблачения, ареста или даже расстрела.
Он мучительно думал, что ему делать в сложившейся ситуации, как обезопасить семью, да и себя самого. Причем, обезопасить с двух сторон: в последние дни его все сильнее напрягал чекист Безродный, требуя донесений обо всех подозрительных действиях и разговорах рабочих и инженеров завода. Он в нервном припадке не выдержал и рассказал о Безродном Архангельскому. Думал, что это поможет ему отказаться от заказа по изготовлению бомбы. Но Архангельский его переиграл, познакомившись с Анной.
И вдруг в его голове всплыл образ полковника Русской армии, а короткое время и Белой армии Александра Павловича Золотова.  Вот эта фигура, как ему казалось, поможет Антонову сразу одним выстрелом убить двух зайцев. И он решил пойти ва-банк: разработал для себя план операции, которую, ничтоже сумняшеся, назвал просто – «Золотов».
Антонов постучал в знакомую и такую ненавистную ему дверь кабинета.
– Войдите! – услышал он чуть хрипловатый голос.
Антонов вошел, плотно прикрыв за собой дверь.
– Товарищ Антонов? – немного удивился Безродный, сделав акцент на первом слове, и жестом указывая Антонову на стул.
– Арсений Макарович, я бы хотел с вами переговорить на одну деликатную тему.
– Я вас очень внимательно слушаю! – Безродный сложил и отложил в сторону газету «Известия», которую он до этого читал, достал из пачки, лежавшей на столе, папиросу, слегка помял ее между пальцами, смял кончик, зажал зубами и чиркнул спичкой. Тут же предложил Антонову. – Курите!
Антонов покачал головой и тут же произнес.
– Арсений Макарович, у меня нет для вас никакой информации по той теме, по какой вы ждете, – Безродный тут же, отогнав от себя папиросный дымок, скорчил кислую мину, но Антонов, не спуская с него глаз, продолжил. – Зато у меня есть гораздо более интересная, и очень важная информация, которая будет интересна не только вам лично, но и вашему руководству на Лубянке.
– Даже так? – на сей раз ироническая ухмылка покрыла лицо чекиста.
– Информация настолько важная, что я не могу просто вот так вам ее сообщить, – продолжал гнуть свою линию Антонов, и Безродный даже опешил.
– Что значит «просто так»? Вы на что намекаете, Антонов?
– Я не намекаю, Безродный, я говорю прямо: эта информация стоит денег!
– Ты не забываешь, в каком кабинете и с кем ты разговариваешь? – Безродный стукнул кулаком по столу.
Антонов поднялся.
– Впрочем, я могу эту информацию отнести и непосредственно на Лубянку. Думаю, там меня выслушают с большим интересом, – он направился к двери.
Безродный от неожиданности даже выронил изо рта папиросу и та упала дымящимся концом прямо ему на ладонь. Безродный тут же отдернул руку, другой взял окурок и стал тушить его о дно блюдца, служившего пепельницей.
– Стойте, Антонов! Вернитесь! Сядьте на место! Что у вас за информация?
– Я хотел бы вам кое-что сообщить о Белых витязях?
– О ком?
– Помните, вы первый раз со мной разговаривали, когда один из рабочих принес вам листовку, выпавшую у меня из кармана. Это была листовка, которую распространяли по заводу некие Белые витязи.
– Ну? Я вас слушаю.
– Да нет, Арсений Макарович! Это я хочу сначала вас услышать.
Безродный понял намек Антонова, полез в карман брюк, вытащил небольшую пачку банкнот, вытащил оттуда две купюры, бросил на стол перед Антоновым. Тот взял их и положил себе в карман.
– Так вот, товарищ Безродный! Тогда ты мне не поверил, что листовка у меня оказалась случайно. Я тебя прекрасно понимаю: я бывший офицер, да еще из этих, из чуждых элементов, – Антонов перешел с чекистом на «ты» – он знал, что инициатива теперь в его руках. – Но я тогда разозлился и решил провести собственное расследование. И вот что выяснил: по некоторым поступкам, которые я постарался уточнить у некоторых своих источников, мое подозрение упало на некоего Золотова, инспектора РККА. Мне кажется, именно он имеет некоторое отношение к Белым витязям.
– Что за поступки и что за источники? – у Безродного даже зачесались ладони.
– Э-э, Арсений Макарыч, так ты, пожалуй, о моей вербовке уже всему заводу растрезвонил.
– В смысле?
– Ну, раз ты думаешь, что я тебе сдам свои источники, стало быть, у меня возникает подозрение, что ты и меня сдал. То-то, я смотрю, что уже начальник цеха на меня стал косо смотреть.
– Но, но, но! – погрозил пальцем Безродный. – Ты не очень-то! Не очень! Фантазер! Я его сдал. Да если б я тебя сдал, меня бы самого уже сдали…
– Тогда почему ты думаешь, что  я тебе сдам свои источники информации?
– Потому что у нас несколько разные с тобой положения.
– Ну, в данном, конкретном случае, положение у нас с тобой сейчас одинаковое.
Безродный некоторое время молчал, разминая пальцами очередную папиросу. После того, как снова закурил, примирительно произнес:
– Ладно! Допустим! Я тебя слушаю дальше!
– А я уже, собственно, все и сказал. Проверяйте! Может быть, я ошибся. И товарищ Золотов кристально чистый человек и прекрасный военспец. С вашего позволения, я откланяюсь.
Антонов вышел из кабинета и тут же набрал полную грудь воздуха и громко выдохнул. Вытер платком вспотевший лоб. А потом его начал бить озноб: все-таки ощущение, что он сдал ГПУ человека, не из приятных. Но другого выхода он не видел. Ему нужно спасать свою семью.
Покинув территорию завода, он решил немедленно разыскать Архангельского. Он знал три адреса, по которым тот периодически находился. Ему повезло сразу. Он постучал в окно условным стуком и отошел в сторону на несколько шагов. Увидев Антонова, Архангельский очень удивился.
– Николя? У тебя что-то случилось? Или ты принес уже готовое изделие?
– Изделие я не принес, как видишь, – Антонов развел руки в сторону, показывая, что в них ничего нет. – Зато принес пренеприятное известие.
Они отошли еще подальше, и Антонов понизил голос.
– Сегодня меня в очередной раз допрашивал чекист Безродный. И знаешь о чем?.. О Белых витязях. Я тебе рассказывал, что попался с листовкой. Так вот, Безродный мне намекнул, что они вышли на полковника, подозревают его в руководстве организацией. Безродный пытался снова меня спровоцировать в надежде расколоть и получить признание. Но ты же понимаешь, у нас с ним разные весовые категории. Куда ему до меня.
– Это все?
– Тебе мало, Серж?
Антонов надеялся, что после устранения Золотова чекистами, Архангельский заляжет на дно и отстанет от него. Но он не мог не предупредить об этом Архангельского, зная, что тот обязательно предупредит Золотова. Таким образом, Антонов снимал с себя часть груза совести.
– Я тебя понял! Спасибо, Николя!
Пожимая руку Антонову, Архангельский как-то с хитрецой глянул на него и добавил:
– А жена у тебя просто красавица! – и тут же развернулся и пошел прочь.
Антонов понял, что его догадка была верной: это и был тот самый Сергей Васильевич, и знакомство с Аней на модном просмотре было отнюдь не случайным.
– Если с ней что-нибудь случится, я тебя убью, Серж! – крикнул он вдогонку.
Но Архангельский даже не обернулся, только поднял вверх обе руки.

40
Ванька был доволен переменой в своей судьбе и благодарен Архангельскому за опеку. Так же, как Архангельский к бездомному мальчишке-сироте, так и Ванька привязался к Архангельскому. И когда тот появлялся в Сокольниках на даче у Плехова, Ванька всегда встречал его с улыбкой. Правда, умный мальчишка понимал, что тот использовал его практически всегда в своих нечистых замыслах, но кров и хлеб (а прежде – папиросы и деньги) компенсировали это неудобство.
Зато Плехов ему не понравился с самого начала. Какой-то он мутный и скользкий. Даже несмотря на то, что внешне он был с ним ласков и добродушен, Ванька понимал, что это все из-за страха перед Архангельским. Да и лицо у Плехова не вызывало приязни: мелкий лоб, на который нависала челка черных волос, близко посаженные, но удивительно зеленые глаза, курносый нос до такой степени, что ноздри были видны издалека (как свиной пятак, отметил про себя Ванька), острый выдвинутый вперед подбородок. Такого и в самом деле встретишь в каком-нибудь безлюдном переулке – испугаешься.
– Ты из каких будешь, пацан? – полюбопытствовал Плехов. – А то живешь у меня уже почти две недели, а так и не познакомились толком.
– Мы – крымчане! В двадцатом годе мамка нас с сестрой отправила в Москву. Говорила, что здесь мы все с голоду помрем, а в Москве хоть прокормиться можно.
– И что, в Крыму, в самделе, голодно было? – не поверил Плехов.
– Не то слово – голодно! Люди траву и мышей жрали. А еще палящее солнце все сжигало. Да сплошные грабежи и расстрелы – то белые, то красные! А здесь, в Москве и то спокойнее. Правда, вот, крыши над головой долго найти не мог. Из-за этого и сестренку в первую же зиму потерял – ночью во сне замерзла.
Воспоминания нахлынули на Ваньку, даже глаза повлажнели. Он на некоторое время замолчал, лежал на тахте, заложив руки под голову, и тупо смотрел в потолок. Плехову даже жалко стало мальчишку, которого судьба потрепала не хуже, чем его самого. Но через некоторое время он снова спросил:
– А что с мамкой стало, не знаешь?
– Не-а! Може с голоду померла уже, а може и выжила. Ни одной весточки от нее не было с тех пор. Да и куда бы она эту весточку присылала?
– А с отцом? Отец-то твой где?
– Мамка говорила, еще в пятнадцатом на германской войне погиб. Я его и не помню совсем.
– Ладно, спи! Завтра-послезавтра должон Сергей Васильевич явиться. Опять, кажись, дельце намечается.
Но ни завтра, ни послезавтра Архангельский так и не появился. Он пока был озабочен другим. Зато у самого Плехова случился срыв.
Ванька сидел в большом, глубоком тазу – мылся с удовольствием, мылил голову, не жалея мыла. Плехов периодически подливал подогретую воду в таз, и лил на голову Ваньке, смывая мыло. Брызги летели на пол.
Довольный мальчишка поднялся, закутался в поданную Плеховым чистую простынь и пошел к своей тахте. Его быстро склонило ко сну, он не стал сопротивляться и закрыл глаза.
Но Плехова вид голого мальчика раззадорил. Пока тот мылся, он еще терпел, но, услышав спокойное сопение заснувшего Ваньки, не выдержал. Подошел к нему, сорвал с него простынь, повернул в более удобную для себя позу, спустил штаны и со стоном хищника приступил к преступному действу. Ванька тут же проснулся, попытался вывернуться, но Плехов держал его крепко своими руками-клешнями.
– Что ты делаешь, урод! Я тебя убью!
– Убьешь, убьешь! – Плехова уже было не остановить. – С тебя не убудет, а мне уже невтерпеж.
– Я расскажу дяде Сереже, он тебя сам убьет! – мальчишка уже чуть не плакал.
– Авось, не убьет! Я ему сильно нужон!
Закончив грязное дело, Плехов успокоился. Вышел на крыльцо, закурил. По лицу его все это время гуляла страшная улыбка. В темноте стрекотали цикады, помаргивали некоторые звезды.
А Ванька все это время лежал, уткнувшись в подушку и тихо плакал. Место горело, да и все тело болело.
Когда вернулся Плехов, Ванька уже не плакал, но лежал тихо, повернувшись спиной к стене, и сквозь приоткрытые веки наблюдал за происходящим. Вот к нему на пару шагов неслышно приблизился Плехов, явно прислушиваясь, спит ли мальчишка. Ванька засопел, будто и правда, спал. Потом Плехов подошел к своей кровати, вытащил из кармана кителя наган, положил его под подушку и, не раздеваясь, сняв лишь башмаки и китель, лег, прикрывшись легким солдатским одеялом.
Ванька не знал, сколько времени прошло: может быть, час, может быть, два. Он прислушался – со стороны кровати Плехова раздавалось легкое похрапывание; он уже к этому привык и этот храп не мешал Ваньке. Но сейчас ему это было даже на руку.
Он встал, на цыпочках подошел к кровати, прислушался, чуть наклонившись над Плеховым: тот, в самом деле, спал. Тогда Ванька осторожно, стараясь не потревожить спящего, просунул руку под подушку, нащупал рукоять нагана и начал потихоньку тянуть его к себе. Но в последний момент рука его дрогнула, Плехов мгновенно открыл глаза и обхватил руку мальчишки.
– Ах ты, сучонок!
В другое время Ваньке не удалось бы выдернуть руку из цепкой клешни Плехова, но сейчас он был еще в расслабленном, полусонном состоянии, а у испугавшегося последствий парня откуда-то прибавилось силы и резкости, он высвободил руку и быстро отскочил на несколько шагов.
– Я тебя все равно убью! – сквозь зубы процедил Ванька, быстро схватил штаны и рубашку, подаренные ему Архангельским, на ходу надел башмаки, и выскочил из дома.
Плехов с наганом в руке выбежал на крыльцо, но увидел только спину быстро удалявшегося мальчишки. Плехов потряс наганом в воздухе, со злостью сплюнул, вернулся в дом, закрыл дверь на крючок и лег в постель.
На следующий день на даче Плехова, наконец, появился Архангельский. Не увидев мальчишки, который его всегда встречал, он удивленно спросил у напарника:
– Ванька где?
– Почем мне знать? Убёг куда-то!
– Как убежал?
– Ночью, когда я спал. Утром просыпаюсь – его нет! Звал, искал – нигде нету, исчез. Я ж ему в надзиратели не нанимался, ваше благородие. Привели, сталбыть, пусть живет. Не жалко, да и мне веселее: все ж было с кем словом перемолвиться.
Но, заметив на себе суровый, недоверчивый взгляд Архангельского, Плехов тут же сменил тон на озабоченный.
– Я тут, вот, кумекаю, ваше благородие, как бы этот пацан нас не того, не сдал чекистам или легавым.
– Этот пацан нас никому не сдаст! – решительно ответил Архангельский.

41
Архангельскому и в самом деле в те дни было не до Плехова и Ваньки. У него появились счеты к Безродному, который реально мог помешать Антонову сделать взрывное устройство и, таким образом, сорвать задуманную им, Архангельским, операцию.
У Безродного была квартира на Покровке. И даже этот фактор благоприятствовал опять же задуманной Архангельским геометрии мести. Правда, для этого пришлось снова вернуться в тот район, в котором он уже был. Но то был Покровский бульвар, а теперь собственно улица Покровка.
Вот и изящный четырехэтажный дом, стены которого выложены светлым кирпичом и украшены растительным и геометрическим орнаментами с выступающими эркерами, а также композициями из цветов. Первый этаж дома украшен витринами разнообразных магазинов, а со второго по четвертый этажи – жилые коммунальные квартиры.
Это бывший доходный дом Слудских. Причем, интересно, что сам хозяин доходного дома, известный в те годы ученый – геолог, топонимист, исследователь Крыма Александр Фёдорович Слудский узнал о том, что его лишили собственности всего два года назад. В апреле 1917 г. он уехал в экспедицию, вернулся из которой только в 1922 году. И тогда же узнал, что дом больше ему не принадлежит – в доме оборудовали коммунальные квартиры, а хранившиеся в ней коллекции ученого, личная библиотека, рукописи и оборудование за это время утрачены.
Вот в одной из таких квартир проживал и Арсений Безродный. Правда, ему, сотруднику ОГПУ, удалось добиться, чтобы ему выделили отдельную квартиру, с отдельным входом. Однокомнатную, но большой площади с отдельными кухней и санузлом. Иногда в этой квартире Безродный принимал своих сексотов-осведомителей, а иногда предавался сексуальным утехам с женщинами легкого поведения. А порою эти женщины легкого поведения совмещали, как сейчас бы сказали, два в одном – были и проститутками, и, одновременно, тайными осведомителями.
Собственно, именно этим последним (то есть, сексом) он и занимался в этот день в вечерний час. Наконец, отвалившись на спину, Безродный устало зевнул и глянул на настенные часы с кукушкой. Был уже первый час. Он поднялся, сел на кровати спиной к проститутке, и, натягивая портки, а следом и исподнюю рубашку, сказал:
– Ну, все! Иди! Поздно уже.
Девушка хмыкнула, откинула одеяло и голая прошлепала три шага к стулу у трельяжа, на котором разместилась вся ее одежда. Пока она одевалась, Безродный прошел на кухню, взял чайник и сделал несколько глотков прямо из горлышка. Затем сел на стул у стола, открыл форточку и закурил. Минут через пять услышал, как захлопнулась входная дверь – девушка ушла, не попрощавшись.
Но не успел он докурить папиросу, как раздался звонок в дверь. «Забыла что-то, шалава?», – подумал Безродный и нехотя, бросив окурок в пепельницу, поднялся и пошел открывать.
– Забыла что-то, шалава? – повторил он вслух свой немой вопрос, но, увидев в проеме двери неизвестного высокого мужчину с усами и небольшой, профессорской бородкой и в надвинутой по самые глаза кепке, удивленно спросил:
– Вы кто?
– Безродный Арсений Макарович? – задал встречный вопрос незнакомец.
– Да! А вы кто?
Но уже в следующее мгновение Безродный отлетел далеко назад по коридору от мощного удара по лицу. Из носа тут же потекла струйка крови.
– Я белый витязь, который принес тебе черную метку, – произнес Архангельский, захлопывая за собой дверь.
Да, это был Архангельский, для маскировки приклеивший усы и бороду.
Безродный мгновенно вскочил на ноги, собираясь добраться до стула, где висела его кобура с маузером, но тут же был снова свален на пол очередным мощным ударом. И еще пнул сапогом в живот. После чего уже сам Архангельский подошел к стулу и вынул маузер из кобуры. Пока чекист корчился от боли, Архангельский заломил ему руки за спину и связал их его же собственным ремнем. Затем поднял его, подтащил к стулу, посадил. Привязал к нему форменными брюками, штанинами назад.
– Ну что, чекист, пришло и тебе время расплачиваться за все хорошее, не так ли?
– Что тебе надо?
– О! Мне столько много надо от вас, что в жизни не расплатитесь!
– И кто же ты такой, что тебе так много надо? Морозов, Рябушинский, Мамонтов?
– Эк, куда тебя понесло! Нет! Я всего лишь Сергей Архангельский, член организации «Белые Витязи», за которыми ваш Дзержинский больше года охотится, но никак не переловит.
– Ну, положим, много уже переловил, – хмыкнул Безродный, слизывая языком струйку крови.
– Много – не всех! А на всех у вас руки коротки! Наверняка, знаешь, об убийствах с загадочными картонками с красными буквами?
Безродный глянул на Архангельского испуганным взглядом. Он, кажется, начал понимать, с какой целью пришел к нему этот белый витязь. Можно было бы, конечно, закричать, позвать на помощь соседей. Но это было бесполезно. Во-первых, в этом доме слишком толстые стены. Во-вторых, все соседи знали, кто живет в этой квартире, и они могли вполне подумать, что это именно Безродный издевается над кем-то, а не наоборот.
– Что чекистам известно о Белых витязях? – Архангельский сел на другой стул, повернув его спинкой вперед. Маузер положил на край кровати.
Безродный молчал.
– Повторяю вопрос: что вам известно о Белых витязях?
И снова в ответ молчание. Архангельский встал, со всей силы снова ударил Безродного. Тот резко дернул головой и вместе со стулом опрокинулся на спину. Лежал, не двигаясь. Архангельский взял маузер и вышел на кухню, там увидел чайник, поболтал его из стороны в сторону, убедился, что вода там есть и вернулся в комнату. Безродный продолжал лежать в той же позе, задрав ноги кверху. Архангельский вылил на его лицо остаток воды в чайнике и, когда тот застонал, открыв рот и замотав головой, бросил чайник на пол и поднял чекиста вместе со стулом.
– Вопрос повторить?
– Не надо! Мы знаем, что в Праге находится руководитель организации князь Васильцов, а здесь, в Москве, наконец, вышли на военспеца Золотова. А еще знаем, что наших людей убивают два человека из этой организации – некто Серж и еще один…
Безродный поднял голову и криво усмехнулся. При этом из разбитой губы снова потекла кровь.
– И теперь я знаю, кто такой этот неуловимый Серж! 
– Догадливый?
– Ага! За то меня и ценят.
– Ну, больше ценить не будут. Впрочем, продолжаем! Каким образом вы вышли на наших людей в начале года?
– Не знаю! Операцией занимался лично Ягода. Можешь спросить у него.
И тут же получил новый удар в грудь.
– Спрошу! Обязательно спрошу! Вот сейчас с тобой закончу, а потом доберусь и до Ягоды, и даже до вашего «железного» Феликса.
– Смотри только, не заблудись!
– Хамить начал? Нехорошо!
Архангельский встал, прошелся по комнате. Заметил на стоявшем в углу столике, покрытом белой льняной скатертью какой-то небольшой чемоданчик, а рядом стопку пластинок. Подошел, приподнял крышку чемоданчика – это оказался новенький портативный граммофон петроградской фабрики «Музпред».
– О, я смотрю, ты любитель музыки. Ну-ка, посмотрим, каков у вас вкус.
Архангельский начал перебирать пластинки. «Грамоиздательство Политуправления при наркомвоене. Киев. В.Г. Ухов (с акомп. орк.) арт. Киевской оперы МАРСЕЛЬЗА. Архангельский поморщился.
– И вам нравится такая музыка? Какое дурновкусие!
Архангельский будто случайно выронил из рук пластинку и она, упав на пол, разлетелась на мелкие осколки.
– Вальс. Некоего Кюсса. Уже получше. Но вот это вот «Памяти 1905 года» – уже лишнее. Должно быть что-нибудь одно: либо вальс, либо революция. Впрочем, что можно ожидать от еврея, сочиняющего вальсы.
Он и эту пластинку бросил на пол.
– Вы, видимо, не читали Александр Блока, призывавшего слушать музыку революции.
– У Блока были и плохие стихи… О, Надежда Плевицкая – «Тихо тащится лошадка!»! Ай-яй-яй, гражданин чекист! Держите у себя пластинку белогвардейской подстилки! Вы разве не знаете о секретном циркуляре товарища Луначарского об изъятии всех пластинок, напетых Плевицкой?
– Циркуляр же секретный, откуда вам это известно?
– Так мы тоже работаем, не только вы. Ух, ты! Фёдор Шаляпин. Песня о блохе композитора Мусоргского. Это уже интересно! Люблю Шаляпина!
Архангельский положил пластинку на круг, хотел было покрутить заводную ручку, но передумал. Снова сел на стул спинкой вперед.
– Кто предал членов нашей организации? Как вы на них вышли?
– Я не знаю! Я не участвовал в операции по их задержанию.
– Что ты хотел от Антонова?
– Кто такой Антонов?
– Ты хочешь сказать, что не знаешь своих осведомителей?
– Он что, тоже из ваших?
– Вопросы здесь задаю я!
– Он должен был мне сообщать обо всех антисоветских выступлениях и словах рабочих его цеха.
– Ты хотел, чтобы кадровый офицер Русской армии стал стукачом у чекистов? Как же низко вы цените офицерскую честь!
– Ничего! Когда вас припирают к стенке, вы забываете о своей офицерской чести.
Эти слова задели Архангельского. В принципе, все, что мог рассказать Безродный, он рассказал. Дальше допрашивать его – только терять время.
Архангельский снова подошел к граммофону, покрутил заводную ручку, пластинка закружилась, он опустил иглу и после непродолжительного шипения, раздался голос знаменитого русского баса:
Жил, был король когда-то.
При нём блоха жила.
Блоха! Блоха!
Милей родного брата
Она ему была.
Блоха, ха, ха, ха, ха, ха. Блоха.
Ха, ха, ха, ха, ха. Блоха!
Архангельский некоторое время слушал, наслаждаясь и самой музыкой и пением, затем стал шевелить губами, беззвучно повторяя за Шаляпиным слова песни.
Зовёт король портного.
 — Послушай, ты, чурбан,
Для друга дорогого
Сшей бархатный кафтан!
Блохе кафтан? Ха, ха, ха, ха, ха, ха.
Блохе? Ха, ха, ха, ха, ха. Кафтан!
Ха, ха, ха, ха, ха. Ха, ха, ха, ха, ха.
Блохе кафтан?
И вдруг он резко развернулся и выстрелил в самое сердце Безродному из его же маузера. Тот дернулся в предсмертной судороге, и голова его поникла навсегда.
Вот в золото и бархат блоха наряжена,
И полная свобода ей при дворе дана.
При дворе хе-хе-хе-хе-хе блохе ха-ха-ха,
Ха-ха-ха-ха-ха-ха-блохе.
Архангельский подошел к трупу, вынул из-за пояса под гимнастеркой картонку с буквой «Е», немного подумал, в каком месте ее оставить. Наконец, вставил ее под ворот нижней рубахи на затылке, а маузер вставил в зажатую ладонь Безродного, щелкнул каблуками и произнес:
– Честь имею!
И тут же покинул квартиру.
А между тем, Шаляпин продолжал свою песню:
Король ей сан министра и с ним звезду даёт,
И с нею и другие пошли все блохи в ход а-ха.
И самой Королеве и фрейлинам ея
От блох не стало мочи, не стало и житья ха-ха.
И тронуть-то боятся, не то чтобы их бить,
А мы, кто стал кусаться, тотчас давай душить.
Ха-ха-ха-ха-ха ха-ха-ха,
Ха-ха-ха-ха-ха ха-ха-ха-ха,
А а-ха-ха ха-ха.
 
42
Ресторан «Славянский базар» на Никольской улице считался в годы НЭПа едва ли не самым шикарным, где можно было и хорошо, вкусно поесть, и стоило все не очень дорого. Потому заглядывали сюда не только нэпманы и богатые москвичи, но встречались и обычные посетители.
Хотя цена трапезы, с одной стороны, даже в дневное время была не маленькой – от полутора рублей; но это если не знать маленькую хитрость: если заказывать стопку водки за 30 копеек, то к ней можно было набирать закуски с буфета, сколько пожелаешь. Так предприимчивые люди и делали. Брали 2-3 стопки и наедались до отвала закусками.
Ресторан, и в самом деле, был шикарным. Раньше здесь было трехэтажное торговое здание. Но в 1910 году хозяин всего этого комплекса, известный промышленник и член собрания Московской городской Думы Александр Пороховщиков переделал его под ресторан. Главный зал получился очень высоким и огромным. Окна располагались в несколько ярусов, а в качестве декора в проемах овальных окон использовались бюсты русских писателей. Потолки поддерживали чугунные колонны, а сами сводчатые потолки и стены украшены лепниной, драпировками и обоями, которые имитировали изразцы.
В центре красовался бассейн с фонтаном. Гости могли сидеть на массивных малиновых диванах или же на стульях за столами с белоснежными скатертями. Кроме того, для особо важных посетителей, были отдельные кабинеты. Завершали богатый интерьер хрустальные люстры и живые растения в кадках. Вдоль задней стены ресторана была установлена буфетная стойка, вся сплошь уставленная блюдами с закусками и вазами с фруктами и десертами.
За одним из таких столов вдвоем сидели Архангельский с Верой. На столе, покрытом белоснежной скатертью, стояли тарелки с дичью, маринованными грибами и черной икрой, ваза с порезанными на кусочки фруктами. А посередине графин с рябиновой настойкой собственного, ресторанного изготовления. К столу периодически подходил половой Антон, спрашивая, не нужно ли чего еще и подливая настойку в бокалы.
На сцене выступала цыганка с бубном в руках под аккомпанемент цыганских же гитариста и скрипача. Пела прекрасным голосом с чувством, несмотря на то, что многие посетители были больше озабочены не духовной, а животной пищей:
– Ехали на тройке с бубенцами,
А вдали мелькали огоньки.
Эх, кабы мне соколики за вами,
Душу бы развеять от тоски!
Дорогой длинною, погодой лунною,
Да с песней той, что вдаль летит, звеня,
Да с той старинною, да семиструнною,
Что по ночам так мучила меня.
Да выходит, пели мы задаром,
Понапрасну ночь за ночью жгли.
Если мы покончили со старым,
Так и эти ночи отошли!..
– Жаль только, что таких вечеров, как сегодня, у нас с тобой бывает все реже, – продолжала начатый ранее разговор Вера.
– Се ля ви, Верочка! Человек не всегда властвует своей судьбой. И все же, давай выпьем за то, чтобы такие вечера, по крайней мер, никогда не прерывались.
Они подняли бокалы, чокнулись и сделали по несколько глотков.
– А все-таки, что ни говори, настойки здесь превосходные, – беря маленькой ложечкой икру и накладывая ее на хлеб с маслом, произнес Архангельский. 
К Архангельскому подошел половой Антон и, склонившись над ухом, негромко произнес:
– Сергей Васильевич, швейцар передал, что вас там хочет видеть некий Герасим.
Архангельский тут же вытер рот салфеткой и поднялся.
– Вера, я быстро!
Он вышел на улицу. И сразу увидел перед входом знакомое авто, за рулем которого сидел денщик Золотова. Увидев Сержа, Герасим тут же подошел к нему и тихо сказал:
– Слава богу, наконец, я вас нашел, Сергей Васильевич. Где я только не искал, и в Сокольниках был, и…
– Что случилось, Герасим? Что-то с Александром Павловичем?
– Господи помилуй! Что вы, – Герасим на скорую руку осенил себя крестом. – Просто Александр Павлович просил срочно вас разыскать и привезти. Как видите, даже машину свою дал.
– Не просто же так?
– Конечно, они собираются уезжать с Софией Алексеевной.
– Куда уезжать?
– Так вот сам Александр Павлович вам все и расскажет.
– Хорошо! Жди здесь! Я расплачусь, заберу даму, которую мы по дороге завезем домой, и поедем.
Проходя мимо швейцара, он сказал:
– Что же ты, братец, такого человека не пускаешь? Это же помощник военспеца, инспектора РККА.
– На нем же это не написано, а сам он не представился, – огрызнулся швейцар и недовольно посмотрел исподлобья на Герасима.
Архангельского и в самом деле не так легко было найти. Чаще всего он ночевал здесь же, в гостинце «Славянского базара». Разумеется, под чужим именем. Были еще Сокольники и Верина комната в коммуналке. Причем, Вера ни про первый, ни про второй адрес ничего не знала. Так было и ей, и ему спокойнее.

Герасим загнал машину во двор дачи, тут же удалился помогать Софии Алексеевне укладывать вещи.
– Наконец-то, Серж! Я уже думал, Герасим вас не найдет!
– Простите, Александр Павлович, был в ресторане. С дамой.
– Ну, ваше дело молодое, и извиняться тут ни к чему. А срочно хотел вас видеть, поскольку мы прямо утром, с рассветом собираемся уезжать.
– Информация подтвердилась?
– Абсолютно точно! Не знаю, из каких источников об этом узнал Антонов, но мой источник в ГПУ тоже подтвердил ее. Завтра должны за мной приехать, чтобы арестовать, но, разумеется, я не стану ждать ареста и сыграю на опережение. Вещи и нужные бумаги уже собраны, сейчас Софочка с Герасимом разгребают мелочи.
– Как поедете, Александр Павлович?
– На авто до Петрограда, а там до финской границы.
– Окольными путями? А почему не на поезде, или самолете?
– Серж, дорогой! Теряете хватку! Я больше чем уверен, что там нас уже будут встречать сами знаете, кто.
– Это от волнения, Александр Павлович. И от переживания, как у вас все сложится.
– Времени особо у меня сейчас нет, сами понимаете, поэтому давайте сейчас постараемся без излишней демагогии и философствований. Мы же с вами не кисейные барышни.
Они прохаживались по дорожкам участка, который сейчас весь был в цветении и ароматах. Одинокий фонарь горел над входом.  Они остановились у гаража, Золотов открыл одну створку ворот и жестом пригласил Архангельского пройти за ним. Подошел к длинной, на весь гараж деревянной полке, привинченной к кирпичной стене. Там среди запчастей и прочего нужного и даже ненужного хлама, Золотов отыскал небольшую покрытую лаком деревянную шкатулку, открыл крышку.
– Я передам вам, Серж, все свои контакты здесь – и в штабе армии, и в ГПУ, – он протянул Сержу конверт. – Здесь же необходимые инструкции. Разумеется, после ознакомления сожгите. Деньги на первое время я тоже вам оставлю. Дом остается пока на Герасиме. Связь пока тоже будем держать через него. Вот, кажется, все, что я хотел вам сказать. Герасим вас отвезет, куда скажете.
– Но я могу попрощаться с Софией Алексеевной?
– Разумеется! Пойдемте в дом!
Бывавший здесь периодически, Архангельский дом не узнал: всегда чистый и ухоженный, сейчас дом больше напоминал картину, которую можно наблюдать после обыска или грабежа. 
София Алексеевна вышла ему навстречу, протягивая к нему руки.
– Сергей Васильевич, миленький, как хорошо, что вы приехали, – Архангельский уловил в ее голосе дрожащие нотки. Он поцеловал кончики пальцев обеих ее рук, и хотел было ее успокоить, но она опередила его. – Вот, видите – уезжаем. Я уже осознала это, поэтому спокойна.
– Надеюсь, еще увидимся. Настанут лучшие времена, – Архангельский изобразил на лице улыбку, но она оказалась настолько жалкой, что ему даже стало неловко.
– О, это вряд ли, Серж! Может быть, чайку на прощание попьем с Сергеем Васильевичем, а, Саша?
– Нет, Софьюшка! Не будем задерживать Сержа, да и самим нужно пораньше лечь. Дорога нам предстоит трудная и далекая. Силы нужны будут. Герасим нас отвезет в Петроград, а потом вернется, – обратился Золотов к Архангельскому. – И авто тоже будет в вашем распоряжении. Так что, давайте прощаться.
Они обнялись, постояли некоторое время в таком положении. Потом Архангельский по-военному щелкнул каблуками и приложил ладонь к козырьку кепки.
– Герасим! – позвал Золотов. – Отвези Сергея Васильевича, а на обратном пути не забудь заправиться.
Однако уехать они не успели. Чекисты тоже уже научились играть на опережение. К тому же, именно в двадцатые годы на Лубянке родилась традиция – приезжать с арестом к «врагам народа» где-то между двумя и четырьмя часами ночи, когда у человека самый сон, когда он находится в самом расслабленном состоянии. Как говорится, брали тепленькими.
Вот и в эту ночь, когда Золотовы уже, казалось бы, попрощались с Москвой и Россией, предвкушая неизвестность эмиграции, к ним наведались нежданные и, самое главное, нежеланные гости.
Когда Яблоков уже собирался отправляться на дачу Золотова вместе со своим помощником, его остановил Ягода.
– Я еду с вами, Яблоков. Не по чину тебе арестовывать члена Главного управления РККА.
– Как скажете, товарищ Ягода!
И два черных автомобиля – четырехдверный фаэтон «мерседес», в котором на заднем сиденье развалился Ягода, и «руссо-балт» ландоле с закрытым кузовом, с двумя другими чекистами отправились с Лубянки на северо-восток, где и находился тогда еще московский дачный пригород Лосиноостровск.
Когда раздался громкий стук в дверь, первым проснулся Герасим, комната которого была на первом этаже. Спальная комната Золотовых располагалась на втором этаже. Герасим сразу же вскочил и глянул сквозь задернутые шторы. Увидев стоявшие на улице перед забором автомобили, он сразу все понял. Тут же, как был, в кальсонах и исподней рубашке, босиком побежал в спальню к Золотовым.
– Ваше… Александр Павлович! Простите, ради бога! Там, кажется, чекисты.
Золотов поднялся. В этот момент стук в дверь повторился с новой силой, и теперь уже с выкриком:
– Золотов, откройте! ОГПУ!
Поднялась и София Алексеевна, набросив на ночную рубашку халат, лежавший в кресле.
– Что делать, ваше превосходительство?
– К сожалению, Герасим, уже ничего не сделать. Они нас опередили на пару часов.
– Золотов, откройте! Или мы взломаем дверь!
– Вот что, Герасим, ты спустись, скажи, что одеваешься, пусть погодят.
– Слушаюсь!
Герасим тут же побежал вниз по лестнице.
– Сейчас, сейчас, только оденусь!
София Алексеевна молча, испуганно следила за мужем. А тот спокойно, не суетясь, подошел к гардеробу, снял пижаму, стал надевать военную форму. Глядя на него и София Алексеевна начала одеваться.
А внизу у Ягоды с Яблоковым уже иссякало терпение.
– Ломайте дверь! – приказал Ягода обоим водителям.
Те приналегли плечами, но дверь оказалась прочнее, чем они думали.
В это время Золотов расправил сзади под ремнем гимнастерку со звездой и двумя ромбами на рукаве и в петлицах, черными с красной окантовкой, причесал волосы, и вытащил из кобуры револьвер.
София Алексеевна поняла, что муж не собирается попадать в руки лубянских извергов и хочет застрелиться. Она бросилась к нему, схватила за руку.
– Саша! Мне без тебя не жить! Я хочу уйти с тобой. Сделай одолжение!
В двери уже начали ломиться. Времени на раздумье совсем не осталось. Золотов поцеловал жену в губы.
– Прощай, родная!
– Прощай, милый мой! Надеюсь, мы и там будем с тобой вместе.
Прозвучал выстрел, затем другой. Золотов выстрелил сначала в жену, затем себе в рот. Услышав выстрелы, прибежал в спальню Герасим.
– Господи! Ваше превосходительство! Софьюшка Алексеевна! Как же я? Зачем без меня.
Он заплакал, а внизу уже выбили дверь, и чекисты тут же бросились наверх.
Герасим поднял упавший на пол револьвер Золотова и приставил к своему виску, нажал на спусковой крючок – осечка. Второй раз нажать ему не дали. Яблоков резким ударом ноги выбил оружие из его руки, и тут же второй чекист навалился на него и заломил руки за спину.
А Ягода в этот момент с ненавистью смотрел на труп Золотова.

43
Прошин вошел в кабинет, держа в руках лист с последней сводкой.
– Ножницын, Микитенко, Кузнецов, собирайтесь. Едем на Тишинку. Там ограбление ювелирной лавки и два трупа.
– И что им не живется спокойно? – вздохнул Ножницын, прокручивая барабан револьвера, проверяя количество патронов.
– А мне что делать? – поинтересовалась Варвара Лодкина.
– Ты остаешься дежурить в отделе вместе с Фиртичем.
Но не успела группа собраться, зазвонил телефон на столе у Прошина. Он подошел к телефону, бросил сводку на стол.
– Прошин слушает!.. Так!.. Ничего себе!..
В этот момент Микитенко с Ножницыным открыли дверь в коридор. И Прошин, прикрыв трубку рукой, приказал:
– Стоять! Назад!
Удивленные опера так и застыли в дверном проеме.
– Я все понял, выезжаем!
Поймав на себе удивленные взгляды сотрудников, Прошин произнес:
– Наши Белые витязи уже начинают убивать чекистов прямо в их квартирах.
– Да ты что! – воскликнул Фиртич. – Опять с табличкой?
– Куда же без нее? Причем, на сей раз орудие убийства – не нож, а маузер. И маузер самого Безродного.
Фиртич присвистнул.
– Значит, так! Меняется диспозиция. На Покровку поеду я, Ножницын и Лодкина. А на Тишинку – Фиртич, Микитенко и Кузнецов. Фиртич за старшего.
– Уверены, Александр Семёнович? – уточнил Кузнецов.
– Да, Серафим Петрович! Там уже чекисты со своим криминалистом.
– Понятно!

В квартире Безродного уже практически все было закончено, когда туда приехала бригада муровцев.
– Привет, Андрей! – Прошин протянул руку Яблокову
– Здорово! Вот, познакомься. Моего зама ты уже знаешь, а это Дубов, наш криминалист.
Они поздоровались.
– А где, кстати, Кузнецов?
– У нас на Тишинке два трупа. Он с Фиртичем и Микитенко туда поехал. А вместо него, вот, наша Варвара-краса.
Лодкина смущенно опустила глаза.
– Впрочем, я смотрю, вы здесь уже все сработали?
– Практически, да!
– Вот тут, мелом обведено, он и упал после выстрела, привязанный у стулу. Прямо в сердце, гад, попал.
– Гильзу нашли? – спросил Прошин.
– Все осмотрели – нет гильзы, – ответил Дубов.
– Вероятно, убийца сам ее и подобрал, – уточнил помощник Яблокова Славкин.
– А зачем, спрашивается?
– В смысле? – не понял Яблоков.
– Зачем ему забирать с собой гильзу, если Безродный застрелен из собственного маузера.
Лодкина правильно поняла сомнение Прошина и стала еще внимательней осматривать комнату. Ножницын в это время тоже заглядывал во все закутки комнаты и кухни. Присел возле осколков пластинок, начал пытаться их соединять.
– Возможно, хотел запутать следствие? – как-то беспомощно произнес Славкин.
Яблоков посмотрел на Славкина и пожал плечами.
– Табличку оставил? – снова спросил Прошин.
– А как же! Вот, смотри! – Яблоков вынул из своего портфеля слегка испачканную кровью картонку с буквой Е.
– И не только табличку, – добавил Дубов. – На сей раз и отпечатков немало. Даже пальчики свои оставил.
– То ли бдительность потерял, то ли специально с нами в кошки-мышки играет, – раздраженно произнес Яблоков и тут же несколько раз сильно ударил кулаком по стене.
– Гады, гады! Контра белогвардейская! Наши лучшие кадры! Я все равно вас всех переловлю!
– Кто обнаружил труп?
– Заводские, – ответил Славкин. – Обратили внимание, что Безродный не вышел на работу, никого не оповестив. Стали звонить домой – никто не отвечает. Приехали, вызвали управдома, думали – придется дверь взламывать. А она оказалась не закрыта. Вызвали «скорую помощь», а те уже нас оповестили.
– Соседей опрашивали?
– Да никто ничего не слышал. Скорее всего, он включил граммофон с песней Шаляпина… Странно только, что на сей раз убийца был один, – сказал Славкин.
– Ну, как раз тут я ничего странного не вижу, – не согласился Прошин. – Когда убийства совершались на улице, там было сложнее, к тому же, один прикрывал другого. А в квартире зачем нужно прикрытие?
В это время Лодкина легла на пол и посветила фонариком под трельяж. Затем позвала Ножницына.
– Никифор, помоги мне, пожалуйста!
Ножницын подошел к ней, глянул на ее оголившиеся чуть выше колен ноги, улыбнулся.
– Что нужно сделать?
– Отодвинь это зеркало немного.
Ножницын с трудом сдвинул трельяж, ему на помощь подошел Славкин.
– Вот, всё! Нашла!
Довольная, раскрасневшаяся Варвара поднялась, отряхнула платье.
– Вот, Александр Семёнович, гильза, – протянула она Прошину ладонь с гильзой.
– Точно! От маузера! – кивнул Ножницын. – Уж я-то знаю!
– Молодец, Лодкина! – похвалил девушку Прошин. – Серафим Петрович будет тобой доволен.
Яблоков недовольно посмотрел на своих сотрудников. Те виновато развели руки в стороны.
– Труп уже в морге?
– Да! Минут за двадцать до вашего приезда увезли.
– Кстати, Андрей, поскольку здесь все закончено по моей части, я, с твоего разрешения в морг?
– Конечно!
– И нашу Лодкину захвати, – попросил Прошин и перевел взгляд на Яблокова.
– Конечно! – повторил чекист после короткого раздумья.
Когда эксперты ушли, Яблоков вкратце рассказал Прошину о своих предположениях и находках во время обыска в квартире, потом заявил:
– Нам, собственно, тоже здесь уже нечего делать.
– А мы, с твоего позволения, еще здесь побудем, – сказал Прошин.
– Валяйте! Только потом опечатать квартиру не забудьте. Пойдем, Славкин!
Ножницын снова присел возле пластиночных осколков, пытаясь их собрать, как мозаику. Но, поняв, что это занятие долгое и, по всей видимости, бессмысленное, он подошел к столику, где стоял граммофон со сломавшейся иглой. Начал просматривать пустые конверты от пластинок.
– Шаляпин! Вероятно, музыкой хотел заглушить звук выстрела. Марсельза… Ну, понятно, что этой контре такая песня не понравилась, вот он ее и об пол шмякнул. Но чем ему не понравился вальс некоего Кюсса. Ты не знаешь, что это за композитор, Семёныч?
– Ты серый человек, Ножницын. Макс Авельвич Кюсс – автор знаменитого вальса «Амурские волны», когда-то участвовал в войне с Японией. Неужели не слыхал никогда?
– Я консерваториев не кончал и к музыке безразличен, – обиделся Ножницын. – Тем более, к музыке белогвардейщины.
– Ну, насчет белогвардейщины, тут ты перегнул палку, Никифор. Кюсс сейчас, кажется, в Харькове возглавляет оркестр в школе «Красных старшин».
– Тогда понятно, почему его вальс не понравился этому… беляку.
– Ну, тут, скорее, даже не это сыграло против данной пластинки, а то, что его настоящее имя Мортко-Идель Абелевич. Помнишь, эпизод с Бронштейном?
– Потому что еврей, что ли?
– Да! Евреев он ненавидит так же, как и советскую власть. Вот, что, Ножницын! Давай здесь закругляться. Мне нужно еще узнать у Фиртича, что там произошло на Тишинке.

44
Накрапывал легкий дождь. Но погода никак не мешала людям, собравшимся на площадке возле административного корпуса завода АМО. Там проходил митинг, посвященный памяти Арсения Безродного, которого вчера предали земле. Секретарь парткома жестко потребовал, чтобы из каждого цеха, по возможности, пришли все рабочие, партийные и беспартийные. Об инженерах даже и речи быть не могло – они должны присутствовать в обязательном порядке. А все руководство завода взобралось на практически готовый экземпляр первенца-грузовика, борта которого были опущены и который здесь заменял трибуну.
Выступал директор завода Королёв. Он говорил уже довольно долго, решительно разрубая воздух ребром ладони. Казалось, он уже собрался заканчивать свою речь.
– Мы все будем помнить товарища Безродного, как преданного делу партии Ленина, делу строительства социализма, настоящего патриота нашего производства, боровшегося с саботажем и диверсиями на нашем заводе. И это благодаря ему, в том числе, мы уже близки к выпуску первой, пробной партии наших красавцев, полуторок АМО-Ф15.  И благодаря товарищу Безродному, мы выполнили задачу, поставленную перед нами партией и правительством по производству двигателей для первых советских танков. А это было в 1920 году сделать очень нелегко – страна еще воевала с белогвардейцами и интервентами…
Вдруг из толпы рабочих раздался выкрик:
– Товарищ Королёв, вы не забыли, что Безродный был чекистом, а не рабочим.
Секретарь парткома и главный инженер мгновенно устремили свои взгляды на толпу, надеясь вычислить крикуна. Да где там! Рабочие стояли плотно и, как показалось секретарю парткома, даже насмешливо следили за этими попытками. Рука Королёва в этот момент находилась на самом верху, собираясь в очередной раз разрубить воздух, да так там и застыла на некоторое время, пока Королёв не среагировал на этот возглас.
– Правильно! Товарищ Безродный не был рабочим, был чекистом. Но при этом работал с чистыми руками, холодной головой и горячим сердцем.
Антонов, стоявший вместе с Низовцевым сбоку от грузовика, вдруг сделал пару шагов в сторону, стараясь незаметно выйти из толпы.
– Ты чего, Николай? – шепотом спросил Низовцев.
– В цех нужно сходить. Одну вещь забыл.
Когда выбирался уже из последних рядов, перехватил на себе чей-то взгляд. Обернулся: это был бывший мастер из его смены  Филимонов. Он смотрел на Антонова то ли с ненавистью, то ли с каким-то плохо скрываемым раздражением – Антонову не было времени задумываться над этим.
Он быстрым шагом направился к административному зданию. Перед тем, как войти, оглянулся: вроде бы его никто не видит. Он подошел к кабинету Безродного, дверь была закрыта, но в замочной скважине торчал ключ. Он не без внутреннего трепета вошел, подошел к столу, стал выдвигать ящики в поисках ключа от сейфа. Ключа не было, он даже занервничал. Наконец, в самой глубине среднего ящика нащупал то, что нужно. Подошел к сейфу, открыл, глазами пробежал по трем полкам, на которых были аккуратно уложены некие папки, коробочки, шкатулки. Тут же лежал револьвер (Безродный предпочитал маузер, но револьвер держал на всякий случай). Но оружие и шкатулки сейчас мало интересовали Антонова. Он стал по очереди вынимать папки. Нужная ему с аккуратной надписью «Сексоты» попалась почти сразу. Открыл ее, пролистал, нашел свое заявление о вербовке, мгновенно, но аккуратно выдрал его из папки, положил ее на место, закрыл сейф, вернул ключ в ящик стола. После этого порвал документ на мелкие кусочки, которые спрятал в карман брюк. Наконец, облегченно выдохнул. И направился снова на заводскую площадь, где продолжался митинг.
А вечером того же дня Антонов выдохнул с огромным удовлетворением: на завод приехала группа чекистов, очистили кабинет и сейф Безродного, опечатали его кабинет и уехали. Он освободился от колпака ГПУ. И он надеялся, что гибель Золотова поможет ему избавиться и от Архангельского.

45
В кабинете у Николаева собрался весь отдел Прошина. Прошин сразу обратил внимание на вид начальника МУРа – синие круги под глазами, усталый и, кажется, безразличный вид.
Впрочем, внешне это никак не отражалось на Николаеве. Он сразу спросил:
– Что там на Тишинке?
– На Тишинском рынке, Иван Николаевич, явно действовали гастролеры, – начал Фиртич. – Причем, явно не профессионалы.
– На чем основаны такие выводы?
– Слишком топорная работа. Много следов оставили, лица не скрывали, действовали шумно, свидетелей куча. Явно ограбили и тут же уехали в другой город.
– Кто убит выяснили?
– Да, нэпман, хозяин лавки, Абрам Гольцман, и его супруга, Ева Гольцман, стоявшая на кассе. Убиты из нагана преступников. Хозяину досталось три пули, хозяйке хватило и одной.
– Иван Николаевич, немного уточню, – произнес Кузнецов. – После двух выстрелов Абрам Гольцман еще пытался оказать сопротивление грабителям, только третий выстрел в голову оказался смертельным, а вот его жена скончалась не сразу, была жива еще минут тридцать-тридцать пять. И если бы медики прибыли вовремя, то, возможно, ее бы можно было и спасти.
– Судя по показаниям одного из свидетелей, преступники не собирались убивать хозяина лавки, – добавил Микитенко. – Свидетель рассказал, что он видел в окно, как преступники довольно долго о чем-то разговаривали с Гольцманом. Очевидно, просили добровольно отдать им золото, бриллианты, серебро. Потом Гольцман вдруг набросился на одного из них, и вот тогда прозвучали выстрелы. После этого жена бросилась к мужу, ну, и ее пристрелили.
– Ох уж эти свидетели-зеваки! – вздохнул Николаев. – Вместо того, чтобы сразу сообщить в милицию, они решили кино досмотреть.
– Согласен! – кивнул Фиртич. – Однако, кое-что ценного они нам рассказали. По крайней мере, то, что убийц было двое, как и некоторые их приметы.
– Уж не наш ли Серж со своим помощником решили деньжатами у нэпманов разжиться? – предположил Ножницын.
– Серж со своим помощником – серьезные профессионалы, Никифор, – ответил Фиртич. – А эти – еще явно новички.
– Хорошо! Фиртич пусть и занимается до конца этим делом, – резюмировал Николаев. – А что у нас по Белым витязям. Что там с убийством Безродного?
– Там немного поменялась диспозиция убийства, – начал докладывать Прошин. – Впервые прозвучал выстрел, впервые преступление произошло на квартире, а не на улице, впервые убийца действовал в одиночку. Впервые на теле убитого обнаружены следы пыток. Все остальное – как и прежде: табличка, только теперь с буквой Е.
– Интересно! Действовал в одиночку – сиюминутное явление, или по какой-то причине пара распалась, убили, разошлись по идеологическим причинам? – риторически вопрошал Николаев.
– Самим бы хотелось это выяснить, – произнес Прошин. – До нас там вовсю поработал Яблоков, но и нам кое-что удалось разузнать. Вот, даже наша Варвара отличилась.
Николаев посмотрел на племянницу, та скромно опустила глаза.
– Нашла гильзу, которую не смогли найти чекисты. И я заметил, как Яблоков при этом зло посмотрел на Славкина и своего эксперта Дубова.
– Молодец, Варвара! Как вы считаете, Серафим Петрович, будет толк из девочки?
– С головой у нее все в порядке, Иван Николаевич. Да и с руками тоже, – похвалил напарницу Кузнецов.
– Это хорошо, что все в порядке. Какие-то свидетели хотя бы появились?
– Да нет, Иван Николаевич! Безродный жил обособленно, а стены в этом доме толстые. К тому же, убийца, скорее всего Серж, судя по размеру обуви, включил на полную громкость граммофон с пластинкой Шаляпина. И, конечно же, никто из соседей не слышал ни криков, если они были, ни выстрелов.
– Печально все это! – вздохнул Николаев. – Нам бы еще понять, ритуальные ли эти убийства, и с чем связаны.
– Можно мне, Иван Николаевич? Соображение у меня одно есть, – заговорил Ножницын.
– Что за соображение?
– Понимаете, меня зацепила идея вот этих, как вы их тогда назвали, загогулин Фиртича. И когда мы вчера с Семёнычем вернулись сюда, я продолжил линии, которые у нас в комнате на плане Москвы рисовал Леонид. И получилась очень интересная штука. Вы разрешите, Иван Николаевич?
Ножницын встал, подошел с карандашом к карте Москвы, висевшей на стене сбоку от стола Николаева.
– Вот смотрите: Красная площадь, Старая площадь, Яузские ворота, – Ножницын чертил на карте линии. – Потом Покровские казармы, Курский вокзал, и теперь Покровка. Что получается?
– Что получается? – переспросил Николаев, затем поднялся, подошел к карте, присмотрелся, перевел взгляд на Ножницына.
– Ну, как же товарищи!? Это же ровно половина звезды получается. Посмотрите еще раз!
Ножницын снова провел линии, теперь уже почти не касаясь карты. Все остальные тоже встали, подошли поближе.
– А ведь верно! – согласился Прошин. – Если зеркально эти линии перевернуть, то получается звезда.
– Да! Эта контра явно задумала что-то оригинальное,  издевательское, – садясь на свое место, произнес Николаев, обхватив голову руками. – Только вот знать бы, куда дальше эта звезда свои лучи направит! Тогда бы и перехватить их можно было бы.
 – Перехватим, Иван Николаевич! Это я, Прошин, вам обещаю! Не уйдет контра от революционного суда!
– Эх, Саша, Саша! Только скольких лучших наших людей он еще на тот свет отправит, прежде чем его настигнет наш революционный суд.
– Товарищи! – вдруг дрожащим голосом произнес Фиртич. – Звезда звездой, а вы посмотрите, что получается, если сложить все эти таблички вместе: «УБИТЬ ЛЕ…».
В кабинете на минуту воцарилась полная тишина, которую потом прервал неожиданно охрипший голос Николаева:
– Час от часу не легче! Что же это за чудовища такие, эти Белые витязи?
– Скорее, кровавые витязи, – произнес Микитенко.
– Всё! Идите, работайте!
Когда все поднялись и пошли к двери, Николаев произнес:
– Прошин! А ты задержись ненадолго.
В опустевшем кабинете Николаев некоторое время молчал, глядя в сторону Прошина, но тот по взгляду понял, что начальник его даже не видит. И Прошин первым решил прервать тишину.
– Иван Николаевич, вид у вас еще тот! Случилось что-то?
– А? Да нет! Прости, задумался. Я тебя хотел попросить… Ты вот похвалил Варвару, да и Кузнецов о ней хорошо отзывается. Я тебя хотел попросить: ты приглядывай за ней, опекай. Сам понимаешь, девка молодая, иногда сгоряча может чего-то не того натворить или сказать.
– Так обычно говорят перед расставанием, Иван Николаевич.
– От тебя ничего не скроешь, Прошин, – грустно улыбнулся Николаев. – Ладно, скажу тебе по секрету. Дзержинский на днях собирает коллегию ОГПУ, и один из вопросов – перестановка в руководстве МУРа. Так что, вот! Да, и с большой вероятностью, снова встанет вопрос чистки кадров. Так что Кузнецова не удержать, увы.
– И кого на ваше место?
– Не знаю! Феликс это держит в тайне. Даже от своих чекистов.
 
46
Незадолго до заседания Коллегии ОГПУ произошел скандальный случай, который окончательно убедил Дзержинского, что пора решительнее заканчивать чистку милицейских рядов.
Народу в трамвае было не очень много, правда, рядом с дверью стоял некий подвыпивший пролетарий, а рядом с ним скучающий милиционер.
 Старый большевик, вступивший в партию еще в прошлом веке, член Центрального Комитета, Центральной Контрольной комиссии и, одновременно, член Верховного суда СССР (в первые годы советской власти, когда еще не хватало компетентных кадров, такое совмещение должностей никого не удивляло) Арон Александрович Сольц ехал на заседание ЦК на трамвае: с большевиками ленинской когорты это еще в те годы случалось.
Вот и нужная остановка. Сольц пошел к выходу, но дорогу ему перегородил тот самый подвыпивший гражданин весьма крупного телосложения.
– Товарищ, разрешите пройти! – обратился к нему Сольц.
Но верзила не сдвинулся с места. Трамвай уже затормозил на остановке, Сольц попробовал обойти пьяного, но тут грубо гаркнул:
– Куда прешь, жидовская морда?
– Как вам не стыдно, товарищ! – возмутился Сольц, все же пытаясь пройти к дверям.
Между тем, люди, стоявшие на остановке, уже вошли в салон, и трамвай вот-вот должен был продолжить движение.
– Да пропусти ты пархатого старика! – наконец вмешался милиционер.
– Товарищ милиционер, что вы себе позволяете! Вы, представитель Советской власти, который должен следить за правопорядком, поощряете пьяного хулигана, а меня, пожилого человека еще и оскорбляете.
– Ты еще будешь меня учить, жидовская морда! – вдруг взорвался милиционер, схватил Сольца за руку и, дернув стоп-кран, останавливая трамвай, с помощью все того же хулигана, потащил его к выходу.
У Сольца едва не слетело на пол пенсне, он в последний момент удержал его свободной рукой и снова надел на переносицу.
Милиционер препроводил Сольца в ближайшее отделение милиции. Впрочем, Сольц и не сопротивлялся этому – уж там-то, думалось ему, во всем быстро разберутся. Однако, он не знал, как решительно ошибался.
Он, находясь на «вершине» государственной власти, редко спускался на землю. И потому не знал, что НЭП развращал не только бандитов. В те годы резко вверх пошла кривая взяточничества в рядах самой милиции. Кое-кого нэпманы покупали буквально «с потрохами». А потому во многих отделениях милиции к задержанным применялось насилие.
Приведя Сольца в отделение, милиционер сдал его дежурному:
– Вот, привел хулигана! Оформи его, как следует! Обхамил меня, как последнюю контру.
– Товарищ, да вы сами меня оскорбили, назвав жидом, – стал оправдываться Сольц. – А я всего лишь хотел выйти из трамвая на своей остановке.
– Называть советских граждан жидами, в общем-то, нехорошо, однако оскорблять красных милиционеров еще хуже, – произнес дежурный, доставая чистый бланк и макая перо в чернильницу. Вас же не избили, не убили. В чем проблема, товарищ?
– Где я могу найти секретаря вашей партячейки?
– Я и есть секретарь, – ответил дежурный.
– Очень хорошо! А позвонить я от вас могу?
Но дежурный сделал вид, что не услышал вопроса.
– Ваша фамилия, имя, отчество? Где и кем работаете?
– Сольц Арон Александрович, член Центрального комитета партии и ЦКК.
– Гляди ты! – возмутился дежурный милиционер. – Он продолжает издеваться над красной милицией. В таком случае, я секретарь Центрального комитета и приказываю препроводить этого гражданина в кутузку. Пусть посидит с уголовниками. Они ему объяснят, кто он есть на самом деле.
– Товарищ милиционер, я требую разрешить мне позвонить товарищу Дзержинскому. Он вам подтвердит, что я не лгу.
К дежурному, заинтересовавшись необычным задержанным, подошли еще несколько его товарищей. И после этой просьбы Сольца раздался взрыв смеха.
– У Феликса Эдмундовича есть дела и поважнее!
– Я требую!.. Позовите начальника отделения.
– А чего меня звать? Я здесь и внимательно вас выслушал.
– Товарищ… как вас, простите?.. – но, поскольку начальник не пожелал представиться, Сольц продолжил и так. – Повторяю, я член ЦК партии, ехал на заседание ЦК. Моя фамилия Сольц. Разрешите мне сделать звонок товарищу Дзержинскому.
– Препроводите хулигана в камеру к уголовникам, – приказал начальник. – Мне надоело выслушивать эти бредни.
– Давай, давай его к нам, начальник! Пусть и нас немного повеселит, – произнес один из двух арестованных, давно не бритый, коренастый, черноволосый, лет тридцати уголовник, подойдя к решетке.
  Двое милиционеров бросились было выполнять приказ начальника, но тут Сольц вспомнил, что у него в кармане кителя лежит удостоверение. Он трясущимися руками достал красную книжицу, развернул ее и поднес к лицу начальника отделения.
Тот, пробежав глазами по документу, сразу побледнел. Губы его задрожали, он кивнул в сторону телефона:
– Пожалуйста, товарищ Сольц! Конечно, звоните! Что же вы сразу не представились.
Милиционеры, кроме дежурного и самого начальника отделения, мгновенно куда-то исчезли. Сольц, немного успокоившись, попросил телефонистку соединить его с председателем ОГПУ.
– Дзержинский у телефона, – Сольц услышал знакомый баритон.
– Феликс Эдмундович, это Сольц! Выручай!
– Что случилось?
– Да вот, понимаешь ли, я ехал в трамвае на заседание ЦК, хотел выйти на остановке, но один выпивший хам не пускал меня, да еще жидовской мордой обозвал. А рядом стоявший милиционер, вместо того чтобы одернуть хулигана, наоборот, набросился на меня. И привел меня в отделение милиции, где продолжили мне хамить. Еле-еле уговорил дать мне телефон, чтобы тебе позвонить.
У начальника отделения и дежурного цвет лица периодически менялся – от мертвенно-бледного до пунцово-красного.
– Что за отделение? – спросил Дзержинский.
– Адрес вашего отделения? – обратился Сольц к начальнику.
– Леонтьевский переулок.
– Леонтьевский переулок.
– Жди меня там, Арон Александрович! Через полчаса я приеду!
Тон «железного» Феликса в этот момент был таким же железным.
И действительно, через полчаса у входа в отделение милиции остановилось несколько автомобилей, в помещение решительным шагом вошел Дзержинский с мрачным лицом, а за ним еще с десяток чекистов. Увидев стоявшего у стены Сольца, он подошел к нему пожал руку и тут же гаркнул:
– Где начальник отделения?
– Я здесь, товарищ Дзержинский, – тихим, дрожащим голосом ответил тот.
Двое уголовников, сидевших в клетке-камере, тут же забились в самый угол и молча наблюдали за происходящим.
– Фамилия?
– Ив-ванов!
– Кто еще есть в отделении?
– Так точно! Почти все сотрудники, кроме тех, кто на дежурстве.
– Срочно вызвать сюда всех, кто в наличии!
– Слушаюсь!
Через пару минут все милиционеры, включая дежурного, выстроились в одну шеренгу вдоль стены. Начальник отделения встал первым. Дзержинский своим острым взглядом будто пронзил всех одновременно. Затем прошелся вдоль шеренги. Вернулся на прежнее место. Сольц стоял рядом с Дзержинским, чекисты выстроились позади них.
– Вы кто такие будете? – спросил Дзержинский, но понимал, что ответа не последует. Поэтому выдержав небольшую паузу, продолжил. – Вы есть представители правоохранительных органов. Вы есть Советская власть в законном оформлении! Понимаете, что это значит? Вы должны, нет, вы обязаны не только соблюдать социалистическую законность, но и охранять советских граждан от посягательств и оскорблений всякого рода подонков и прочей накипи. А что я вижу в данном случае?! Вы знаете, что в данном случае вы не просто оскорбили советского гражданина, вы оскорбили, члена президиума ЦКК, члена Центрального комитета нашей партии. И не просто члена ЦК, а совесть партии. Вы знаете, кто такой товарищ Сольц, которого вы посмели задержать и привести в отделение милиции, как последнего хулигана или, что еще хуже, преступника? Не знаете? Тогда я вам скажу. Арон Александрович Сольц – член партии с 1898 года. Близкий соратник нашего вождя и учителя товарища Ленина, который очень ценил товарища Сольца. И именно Ильич назвал его совестью партии за безукоризненную партийную честность, за беспощадную борьбу со взяточничеством, кумовством, карьеризмом и комчванством. Но самое ужасное, что секретарь партячейки не понимает, что для нас это позор....
Здесь Дзержинский ничуть не привирал. В те годы еще не перевелись такие партийные функционеры, как Сольц. О нем известен такой, к примеру, факт: в голодные девятнадцатый и двадцатый годы Сольц работал в продовольственном отделе Моссовета, в Центросоюзе. Однажды какая-то делегация рабочих, доведенная до крайности ничтожными пайками и неуступчивостью Сольца, вздумала проконтролировать его самого: «А ну, проверим, чего начальники лопают!» Пошли к нему на квартиру, обыскали все углы и не нашли ни черта, кроме нескольких мороженых картошек. А, между прочим, хозяин квартиры распоряжался вагонами с продовольствием.
Дзержинский сделал паузу, еще раз пробежался глазами по шеренге милиционеров, все это время не посмевших не просто шелохнуться, или просто несколько поменять позу, но даже, кажется, дохнуть.
– Я приказываю: личный состав расформировать, отделение закрыть! Функции отдела передать соседнему. А по всем отделениям милиции провести собрания, где личный состав проинформировать о происшествии.
Секретарь записал приказание в блокнот. А милиционеры стояли в растерянности.
– Вы что, не поняли мой приказ? Пошли вон!
Милиционеры не заставили Дзержинского повторять приказ еще раз, и тут же бросились на улицу. Задержался лишь начальник отделения.
– А вам что непонятно, Иванов?
– Прошу прощения, товарищ Дзержинский, – глухо пролепетал тот. – У нас там двое, в камере.
Он кивнул в сторону клетки.
– Кто такие?
– Домушники. Взяты с поличным.
– С этими я сам разберусь, – Дзержинский кивнул секретарю, тот взял ключи у начальника и с помощью одного чекиста, вывел уголовников из здания.
– Вещи свои я могу забрать, товарищ Дзержинский.
Дзержинский вынул из кармана часы, открыл крышку.
– У вас есть ровно две минуты.
Начальник отделения мгновенно побежал в свой кабинет. А пока он собирал вещи, чекисты принесли к дверям отделения доски, гвозди и молоток.
Между тем, Сольц протянул руку Дзержинскому.
– Спасибо, Феликс! Какая-то неприятная история. Я пойду! И так уже везде опоздал.
– Погоди, Арон Александрович! Тебя отвезут, куда скажешь. Светин!
– Я здесь, Феликс Эдмундович!
– Отвези товарища Сольца, куда он скажет.
Светин кивнул и тут же, дернув заводную ручку, сел за руль.
Наконец, появился Иванов, неся разбухший портфель.
– В здании больше никого нет?
– Нет, товарищ Дзержинский. Пусто!
– Заколачивайте вход! А тебя я, пожалуй, все-таки арестую!
Чекисты бодро принялись за работу, а сам начальник ОГПУ с секретарем обезоружил начальника отделения и отправил его в тот же автомобиль, где уже сидели те самые домушники.
Только через год это отделение было вновь открыто и, разумеется, с новым составом милиции.
 
47
Предчувствия не обманули Николаева. Оттого и выглядел он в последние дни изможденным и нервным. Тем более, после случая с Сольцем все понимали, что Дзержинский не даст спуску милиции.
Правда, ко дню, когда состоялась Коллегия ОГПУ, Николаев уже успокоился и смирился с тем, что должно было произойти.
– А теперь, товарищи, вернусь к кадровому вопросу! – выступал с трибуны Дзержинский. – То, что он назрел, – не секрет. Те успехи, которых добилась наша советская милиция вплоть до 1922 года, а особенно ее самая боевая часть – Московский уголовный розыск, стали уже забываться. Сегодня мы имеем некоторое увеличение преступлений, а особенно, преступлений на идеологическом фронте… Все вы знаете, товарищи, что в Москве зверствует белогвардейская банда так называемых Белых витязей. К сожалению, они убивают лучших представителей нашего народа, от простого кремлевского курсанта, стоявшего на охране мавзолея нашего вождя, до члена Центрального комитета партии. И муровские сыщики никак не могут не только на след убийц выйти, но даже приметы, с которыми можно работать, получить.
– А то, что этим делом занимаются и чекисты во главе с Ягодой, Феликс почему-то даже не упомянул, – зашептал Николаев сидевшему рядом своему заместителю.
– Ну, так зачем же своих подставлять.
Между тем, Дзержинский  продолжал.
– Мы все уважаем товарища Николаева, орденоносца, который как раз и очистил Москву от подонков в двадцать втором году. Партийных взысканий не имеет. Однако же, мне не нравится, что товарищ Николаев не выполнил мой приказ о чистке кадров в МУРе, где по-прежнему продолжают работать и бывшие уголовники, и старорежимные специалисты сыскного дела и криминалистики. И я не уверен, что это именно не от них уходит информация к нашим врагам, которые, вследствие этого, успевают работать не только на опережение, но и получать данные на наших сотрудников. Ведь убийства товарищей Кульчия и Безродного явно не случайны.
Николаев опустил глаза и сидел, покачивая головой. Несколько человек уже оборачивались в его сторону.
– Что уже говорить об унижающем мундиры и честь милиции безобразном поведении милиционеров в отношении товарища Сольца. Таким «милиционерам» в самый раз место на скамье подсудимых, вместе с теми бандитами, с которыми они посадили в камеру члена Центральной контрольной комиссии партии и члена Верховного суда СССР, совесть нашей партии. И подобные случаи происходят из-за того, что руководство Московской милиции саботирует исполнение постановления ЦИК о чистке кадров. Они, видимо, считают, что без таких кадров им не обойтись!
Исходя из сказанного, я пришел к выводу, что товарищ Николаев просто устал работать на посту начальника МУРа. И я его понимаю: ни отдыха, ни спокойного сна у него, по сути, не бывает. Работает на пределе. Но специалист он отменный, от трудностей никогда не бегал. И нашему социалистическому государству негоже разбрасываться такими специалистами. Поэтому, как председатель ВСНХ, хочу предложить Ивану Николаевичу хозяйственную работу в качестве помощника заведующего Мосстроем с будущим карьерным ростом.
Дзержинский замолчал, устремив взгляд своих колючих глаз на Николаева, на него же переключили свое внимание и остальные. А Николаев сидел спокойно, как и до этого, ни один мускул на его лице не дрогнул.
Выдержав паузу, Дзержинский продолжил:
– А передать дела товарищу Николаеву нужно будет товарищу Емельянову Василию Васильевичу. Вы все его знаете. И он не является чуждым элементом не только для милиции, но и для уголовного розыска.
И тут же все переключились на заместителя начальника Московской милиции, а тот тоже, заранее проинформированный Дзержинским, воспринял эти слова спокойно, и лишь молча обменялся взглядами с Николаевым.
– Товарищ Емельянов – из рабочих. Родился 10 января 1890-го, в 905-м–911 годах был рабочим в московской типографии в Москве. Будучи с 912-го года курсантом и рядовым учебной команды, Василий Васильевич непосредственно участвовал в германской войне. Был в чине старшего унтер-офицера в 1-й авиационной роте /1-м авиапарке Российского императорского военно-воздушного флота. Следует заметить, что у этого подразделения, авиароты, имелось вполне определенное предназначение — обеспечение инженерным и артиллерийским довольствием авиаотрядов, которые входили в состав действующей армии.
В семнадцатом году, находясь на фронте, принимал участие в революционном движении Февральских и Октябрьских дней. В восемнадцатом году по демобилизации из старой армии и прибытии на родину вступил в РКП(б) и был назначен в Московскую рабоче-крестьянскую милицию, сначала на должность помначадмотдела 2-го Лефортовского комиссариата, затем заведующим этим комиссариатом. В 1919 году исполнял обязанности заведующего Адмотделом Лефортовского Совета и начальника 5-го района милиции. С 1920-го по сей день занимает должность помощника начальника Мосгубмилиции. За время работы в Мосмилиции проявлял исключительное мужество на фронте борьбы с бандитизмом, лично вступал в вооруженное столкновение с бандитами. За доблестное несение опасной и ответственной службы, за ликвидацию бандитских вооруженных шаек и за организацию Мосмилиции награжден серебряными часами. Согласно Постановлению ВЦИК от 9 ноября 1922 года, Василию Васильевичу Емельянову в числе первых шести отмеченных ммилиционеров вручили орден Красного Знамени и Грамоту ВЦИК. Кроме того, товарищ Емельянов является членом Московского Совета с девятнадцатого года. Товарищи! Попрошу поприветствовать нового начальника уголовного розыска.
Члены Коллегии зааплодировали. Похлопал, разумеется, и Николаев.
– Не скажу, что товарищ Николаев оставляет своему преемнику расхлябанное хозяйство. Наоборот, Николаев отлично наладил работу во вверенном ему два года назад уголовном розыске. Справился с бандой черных мстителей, терроризировавшей Москву почти два года. Однако, первоочередной задачей товарища Емельянова я вижу исполнение Постановления ЦИК СССР принятого 9 мая сего года о генеральной кадровой чистке. Необходимо освободить МУР от чуждого элемента, вплоть до увольнения 50% личного состава. Необходимо избавиться от всех непролетарских элементов, преступников, бывших полицейских и просто никуда не годных людей. Именно с этого вам и придется начать, товарищ Емельянов. При этом, ни в коем случае не забывая об основной деятельности уголовного розыска…
– Интересно, и как это Дзержинский себе представляет? Кем Емельянов будет дыры затыкать, – снова зашептал Николаев своему, теперь уже бывшему заместителю, но тот уже слегка отстранился от бывшего шефа и пробормотал в ответ:
– Ничего! Справимся, Иван Николаевич!
Николаев косо посмотрел на собеседника, и больше не произнес ни одного слова.

48
Архангельский с Плеховым ночью приехали на дачу Золотовых. Она была пуста. Герасима арестовали и увезли на Лубянку той же ночью, и пока о его судьбе ничего узнать не удалось. Дом, как и ожидалось, был опечатан, но Архангельского это не остановило. Ему нужно было пробраться внутрь – он знал, где находится тайник Золотова с драгоценностями и ценными документами, в некоторых был компромат на красноармейскую верхушку. Все, что было на виду, чекисты, разумеется, забрали и увезли. Вот и нужно было выяснить, нашли они тайник или нет.
– Оставайся здесь! В случае чего, дай знать, – приказал Архангельский.
Плехов кивнул и заглушил мотор автомобиля.
Архангельский сорвал пломбу, открыл дверь, вошел в дом. Свет зажигать не стал, воспользовался фонариком. Прошелся по первому этажу, там был полный беспорядок: на полу валялись книги, одежда, какие-то бумаги, даже газеты. Все дверцы шкафов, баров и кухонных шкафчиков открыты. Под ногами что-то хрустнуло, он посветил фонариком – это оказались осколки фарфоровой вазы, которую очень любила София Алексеевна.
Поднялся на второй этаж. Там был такой же беспорядок, но Архангельского волновало, двигали ли кровать. Он направился в спальную комнату и вдруг почувствовал, что подошвы его сапог наступили на что-то липкое. Это оказалась кровь. Много крови. Он досадливо поморщился, обошел кровавое пятно, подошел к кровати. Она стояла на том же месте, что и прежде, только перина  перевернута и простыни, подушки, одеяла сброшены на пол. Он отодвинул тяжелую, дубовую кровать от стены на полтора метра, присел, направил луч фонарика на известное ему место – там все было, как и прежде. Облегченно выдохнув, Архангельский положил фонарь на пол, достал из ножен, висевших на ремне, большой охотничий нож, начал приподнимать две крайние доски паркета. Они довольно легко поддались. Под досками была фанерная плитка, он подцепил ножом ее край, поднял. Вот они: две шкатулки из черного мореного дуба; одна поменьше, как догадался Архангельский, с драгоценностями, другая подлиннее и чуть пошире – вероятно, пристанище компромата. Обе шкатулки соединены двумя проводками. Архангельский знал и об этом. Золотов, на всякий случай, установил в тайнике взрывное устройство: вдруг кто-то доберется до тайника без его ведома. Архангельский перерезал нужный провод, вытащил маленькую коробочку со взрывным устройством.
Он сунул нож в ножны, взял обе шкатулки подмышку, в одну из них положил взрывное устройство из тайника, поднял фонарь и пошел во двор. В доме ему уже делать было нечего, кроме одного. Он направился в гараж – там стояло золотовское авто. Архангельский весьма этому удивился: зная привычки чекистов, он думал, что они забрали автомобиль. Впрочем, вероятно, их шокировало самоубийство Золотова и его жены, и они просто забыли или даже не заметили гараж. Но это было весьма кстати. Архангельский открыл дверцу, положил на заднее сиденье обе шкатулки, нашел заводную рукоятку (так называемый кривой стартер), два раза крутанул ее, мотор завелся. Он проверил, есть ли бензин. Полный бак. Вспомнил, что Золотов приказал Герасиму после того, как он отвезет его, Архангельского, на обратном пути заправиться.
А в самом углу он заметил еще и канистру. Потряс ее: жидкость внутри заплескалась. Он выехал из гаража, остановил машину у самых ворот, вернулся в гараж, взял канистру, вошел в дом, выплеснул бензин в нескольких местах на первом и втором этажах, бросил зажженную спичку, смотрел пару минут, как живое пламя захватывает все больше и больше предметов. И в глазах его, казалось, тоже запылали искры страшной мести.
Наконец, он покинул дом, некоторое время еще смотрел на разгоравшийся огонь. К нему подошел Плехов, и они уже вдвоем стали наблюдать за этой картиной.
– Всё! Поехали! Ты дуй в Сокольники, а я машину полковника загоню в свой гараж.
– Хорошо! 
Под утро Архангельский вошел в комнату Веры. Она еще спала. Он улыбнулся, вынул из кармана брюк завернутые в бархат изумрудные бусы, положил их на комод возле кровати, затем разделся и лег. И сразу же отрубился.
А утром его разбудил радостный визг Веры. Он открыл глаза, машинально сунул руку под подушку, где всегда перед сном прятал револьвер.  Но, увидев, как Вера перед зеркалом вертит телом в разные стороны, рассматривая бусы, улыбнулся. А Вера заметила в зеркало, что Архангельский проснулся, воскликнула:
– Какая прелесть! Спасибо, дорогой!
Она подошла к кровати, прилегла и поцеловала его в губы. Он обнял ее обеими руками и перевернул на спину.
 
49
По булыжной мостовой Бабушкина переулка (названного так не в честь чьей-то бабушки, а по имени купца Петра Бабушкина, городская усадьба которого здесь некогда и располагалась, пока Москва не сгорела в 1812 году), соединявшем Новую Басманную (в описываемое время – улица Коммуны) и Старую Басманную (в те годы, правда, переименованную в честь главного теоретика коммунизма Карла Маркса) неспешно, стараясь не стучать подошвами по брусчатке, шагали двое в длинных толстовках с надетыми на голову капюшонами.
Вот они остановились у здания Наркомата внешней торговли. Осмотрели фасад – ни одно окно не светилось. Все сотрудники, вероятно, уже давно смотрели сны, хорошие или плохие, счастливые или тревожные – какая разница. Возможно, подремывал и охранник в своей небольшой каморке у входа. Но рисковать не было никакого смысла, и оба человека обошли здание, вошли во двор и остановились у двери запасного, так называемого черного входа.
Высокий подергал ручку – дверь, разумеется, не поддалась: она была закрыта на ключ.
– Давай! – скомандовал Архангельский, и Плехов тут же достал из своего небольшого военного заплечного мешка фомку и прочий инструмент.
Работал он довольно умело, и через пару минут они уже оказались внутри здания. Прислушались, не слышно ли кого-нибудь? Но все было тихо. Они, опять же, бесшумно поднялись на второй этаж, пошли по коридору, светя фонариками каждый на свою сторону. Освещали таблички на дверях кабинетов. Прошли весь длинный коридор, но табличка с фамилией того человека, который им был нужен, так и не попалась.
В одном месте Плехов задержался, шепотом окликнув Архангельского.
– Сергей Васильевич, гляньте-ка!
Когда Архангельский подошел, Плехов навел луч фонарика на табличку на двери
Т. Фрумкин Моисей Ильич,
заместитель наркомвнешторга
– Может, и его заодно кокнем?
– Нет, Плехов! На этого жида взрывчатки жалко. Вот сынка полицейского надзирателя Красина я бы с удовольствием кокнул. Но не в этот раз! Сейчас нужно найти кабинет Саяпиной. И давай не отвлекайся! Мало ли, что в голову стукнет охраннику.
Наконец, нашли то, что искали. Плехов отмычкой открыл дверь кабинета начальника отдела внешнеэкономических контрактов Саяпиной Марии Елизаровны. Затем из того же заплечного мешка Плехов достал взрывное устройство, которое Архангельский забрал на даче Золотова. Тут уже сам Архангельский взялся за дело. Прикрепил взрывное устройство под столом, провода протянул к ножкам стула, в стеклянную дверцу шкафа встроил табличку с буквой «Н». Еще раз все проверил, глянул на наручные часы и вышел из кабинета. У двери, как на посту, стоял Плехов. Он тут же закрыл дверь своей отмычкой.
– Всё! Пошли!
Они так же незаметно, как и вошли, покинули здание наркомата.
Отправив Плехова отсыпаться, сам Архангельский отошел к Красным воротам и, неспешно прогуливаясь по площади, стал ждать. Благо, летняя ночь была теплой и безветренной.
Ярко-красные ворота, возведенные по приказу царя Петра после победы в Полтавской битве, были декорированы лепниной, золотыми капителями, бронзовыми фигурами с изображением гербов губерний Российской империи, а также восемью статуями, которые олицетворяли собой Мужество, Верность, Изобилие, Бодрствование, Экономию, Постоянство, Меркурия и Милость. Арка была увенчана портретом Елизаветы Петровны и бронзовой статуей трубящего ангела.
Интересно, что эту арку трижды пытались снести еще в XIX веке, однако всякий раз у нее находились защитники. Зато в ХХ веке судьбу постройки архитектора Ухтомского быстро и решительно решили большевики, постановившие снести арку, которая мешала проезду трамваев.
Едва забрезжил рассвет, на площади и обеих Басманных улицах появились первые пешеходы и первые извозчики. Архангельский вернулся на Бабушкин переулок. И, спрятавшись в подъезде одного из домов, стал ждать.
Вот уже и первые совчиновники потянулись к зданию Наркомвнешторга. Рабочий день начинался. Не зная в лицо свою жертву, Архангельский не особо всматривался во входящих в здание женщин.
Подъехала прямо к подъезду наркомовская машина, из которой вышел нарком Леонид Красин. Надел шляпу, что-то сказал водителю и скрылся за двустворчатыми дверями. Машина тут же уехала, давая возможность подъехать следующей.
Мария Саяпина шла к своему кабинету, беседуя с коллегой, обсуждая предстоящее задание на сегодняшний день. Это была высокая, светловолосая, но коротко стриженная по тогдашней моде женщина с улыбающимся лицом, с появлявшимися на щеках ямочками. Она была в строгом жакете с белой блузкой, в узкой юбке и модной шляпкой на голове и с сумочкой в руке.
– Чтобы не откладывать наш разговор, давайте продолжим его в моем кабинете, Иван Иванович, – предложила Саяпина.
– Не возражаю!
Они остановились у ее кабинета. Она вставила ключ в замочную скважину, но ключ никак не хотел проворачиваться.
– Замок, что ли испортился? – удивилась она. – Надо бы сказать хозяйственникам.
– Не беспокойтесь, Мария Елизаровна, – сказал спутник. – Вот, переговорим с вами, и я сам скажу, чтобы вам замок проверили.
– Буду благодарна! А то знаете, работы всегда невпроворот.
Наконец, замок поддался, дверь открылась, они вошли в кабинет. Саяпина повесила шляпку на вешалку, рядом расположилась и шляпа ее спутника.
Положила сумочку на край стола, жестом пригласила Ивана Ивановича сесть, а сама прошла к своему месту, выдвинула стул из-под стола… И тут раздался взрыв. Саяпину разорвало на несколько кусков, а Ивану Ивановичу оторвало ногу под его дикие крики. В кабинете разбились вдребезги оба окна, засыпав осколками стекла тротуар рядом со зданием.
Проходившие в этот момент мимо дома люди отчаянно заверещали и побежали прочь. Архангельский перекрестился, вышел из подъезда дома и направился к церкви Трех Святителей у Красных ворот, чтобы поставить там свечку за упокой души очередного Белого витязя.
 
50
В Наркомвнешторг вместе с отделом Прошина приехал и новый начальник МУРа Емельянов. У взорванного кабинета их встретили лично нарком Красин и его заместитель Фрумкин. Прошло не более часа после трагедии.
Весь наркомат стоял на ушах – ни о какой работе в этот день уже не было и речи. Пока нарком разговаривал с Емельяновым, сыщики сразу приступили к делу.
Когда Прошин с Фиртичем первыми вошли в кабинет, их передернуло и замутило: вокруг стола была лужа крови, у самого стола лежал скончавшийся Иван Иванович, а его оторванная взрывом нога находилась в паре метров. Что же касается Саяпиной, то две части ее тела находились с обеих сторон стола. Эти опытные сыщики видели разное, поэтому, хотя в первые секунды и стало им плохо, они быстро пришли в себя. А вот Варвара Лодкина едва не упала в обморок, а удержалась на ногах только благодаря Микитенко, быстро подхватившему ее на руки. На ногах-то она удержалась, но, когда Микитенко вывел ее в коридор, ее организм вывернуло наизнанку. И все это произошло почти рядом с Фрумкиным. После этого ей немного полегчало, она виновато глянула на заместителя наркома и извинилась.
– Ничего, ничего! Уборщица уберет! Не каждый человек выдержит такую картину.
Прошин вышел в коридор, подошел к Варваре.
– Ты вот что, Лодкина. Займись-ка дверью, проверь замочную скважину и… в общем, сама знаешь, что тебе нужно делать. А в кабинет пока не заходи. С трупами все ясно! Сейчас все с Фиртичем зафиксируем, и их можно убирать.
Лодкина кивнула:
– Да, хорошо, Александр Семёнович.
– Вам помощь не нужна, товарищ? Может врачей позвать? – обратился Фрумкин к Варваре.
– Нет, нет, товарищ Фрумкин. Мне уже легче. Еще раз извините.
– Простите, Моисей Ильич, можно вам задать пару вопросов? – обратился к Фрумкину Микитенко.
– Конечно, конечно, товарищ…
– Микитенко.
– Да!.. Просто я вряд ли чем могу помочь. Мы ведь с Леонидом Борисовичем на другом этаже сидим. Да и, честно говоря, никто ничего из наших наркоматских не видел и не слышал. Взрыв же в кабинете произошел.
– Тем не менее! Каким образом организована охрана наркомата в ночное время?
– В дежурной комнате круглые сутки у нас дежурят по два охранника. Один постоянно находится на месте, второй периодически совершает обходы.
– Понятно! Спасибо! Я, с вашего разрешения, допрошу обоих.
– Конечно, конечно, товарищ Микитенко. Это ваша работа.
Между тем, каждый из сыщиков занимался своим делом. Врачи в коридоре дожидались разрешения забрать трупы. Красин с Емельяновым о чем-то разговаривали, жестикулируя руками.   
– Ну что, Ножницын, ты закончил?
Ножницын поднялся, закончив очерчивать мелом места, где находились трупы, лужу крови, остатки взрывателя.
– Так точно, Александр Семёнович, закончил.
Прошин выглянул в коридор, крикнул врачам:
– Забирайте трупы!
Пока врачи укладывали трупы на носилки, Прошин с Фиртичем продолжали осмотр комнаты.
– Глянь-ка сюда, Семёныч! – Фиртич подошел к шкафу, на дверце которого белела картонка с буквой «Н».
Прошин взял табличку, некоторое время смотрел на нее, повернул другой стороной – там было знакомое «бв».
– Да-а! Выстрел на Покровке, взрыв здесь. Сорвались с цепи Белые витязи! – покачал головой Прошин. – Выходят из идеологической тени и заходят в самую обычную террористическую.
– Может, наш неуловимый Серж никакой не белогвардеец, а обычный член эсеровской боёвки? – предположил Фиртич. – И нет у него другой цели, кроме как банальные убийства?
– Да нет, Лёня! О каких банальных убийствах ты говоришь, если все они хорошо прописаны и складываются в один ряд. Впрочем, именно это убийство, мне кажется, несколько из этого ряда выбивается. Чем могла насолить витязям эта женщина? Именно она была целью, а ее коллега просто случайная жертва, попавшая к ней в кабинет не в то время.
– Тут я с тобой согласен.
– Лодкина, что там у тебя?
– Я почти закончила, Александр Семёнович. Могу уже с уверенностью сказать, что замок в кабинете был вскрыт либо отмычкой, либо неродным ключом – в замочной скважине имеются царапины. Имеются довольно четкие отпечатки, судя по всему, разных людей.
– Ну, это могут быть и отпечатки сотрудников. Вполне возможно! Но все же я хочу их проверить по нашей картотеке.
В этот момент в комнату вошел Микитенко вместе со среднего роста седовласым мужчиной, одетым в новенькую гимнастерку, но без знаков отличия.
– Семёныч, я привел одного из двух охранников, дежуривших этой ночью. Они оба уверяют, что никто ночью в здание не заходил. И даже никаких звуков не слышали.
– Ну, да! А взрывчатка сама прилетела прямо под стол жертвы, – съерничал Фиртич.
– В здании есть черный ход? – спросил Прошин.
– Да, конечно! – ответил охранник.
– Ну, вот, Микитенко, бери Лодкину и вместе с охранником дуйте к черному ходу. Это единственный вариант, как контра могла пробраться в здание.
– Есть! Пошли!
В это время к зданию подъехала машина, откуда выскочил Яблоков с лицом разъяренного зверя. Следом вышел эксперт Дубов, сидевший за рулем.
Увидев, что на телеге врачи в белых халатах накрывают брезентом два трупа, Яблоков бросился к ним.
– Постойте! Это трупы из наркомата?
– Да!
– Покажите лицо!
– Вы знаете, там…
– Я сказал, лицо женщины откройте! – Яблоков уже был на грани истерики.
Женщина врач не стала больше спорить, кивнула санитару, тот приподнял край брезента. Яблоков устремил взгляд на изуродованное взрывом лицо Саяпиной и вдруг из его глаз брызнули слезы.
– Жена, что ли? – сочувственно спросил санитар.
Яблоков ничего не ответил. Со злым оскалом он вбежал в здание и побежал по лестнице вверх.
– Сестра его, – ответил Дубов. – Куда повезете?
– Да здесь рядом, в морг Басманной больницы, – ответила врач.
– Хорошо! Я туда зайду, после того, как здесь…
Дубов неопределенно кивнул головой в сторону здания и пошел за Яблоковым.
Увидев Прошина, Яблоков сразу направился к нему.
– Кто? Они?
Прошин кивнул, показал табличку с буквой «Н».
– Гады! Гады! – истерически заорал Яблоков. – Поймаю – живьем разорву! Нет, застрелю!.. Знаешь, Прошин, я умею убивать людей так, что выстрела не слышно. А секрет такой: я заставляю открыть рот и стреляю туда вплотную. Меня только теплой кровью обдаёт, как одеколоном, а звука не слышно. Я умею это делать – убивать! Я лично участвовал и проявлял максимум энергии в раскрытии нескольких белогвардейских организаций. Я лично расстрелял контру в количестве нескольких сотен человек. Кто думает бросить тень сомнения на меня за это, тот враг Революции!
Он обвел всех присутствующих взглядом, полным неописуемой ярости. Рот его перекосился, на губах даже выступила пена.
– Андрей, что с тобой? Успокойся!
Прошин не понимал, что случилось с Яблоковым, почему у него началась истерика. Он реально испугался за своего коллегу. Но тот, казалось, ничего не слышал и никого не видел.
В этот момент появился Дубов, еще в коридоре услышавший крики Яблокова и вопрос Прошина.
– Что это с ним? – сразу спросил он Дубова.
– Саяпина – это его родная сестра. Когда ему утром позвонили отсюда, он тут же хотел рвануть в наркомат. Хорошо, я успел его перехватить. Иначе, он мог бы просто разбиться на машине. Я его сейчас попробую успокоить.
Дубов подошел к Яблокову, продолжавшему завывать и бить кулаками по стене, обхватил его сзади обеими руками, прижал свою голову к его голове и спокойным голосом произнес:
– Андрей, успокойся! Машу уже не вернешь, а тебе нужна холодная голова, чтобы отомстить убийцам…
Пока Дубов успокаивал Яблокова, Прошин отвел Фиртича немного в сторону, и произнес:
– Ну, вот теперь все складывается. Серж не может добраться пока до самого Яблокова, зато до его сестры добраться было гораздо проще.
– Согласен! Но как бы он теперь сам с катушек не слетел.
– Думаю, успокоится.
И в самом деле, истерический запал Яблокова понемногу стал спадать, он уже мог адекватно воспринимать все, что ему говорили.
Вернулись Микитенко с Лодкиной.
– О, товарищ Яблоков. Приветствую! – Микитенко протянул руку Яблокову и тот уже спокойно пожал ее.
– В общем, Семёныч, ты был прав. Они и в самом деле, вошли через черный ход. Даже немного наследили. Лодкина молодец, все нашла, все разложила по полочкам.
Лодкина посмотрела на Прошина, и тот ей поощрительно моргнул. Она улыбнулась.
– Извини, Саша, за нервный срыв. Сам понимаешь, родная кровь. Очень тяжело терять родного человека, когда уже, казалось бы, в стране установился мир.
– Главное, что ты сам взял себя в руки.
Микитенко удивленно посмотрел на Фиртича.
– Убитая – его сестра родная, – шепотом ответил тот.
– Ети его мать! – Микитенко обхватил голову руками и несколько раз покачал ею.
– Давай, докладывай, что удалось выяснить, – произнес Яблоков, посмотрев на лужу крови. – Ее?
– И ее, и ее собеседника. По всей видимости, случайно был в кабинете.
Яблоков сжал кулаки, но сдержался.
– Давай, рассказывай!
Прошин довольно подробно рассказал все, что уже удалось выяснить. А в конце добавил:
– Я тебе вот что хочу сказать, Андрей! Эти чертовы витязи получают информацию из очень надежных источников. И действуют всегда на опережение. А где могут быть самые надежные источники?
– Где?
– Ищи информаторов в вашей конторе. На Лубянке.
– Ты особо не перегибай, Прошин. Не перегибай!
– А я и не перегибаю. Посуди сам! Ладно, первых двух, Уголькова и Бронштейна, можем опустить – там есть вероятность случайности. А дальше, смотри сам: откуда они могли узнать, что ранен и лечится в чекистской больнице ваш сотрудник Кульчий? Усекаешь?
– Ну!
– Более того, они не только знали, где лежит Кульчий, но и то, что он имел отношение к операции по аресту и расстрелу пойманных членов белогвардейской организации. Дальше! Откуда они могли узнать, что какое-то отношение к расследованию имел другой чекист – Безродный. Теперь взять сегодняшнее…
– Не надо, Саша! Не продолжай! Вероятно, ты прав на сто процентов. Значит, будем проводить внутреннее расследование и чистку нашей конторы. Буду встречаться с Дзержинским и Ягодой. А пока мы здесь с Дубовым тоже все осмотрим. Я правильно понимаю: опять никто ничего не видел и не слышал?
– Абсолютно!

51
Вернувшись на Большой Гнездниковский, Фиртич сразу же подошел к карте Москвы, уже достаточно разлинованной прежде. Линейкой и синим карандашом он чертил прерывистые линии в нескольких направлениях. Ножницын стоял рядом и молча наблюдал за этим. Дорисовав последнюю линию, Фиртич отошел от стены на пару шагов, скрестив руки на груди, что-то соображал.
В комнату вошел Прошин, который переговорил с Емельяновым. Увидев застывших в греческих позах Фиртича с Ножницыным, спросил:
– Мысли копите?
– Да у них уже столько мыслей накопилось, Семёнович, что в голове уже не укладываются. Уже, вон, на стену их выносят, – произнес Микитенко, хохотнув.
Фиртич тут же среагировал.
– Смотри, Семёныч, что получается. Если следовать логике звезды, то получается, что следующее убийство будет совершено где-то в районе – Чистые пруды, Мясницкая улица или Огородная слобода.
Прошин, поводив пальцем по начерченным линиям, согласился с Фиртичем:
– Вот только бы еще знать, где точно и когда.
Заинтересовавшись вариантами целей, к карте подошел и Микитенко.
– Логично предположить, что, скорее всего, это будет почтамт, – выдвинул версию Ножницын. – Там и скопление людей большое, соответственно, и скрыться незаметно можно быстрее.
– Вполне вероятно! – согласился Прошин. – Вот только где нам взять столько людей, чтобы прошерстить этот район?
– Послушай, Семёныч, у нас же Емельянов был заместителем начальника всей московской милиции, – сказал Фиртич. – Вот пусть и подключит людей оттуда. Наверняка, ему не откажут.
– Фиртич, ты голова! – улыбнулся Микитенко.
– Ну, знаешь ли, одна голова – хорошо. А несколько голов – еще лучше.
– Да! Надо будет подключить милицию. Сейчас же снова пойду к Емельянову. Надо действовать быстро и решительно!
– А что с буквами-то? – спросил Микитенко.
– С буквами тоже не все ясно. Понятно лишь, что, значит, будет еще, как минимум, три убийства, – соображал Прошин. – Но ведь неспроста эти буквы в таком порядке складываются. Ой, неспроста!
– Ежели бы понять, откуда волосы растут, то и накрыли бы всю эту бандитскую контру, – добавил Фиртич.
– Вот, и думайте, кумекайте! А я к Емельянову, – сказал Прошин.
Емельянов согласился с доводами Прошина. При нем же стал звонить начальнику Московской милиции. Обсуждали операцию долго и скрупулезно.
– Значит, я могу рассчитывать на вашу поддержку, Фриц Янович?
– О чем вопрос, Василий Васильевич? Ты же меня знаешь! – с мягким латышским акцентом ответил главный милицейский начальник. – К тому же, одно общее дело делаем. Завтра прямо с утра я тебя жду. Обсудим всю операцию.
– Договорились!
Емельянов положил трубку и тяжелым, усталым взглядом посмотрел на Прошина.
– С Цирулем договорились. Завтра же вместе едем к нему.
– Отлично!
Было довольно поздно, когда Прошин вернулся в отдел. Никого из отдела уже не было, все ушли отдыхать. Да и сам Прошин собрался домой. Жена, Зина, наверное, вся испереживалась.
Проходя по коридору, он случайно заметил свет сквозь щель приоткрытой двери лаборатории. Вошел туда и остановился в удивлении за спиной Лодкиной. Варвара  засиделась в лаборатории, сверяя отпечатки, найденные в кабинете Саяпиной, с картотекой, оставленной в наследство Кузнецовым.
– Варвара, черт побери! Я уже было подумал, не пробрался ли кто посторонний в нашу святая святых.
Лодкина вздрогнула от неожиданности и повернулась к Прошину.
– Александр Семёнович, вы меня напугали.
– Ты знаешь, который час, Лодкина? Почти одиннадцать! А ты все сидишь!
– Знаете, Александр Семёнович, всю картотеку Серафима Петровича пересмотрела – ни одной зацепки. До слез обидно!
– Зачем обижаться, дуреха? – он сел рядом с Лодкиной на соседний стул. – Мы имеем дело не с уголовниками, а с белогвардейскими отбросами. И поэтому никаких отпечатков ни в одной полицейской, а тем более, нашей советской милицейской картотеке ты и не найдешь. Зря время тратишь. Далеко живешь-то? Может, тебя проводить?
– Да я на трамвае доеду, Александр Семёнович. Тут не так далеко – в Зарядье. Там, знаете, несколько купеческих домов стоит. Вот, в одном из них дядя Ваня и выбил мне комнату.
– Какой трамвай, Лодкина!? Закрывай свою лабораторию! Поехали, довезу тебя до дома.
– Ой, ну что вы, Александр Семёнович! Я сама доберусь.
– Это приказ, Лодкина! Закрывай лабораторию, сдавай ключи дежурному. Я тебя жду в машине.
Улицы были почти пустынны, они доехали довольно быстро. Лодкина была счастлива. Смотрела на Прошина, и глаза ее улыбались. Благо, было слишком темно, и он не уловил ее веселый блеск. Решительный, строгий, но отходчивый начальник отдела привлек ее внимание едва ли не сразу, как она попала к нему в отдел. Вот только он не замечал ее порывов. Или не хотел замечать?
Она вышла из машины, но уходить не торопилась.
– Ну, бывай до завтра, Лодкина. И смотри, не опаздывай.
– Может, ко мне зайдете, Александр Семёнович? Я вас чаем угощу. У меня и баранки есть, вчера купила. У вас же, наверняка, дома есть нечего.
– Ну, знаешь ли, Лодкина. Меня жена, наверное, сегодня уже и похоронить успела. Она у меня слишком переживательная. А ты мне про баранки какие-то. 
Но Лодкина продолжала стоять и смотреть на него. Он почесал затылок, затем вышел из машины. Лодкина обрадовалась, решив, что Прошин согласился подняться к ней. А тот, взглянув, наконец, на лицо девушки, сразу понял, в чем дело.
– Вот что, Варвара! Твой дядя, Иван Николаевич, просил меня за тобой приглядывать. Я так полагаю, по-отечески приглядывать.
– Но вы мне нравитесь, Александр Семёнович.
– Нет, девочка! Найди себе помоложе кого-нибудь. И холостого. Из наших, вон, хотя бы Микитенко.
– Он очень грубый и не в моем вкусе.
Прошин засмеялся, потрепал ее по волосам.
– Как раньше говорили: стерпится – слюбится!
– Да ну вас, Александр Семёнович. Я вам, можно сказать, свое сердце открыла, а вы издеваться начали.
– Ну, прости меня, Варя! Не обижайся!
Он прижал ее к своей груди, затем отстранил, поцеловал в лоб и тут же сел за руль и нажал на педаль газа.

52
Архангельский зашел на Моспочтамт, в телефонной кабинке попросил его соединить с товарищем Ильюшиным. Ильюшин – псевдоним того самого чекистского контакта, который оставил Архангельскому Золотов. Ни имени-отчества, ни должности Ильюшина Архангельский не знал. Впрочем, и Ильюшин пока еще не был знаком с Архангельским.
Ведь Золотов не думал, что придется застрелиться, потому и ничего не сообщил чекисту о новом контакте.
– Ильюшин! – в трубке раздался сочный бас.
Архангельский, не ожидавший услышать такой голос, даже на мгновение отстранил трубку от уха, но тут же ответил:
– Товарищ Ильюшин, вам привет от Александра Павловича Золотова.
Теперь уже Ильюшин замолчал на несколько секунд.
– Вы кто? Что вам нужно?
– Мне ваш контакт передал покойный Золотов. А нужно мне с вами встретиться. Обсудить перспективы нашего дальнейшего сотрудничества.
– Как вас зовут?
– Сергей Васильевич.
После небольшой паузы Ильюшин произнес:
– Хорошо! Давайте сегодня в полночь возле Водоотводного канала близ Малого Каменного моста.
– Как я вас узнаю?
– Чекиста трудно не узнать, – коротким отрывистым смехом засмеялся Ильюшин и положил трубку.
Архангельский понимал весь риск встречи с чекистом, но у него не было выбора. Раньше он получал нужную информацию от Золотова. Теперь же пришлось добывать ее самому. Впрочем, и Ильюшин тоже рисковал: откуда он знает, может быть это провокация с целью выловить крота внутри ОГПУ? Дзержинский жестко потребовал провести чистку кадров, и взял это под свой личный контроль. Так что – рисковали оба.
Но Архангельский решил подстраховаться. Заранее оценив место встречи, он определил точку, где можно было спрятаться и оставаться незамеченным, тем более в ночных сумерках. И отправил туда Плехова, строго-настрого приказав не высовываться, но и не выпускать его, Архангельского, из виду все то время, пока он будет встречаться с нужным человеком.
– В случае опасности, которая будет мне угрожать, стреляй в собеседника.
– Понял, Сергей Васильевич. У меня глаз цепкий! В темноте вижу не хуже волка.
Ровно в полночь Архангельский стоял на условленном месте. На нем была толстовка с капюшоном и офицерские брюки. Впрочем, капюшон он решил не поднимать. Спустя несколько минут появился и высокий, тучный человек в черной кожаной тужурке поверх гимнастерки и в кожаной фуражке со звездой.
– Здравствуйте! – пробасил чекист, не приближаясь слишком близко.
– Здравствуйте! – ответил Архангельский, пытаясь рассмотреть его лицо.
Но чекист сразу выбрал позицию, из которой его лицо рассмотреть было трудно.
– Условия нашего сотрудничества вам известны?
– Разумеется! – Архангельский достал из кармана толстовки конверт и протянул его чекисту.
Конверт сразу же уплыл в карман тужурки.
– Хочу сразу вам сообщить, что некоторое время назад в Прагу выехал наш агент с фамилией Мухин (по документам) – его цель: похитить князя Васильцова и привезти его в Россию. Так что, можете предупредить князя… Если, конечно, еще не поздно.
Он некоторое время молчал и Архангельский заметил, что все это время он его изучал, пытаясь запомнить основные черты. Но и Архангельский, во-первых, прятал свое лицо, опуская голову вниз; во-вторых, и сам исподволь ловил очертания фигуры и лица чекиста.
– Теперь о ваших делах. Мне очень не нравится, что из-за вас мы теряем лучших сотрудников: Кульчий, Безродный, теперь вот сестра Яблокова. У нас в конторе засилье жидов, а вы почему-то переключились на русских.
– Простите, но мы мстим только тем чекистам, которые виновны в гибели наших людей. И в данном случае, для меня не так важна их национальность. Мы тоже потеряли наших лучших людей. И, к сожалению, тот список, который я получил, далеко не полный.
– В таком случае, это был наш первый и последний контакт.
– Постойте! Видимо, мы оба сейчас погорячились. А в таких вопросах нужна холодная голова.
– Да, да, – хмыкнул чекист. – А еще чистые руки и горячее сердце. Как учит нас наш «железный» Феликс… Хорошо, я попробую выяснить, кто еще из Белых витязей находится в наших подвалах. Хотя и не обещаю. В последнее время у нас в конторе перестали доверять друг другу, каждый следит за каждым.
На том они и расстались.
 
53
Архангельский ждал Антонова у часовни-памятника героям Плевны в Ильинском сквере, недалеко от площади Ильинских ворот. Антонов должен был принести две самодельные бомбы.
Каким образом Антонов соорудил эти взрывные устройства, знал только он сам. Пару раз приходилось оставаться даже в ночную смену. Правда, ему немного помог и Архангельский, убравший Безродного и, тем самым, освободивший его от надзора этого нагловатого и хитрого чекиста. Но искусством уже самого Антонова было не навлечь на себя подозрение нового чекиста, заменившего на заводе АМО Безродного.
Архангельский уже не раз вытаскивал из нагрудного кармана часы, чтобы посмотреть время. Антонов явно опаздывал, и Архангельский уже начал подумывать, что тот решил и вовсе не приходить. Но вот и он показался: спускался вниз от Старой площади.
– Опаздывать изволите, поручик, – нервно, даже не пытаясь скрыть свое недовольство, произнес Архангельский.
Антонов повертел головой во все стороны, но сквер у памятника был пуст, а проходившие мимо прохожие были далеко.
– Что, испугался? – усмехнулся Архангельский.
– Да нет! Просто смотрю, что ты из офицера стал превращаться в некоего боевика-народовольца, и потому теряешь бдительность на улице. Произносишь лишние слова слишком громко.
– А жизнь заставила измениться. После того, как раскрыли полковника, а теперь еще есть и угроза для князя (источник мне сказал, что в Прагу отправился чекистский агент для похищения князя), приходится пользоваться и методами народовольцев, и методами эсеровских боевиков, чтобы и большевикам жизнь не казалась манной небесной. С волками жить, по-волчьи выть. Так-то вот, Николя! Аппараты проверял, осечек не будет? – Архангельский кивнул на саквояж, который держал в руке Антонов.
– И где бы я мог их проверить, как ты думаешь?
– Ну, мало ли? Например, подложить под почти готовый ваш первенец АМО-Ф15.
– Не смешно, Серж! Но качество я гарантирую, – Антонов протянул саквояж Архангельскому.
– И на том спасибо!
– Да! И еще хочу сказать, точнее, предупредить: это мое последнее дело с организацией. Я выхожу из игры, Серж. Хочу просто жить, просто работать, просто любить свою жену и своих детей. Честь имею! – Антонов отдал по-военному честь, сразу же развернулся и ушел.
– Это мы еще посмотрим, – глядя ему вслед, усмехаясь, произнес Серж.

54
По приказу начальника московской милиции Цируля, в районе Чистых прудов и Мясницкой улицы круглосуточно дежурили наряды милиции. И в форме, и в цивильном. Оценив обстановку, Архангельский пришел к выводу, что здесь действовать лучше всего в дневное время суток: ночных прохожих скорее остановят, да еще и обыскать могут. Днем же запросто можно затеряться в многолюдной толпе, постоянно снующей в разные стороны в этих районах. Он чувствовал, что за ним началась реальная охота: обложили красными флажками, как волка. Одно успокаивало – милиция больше действовала интуитивно, а не целенаправленно. Значит, к нему они пока еще не подобрались, но начинали просчитывать его шаги.
Плехов, одетый в косоворотку, подпоясанную тонкой бечевкой, в старенькой кепке и с накладными усами и бородкой, какую в те поры носили многие крестьяне, держа в руке холщовый мешок, подошел к окошку, попросил у женщины-почтовика бланк для телеграммы. Затем выбрал одну из пустовавших стоек с чернильным прибором, располагавшейся невдалеке от окна, осторожно положил мешок под стойку, макнул перо в чернильницу и сделал вид, что что-то стал писать на бланке. Потом покачал головой, положил ручку на чернильный прибор, задумался. К стойке подошел еще один мужчина, посмотрел на Плехова, спросил:
– Товарищ, вам пока ручка не нужна?
– Что?
– Ручка, спрашиваю, не нужна пока? А то мне бланк заполнить.
– А, нет, нет! Пожалуйста!
Мужчина обмакнул перо в чернила и тут же стал писать. А Плехов постоял еще пару секунд и отошел подальше, оставив мешок под стойкой. А вскоре и вовсе вышел на улицу и пошел прочь.
Архангельский, тоже с приклеенными усами, все это время стоял на противоположной стороне улицы и наблюдал за Плеховым и за тем, что происходило внутри почтамта.
И вдруг раздался взрыв. Крики, вопли, стоны, куски мебели, летящие в разные стороны, и листы бумаги, словно бумажные самолетики, резко взмывали вверх и затем плавно опускались на пол; осколки оконных стекол блестели алмазами на ярком солнце. Паника… Люди заметались, не понимая, что делать и куда бежать. Тут Архангельский подошел к дверям почтамта, протиснулся внутрь на противоходе с остальными. Незаметно подбросил вверх отпечатанные на ротаторе листовки в несколько строк:
«Что же это за власть такая, которая не может защитить мирных граждан? Долой большевиков и их красные советы! Да здравствует власть Белых витязей!»
И эти листовки тоже превратились в бумажные самолетики, перемешавшись с летающими бланками и анкетами.
А, уходя, прикрепил к двери белый картонный квадрат с большой красной буквой «И» и маленькими буквами «бв» на обороте. И тут же, поддавшись всеобщей панике толпы, вместе с нею вывалился на улицу.
Спустя двадцать минут к почтамту подъехала машина с Прошиным и его бригадой. А дежурившие возле почтамта милиционеры с недоумением смотрели на все происходящее и не могли поверить в случившееся.

55
Анна Антонова вышла за ограждение детского сада, ведя за руку двух девочек – одну постарше, другую помладше. Девчушки что-то весело чирикали матери, та счастливо улыбалась. Иногда отвечала на вопросы одной или другой.
Архангельский нажал на педаль газа и медленно поехал им вдогонку. Не доезжая метров пятидесяти, увеличил скорость и, проехав метров сто, вдруг остановился и начал сдавать назад. Анна не обращала внимания на эти маневры, пока Архангельский, остановившись, ее не окликнул:
– Анна Кирилловна, здравствуйте! А я смотрю – вы это или не вы? Проехал было мимо, а потом-таки понял, что это именно вы. Да еще и не одна, а с такими замечательными барышнями.
– Ой, Сергей Васильевич, рада вас видеть! Не ожидала вас здесь встретить, да еще и на таком роскошном авто.
– А давайте я вас на этом авто прокачу! – предложил Архангельский, выйдя из машины и, обойдя ее вокруг, открыл заднюю дверцу. Вы далеко?
– Да нет, собственно! Мы домой идем, – Анна стояла в нерешительности, но старшая, Лиза, уже успела нырнуть в салон и удобно, несколько раз попрыгав на упругом кожаном сиденье, расположилась на нем.
– Мамочка, давай покатаемся! – весело зачирикала она. – Смотри, как удобно.
После этого и младшая, схватившись одной рукой за ручку дверцы, попыталась забраться в салон. Архангельский тут же подхватил ее и помог устроиться.
– Ну что, Анна Кирилловна? Девочки уже на взлете. А вы остаетесь? – Архангельский добродушно улыбался.
– Мама, садись лядышком, – младшая дочка похлопала ладошкой по сиденью.
– Ну, как же я могу оставить моих красоток одних, – решилась, наконец, и Анна.
Она чуть приподняла платье, поставила на ступеньку одну ногу, и через пару секунд уже сидела рядом с дочерями, обнимая обеих одновременно.
Архангельский сел на свое место, повернул голову, спросил:
– Так как, вас сразу домой отвезти или покатаемся?
– Покатаемся! – сказала Лиза.
– Вот и хорошо! Тогда поехали!
– А как ваше авто называется? – спросила Лиза.
– Оно называется «руссо-балт».
Архангельский повез семейство Антоновых через центр, через Красную площадь к огромному удовольствию девочек.
– Как вам у Ламановой работается, Анна Кирилловна?
– Вы знаете, уже привыкла. Поначалу, конечно, тяжело было. А теперь втянулась. Надежда Петровна, конечно, женщина очень жесткая, у нее не забалуешь. Зато и добиваться своего умеет.
Архангельский улыбнулся.
– Только такие люди и могут чего-то добиться в этой жизни. А как Николай Петрович? Закончили они свой АМО-Ф15?
– Если честно, Коля не любит рассказывать о работе.
– Что, и даже не жалуется на заводское начальство?
– Да нет! Я же говорю, он не любит рассказывать о работе.
Анна вдруг вспомнила тревогу мужа после того, как она рассказала ему о знакомстве с Сергеем Васильевичем. И еще вспомнила, что он спрашивал про какой-то шрам возле уха. Она пригляделась: шрам действительно был. Настроение у Анны испортилось.
– Сергей Васильевич, отвезите нас домой, прошу вас.
– Отчего так, Анна Кирилловна?
– Девочкам обедать пора.
– Мамочка, пусть дядя нас еще покатает.
– Нет, Лиза, я сказала, едем домой, – жестко ответила Анна и Архангельский, не стал спорить, свернул на нужную улицу и через полчаса остановился у дома Антоновых.
– Благодарю вас, Сергей Васильевич! Вы девочкам доставили большое удовольствие.
Она по очереди подала руку каждой из дочерей, помогая им выйти из машины.
– А вам?
– Что мне?
– Вам разве было неприятно?
– Мне тоже было приятно! Спасибо! 
Они пошли к подъезду, и Архангельский следил за ними, пока все три не скрылись за дверью.
Войдя в подъезд, Анна остановила девочек, присела перед ними и, переводя взгляд с одной на другую, заговорщическим тоном произнесла:
– Девочки, я вас очень сильно прошу, ничего об этом папе не говорить. Ладно?
– Почему? – удивилась Лиза.
– Потому что, я думаю, что папе очень не понравится, что мы ездили на машине с чужим дядей. И он будет маму ругать. Вы же не хотите, чтобы вашу маму ругали?
Девочки покачали головой.
– Ну, значит, договорились? Ничего не скажете папе?
Обе девочки снова покивали головой.
– Ну, вот и молодцы! А я вам за это каждой по кукле куплю. И платьица им сошью.
Анна поцеловала по очереди дочек, взяла их за руку и они поднялись по лестнице к своей квартире.

56
Сретенка на протяжении долгого времени считалась главной улицей Москвы, пока в восемнадцатом веке ей на смену не пришла Тверская. В свое время, еще века с двенадцатого, здесь проходила дорога на Владимир, Ростов Великий и другие города северо-востока Руси. А спустя еще несколько столетий Сретенка превратилась в дорогу к Троице-Сергиевой лавре.
При этом, Сретенка почти всегда была улицей ремесленников и торговцев. В Сретенской слободе селились плотники, ветошники, кафтанники, сусальники и дегтярники. В восемнадцатом веке здесь начали появляться купеческие усадьбы. Вполне вероятно, что знаменитый, самый большой в городе Сухаревский рынок или попросту Сухаревка, место торговли и криминала – наследие как раз той эпохи.
В Московском путеводителе от 1884 года о Сретенке и прилегающих переулках сообщалось так: «Это вечно грязный, хотя вовсе не бедный, постоянно копошащийся уголок Москвы. Торговля здесь преимущественно мебелью и предметами первой необходимости.<…> Гостиниц и меблированных комнат здесь чрезвычайно мало, но зато великое обилие всяких трактиров и кабаков средней и низшей пробы…».
Однако после революции численный и социальный состав Сухаревской площади претерпел изменение – военный коммунизм, продразверстка, наконец, НЭП превратили Сухаревку в самую настоящую криминальную клоаку, в связи с чем, в 1924 году  Моссоветом было принято решение об упорядочении частной торговли и создании нового Сухаревского рынка.
Это тем более было актуально, что рядом, по соседству с этой барахолкой, располагалось несколько государственных и партийных учреждений – райком партии, дом-коммуна работников Наркомфина, наконец, Главный политико-просветительный комитет Наркомпроса СССР, входивший в народный комиссариат просвещения на правах Главного управления. А возглавляла Главполитпросвет вдова Ленина Надежда Константиновна Крупская. Учреждение расположилось в новом, построенном лишь в 1917 году шестиэтажном здании по адресу Сретенка, дом 8. В ведении Главполитпросвета находились библиотеки, избы-читальни, клубы, народные дома, внешкольные учреждения, совпартшколы, коммунистические университеты и др. Он же проводил ликвидацию неграмотности, занимался лекционной работой, художественной самодеятельностью, распространением печати и др.
А совсем недавно, 23 июня 1924 года, Крупская настояла на учреждении в составе Главполитпросвета Художественного совета по делам кино, который занимался просмотром кинофильмов и утверждением сценариев. Вероятно, вспомнив слова покойного мужа о том, что «из всех искусств для нас важнейшим является кино».
И в этот день Крупская в очередной раз пыталась объяснить одному из руководителей Худсовета по фамилии Пивень о том, насколько важно и необходимо доносить свои идеи до широких масс, зажигать массы и вести их за собой.
– К сожалению, мы еще не до конца победили безграмотность в нашей стране, – убеждала Пивня Крупская. – Большинству населения пока еще трудно читать не только книги, но даже и газеты. А вот кино доступно каждому. Посмотрите, с каким интересом наш советский человек смотрит чудесные фильмы: «Красные дьяволята», «Красные партизаны», «Красный тыл», «Мишка против Юденича», «На крыльях ввысь». Вспомните, слова Владимира Ильича об искусстве кино, Степан Григорьевич!
– Надежда Константиновна, миленькая, так я не пойму, что вы от меня-то хотите?
– Вы же знакомы с Постановлением Совнаркома от 13 июня «Об организации кинодела в РСФСР»?
– Разумеется!
– Так вот я хочу, Степан Григорьевич, чтобы вы с товарищами усилили пропаганду наших кинофильмов, а также постепенно заменяли комиссионные, то есть, частные и зарубежные кинофильмы, нашими советскими, государственными. Ведь только пока сорок процентов фильмов у нас собственного производства. Это никуда не годится!
– Так у нас не хватает кинотеатров, где мы могли бы демонстрировать фильмы. Наверное, стоит начать с этого, Надежда Константиновна? С постройки кинотеатров.
– Постройка – дело долгое! А вы начните с передвижных кинематографов.
– Это как?
– Да очень просто! Используйте для этого вагоны агитпоездов. Используйте автомобили. Это удобно и доступно даже для сельских жителей, которые, возможно, и кино-то никогда в жизни не видели. Пусть механики-демонстраторы ездят от деревни к деревне и показывают фильмы. В репертуар включите не только художественные и агитационные фильмы о Гражданской войне, но также и фильмы о сельском хозяйстве. Нужно повышать культуру крестьянских масс.
– Вот теперь мне все понятно, Надежда Константиновна.
– Ну, так идите и работайте, голубчик! Напишите концепцию, свои предложения, варианты. Обсудим у нас, потом я вынесу на коллегию наркомпроса. Думаю, товарищ Луначарский нас всячески поддержит.
– Уже иду! – Пивень поднялся и едва ли не бегом направился в свой кабинет.
Но, на свою беду, засиделся он допоздна. И он не знал, что на улице его уже поджидала смерть.
Он в полных раздумьях двинулся в сторону Сухаревой башни. Шел неспешно, держа подмышкой портфель вдоль трамвайных путей: ему казалось, что он уже нащупал ниточку, которая ему поможет раскрутить клубок задания, полученного от Крупской.
И вдруг прямо перед ним вырос человек в надвинутом до самого лица капюшона.
– Простите! – рассеянно произнес он и уже собирался обойти этого человека, но не успел – в самое сердце ему вонзился финский нож.
Он даже вскрикнуть не успел, сразу рухнул на брусчатку. Когда, сделавший свое дело Плехов, удалился, к трупу подошел Архангельский, открыл портфель и положил туда картонку с буквой Н.
Через пару минут зазвенел трамвай. Кондуктор лишь в последний момент заметила лежащего на рельсах человека, и остановить вовремя вагон не успела.
В старинном храме Троицы Живоначальной в Листах, расположенном в конце Сретенки как раз проходила вечерняя служба. Архангельский дождался конца службы и затем, перекрестившись, поставил свечку за упокой.

57
В кабинете первого заместителя Дзержинского Вячеслава Менжинского сидели Ягода и Яблоков со Славкиным. А напротив них за длинным приставным столом для заседаний, невысокий, но хорошо сложенный, широкоплечий, с аккуратными усами сотрудник лет тридцати-тридцати пяти. Это был Мухин, тот самый агент, который был инкогнито направлен в Прагу для поимки и доставке в Москву главаря Белых витязей князя Васильцова.
Операция закончилась неудачей.
Мухину казалось, что ему уже удалось наладить контакты с князем Васильцовым после месячного обхаживания. Резидент ОГПУ с помощью завербованных им чехословацких агентов, подстроил так, что князь едва не попал в крупную передрягу, из-за которой мог попасть в тюрьму – за покушение на убийство полицейского. И тут «подсуетился» Мухин (в Чехословакии он действовал под фамилией Орлов). На правах, пусть и шапочного, но знакомства с князем, он появился в его небольшом офисе в Пражском граде, и предложил свои услуги юриста – адвоката. Князь согласился не сразу: попросил знакомого частного детектива проверить, кто такой Орлов. Но «легенду» Мухину-Орлову на Лубянке придумали весьма правдоподобную, почти не подкопаешься. Перед князем замаячил арест на время следствия. И Васильцов согласился на сотрудничество с Мухиным. Тогда Мухин предложил князю временно укрыться от полиции в соседней Польше, пока он не докажет невиновность князя. Взвесив все «за» и «против», князь стал готовиться к переезду.
– Никогда не думал, что поведу себя, как трусливый заяц, – сказал он.
Но Мухин ему объяснил ситуацию:
– Отношение к русским эмигрантам сейчас меняется во всех странах. После установления дипотношений Великобритании и Италии с большевистской Россией, увы, князь, нашему брату стало гораздо труднее в Европе.
При этом, дабы не привлекать к его особе лишнего внимания, Мухин посоветовал отправиться через границу с Польшей не в поезде, а в автомобиле.
Главное было усадить князя в салон автомобиля. А там – укол снотворным и… Через три часа – Польша, а там…
Но все сорвалось буквально в последний день. К князю явился племянник Софии Алексеевны Золотовой и предупредил его, что из Москвы поступила информация о том, что некий агент ОГПУ Мухин должен похитить князя и привезти в Россию любым способом. После недолгих раздумий, Васильцов пришел к выводу, что этим агентом Мухиным является именно Орлов.
В ту же ночь князь решается на переезд в Германию, а оттуда на пароходе – в Америку. Но советские агенты Мухина-Орлова последние дни не спускали глаз с князя, и об его отъезде тут же доложили шефу. Мухин потребовал от резидента добиться того, чтобы на границе с Германией Васильцова задержали, как подследственного. Так и произошло. Пограничники долго проверяли документы князя, делали запрос в Прагу…
Когда же Васильцов увидел, как из машины, подъехавшей к пограничному шлагбауму, вышел Мухин-Орлов, то понял, что у него осталось лишь два варианта спасения, причем, оба его не устраивающие: либо его похищают и тайно, в багажнике машины вывозят в советскую Россию, где его ждали бы допросы и пытки в подвалах Лубянки, а потом и расстрел; либо самому покончить с собой. И князь Васильцов, как и его московский соратник Золотов, предпочел последний вариант. К неудовольствию руководства ОГПУ! Им все никак не удавалось не только раскусить этот белогвардейский орешек, но даже сорвать его с ветки.
Мухин понимал, что задание руководства он не выполнил. А Менжинский с Ягодой понимали, что внутри ОГПУ сидит крот – человек, владеющий информацией и предупреждающий о последовательных шагах предводителей Белых витязей.
– Плохо! Очень плохо, Мухин! – резюмировал доклад Ягода. – Мы рассчитывали на тебя, учитывая твой опыт в подобных операциях, а ты нас подвел.
– Товарищ Ягода, – оправдывался Мухин, – я ничего не мог сделать: он следил за каждым моим шагом. К тому же, он был не один, в отличие от меня.
– Надо искать крота, Генрих, – произнес Менжинский.
– Этим как раз мы с Яблоковым сейчас и занимаемся, – кивнул Ягода в сторону следователя.
– Значит, надо заниматься еще интенсивнее!
Последняя надежда в этой операции – взятие живым неуловимого пока Сержа, явно не рядового члена террористической организации.
А в это время на Большом Гнездниковском, в МУРе, Фиртич чертил новые линии на карте Москвы. Уже ни у кого не было сомнения, что графическое изображение звезды близится к финалу.
– Смотри, Семёныч, все линии сходятся на Лубянке. Других значимых для белогвардейской контры объектов в этом районе нет.
– Я согласен с Лёней, – стукнул кулаком по столу Микитенко. – И сюда как раз подходит буква А, оставшаяся последней в этой фразе.
– Да, но в таком случае, звезда останется неполной – не хватает последнего луча, – возразил Ножницын. – Не думаю, что они оставят звезду недорисованной.
– Ну, положим, в конце предложения должна стоять точка. Или даже восклицательный знак, – рассуждал Прошин. – Возможно, это и предполагается сделать.
– А тогда Лубянка будет не последней, – сказал Ножницын.
Фиртич стоял у карты, некоторое время о чем-то думал, вымерял циркулем и линейкой расстояние и проводил легкие линии, которые потом стирал, и чертил заново. И вдруг он даже подпрыгнул на месте. Затем озадаченно повернулся и задрожавшим голосом произнес:
– Товарищи!.. Да нет! Это уже слишком!.. Неужели?
– Что слишком? Что неужели? – спросил Прошин.
У Фиртича даже капилляры на глазах лопнули.
– Если они пойдут на это, то… Я не знаю!
– Фиртич! Хватит ерзать вокруг да около! – прикрикнул Прошин. – Разъясни!
– Товарищи! Меня вдруг так шибануло по мозгу, что я даже сам отказываюсь в это поверить.
Но, заметив угрожающий жест Прошина, готового еще раз шибануть его, только уже не по мозгу, а по прикрывающей этот мозг черепушке, Фиртич снова повернулся лицом к карте.
– Никифор прав! Лубянка – это как приправа к десерту. А сам десерт – вот здесь! – он ткнул циркулем в Красную площадь. Как раз тот самый восклицательный знак, Семёныч. Причем, очень жирный восклицательный знак! Смотрите, что получается! Первое убийство было где?
– На Красной площади! – подсказал Микитенко.
– Правильно, на Красной площади! Но был убит кто?.. Правильно, часовой, стоявший у мавзолея товарища Ленина. Это была первая точка нашей… точнее, их, белогвардейской, звезды.
– Молодец, Фиртич! – поднялся со своего места Прошин. – Тебя и в самом деле, прилично шибануло по мозгу! Даже мне такое не пришло в голову.
– Так что дальше-то? – спросил Микитенко.
– А дальше, Афанасий, будет жирный восклицательный знак в мавзолее Ильича, – объяснил Прошин.
– Взрыв? – испугался Ножницын.
– Он самый! И первая тренировка уже была в почтамте…
В комнате на несколько минут воцарилась тревожная тишина. Даже были слышны шаги проходивших по коридору сотрудников.
– Так! Фиртич, Ножницын – срочно со мной на Лубянку! Микитенко, Лодкина дежурят здесь. Будем готовить совместную операцию!
Прошин снял трубку телефона:
– Соедините меня с ОГПУ!.. С товарищем Яблоковым.

58
Архангельский лежал на кровати в своем номере в гостинице «Славянский базар». Настроение у него было мрачное. Предстоял один из последних, и, пожалуй, один из самых рискованных выходов Белых витязей на операцию. Какое-то плохое предчувствие у него было с самого утра, но он не стал из-за этого предчувствия отменять операцию. Сейчас время играло против него, поэтому каждый день и час был дорог. Через сорок минут в ресторане, внизу, у него будет встреча с Плеховым. И оттуда, после ужина они отправятся на Лубянку. До встречи с ним надо было как-то скоротать время.
Как ни покажется странным, но в такие мрачные минуты у Архангельского вдруг  появлялось желание развеяться, а развеивался он, перебирая струны на гитаре. Играл на инструменте он неважно, скорее просто перебирал струны в качестве аккомпанемента песне. А вот пел он как раз неплохо. На фронте, в редкие минуты затишья, он брал гитару и пел, успокаивая нервы себе и товарищам по батальону.
– Господа офицеры!
Мне приятно сознаться:
Я поклонник не Марса,
А прекрасной Венеры.

И давайте не будем:
Войны будут не вечно,
А любви путь намечен
Среди волн наших буден!
 
Господа офицеры!
Так давайте же вместе
Отдадим наши чести
Лику юной Венеры!..
Нет, сейчас ему не пелось!
Он отложил гитару, поднялся, оделся и спустился в ресторан, где для него уже, как обычно, забронировал столик половой Антон.
А там уже пели совсем другие песни. Популярный ресторанный певец Григорий Красавин залихватски исполнял свои «Бублички», аккомпанируя себе на скрипке на мелодию популярного в то время фокстрота.
– Ночь надвигается,
Фонарь качается,
И свет врывается
В ночную мглу...
А я, немытая,
Тряпьем покрытая,
Стою, забытая,
Здесь — на углу.

Горячи бублики
Для нашей публики,
Гони-ка рублики,
Народ, скорей!
И в ночь ненастную
Меня, несчастную,
Торговку частную,
Ты пожалей.

Здесь, на окраине,
Год при хозяине,
Проклятом Каине,
Я состою.
Все ругань слушаю,
Трясусь вся грушею,
Помои кушаю,
Под лавкой сплю.

Горячи бублики
Для нашей публики,
Гони мне рублики,
Народ, не зря.
Тружусь я ночкою,
Считаюсь дочкою
И одиночкою
У кустаря.

Отец мой пьяница,
Гудит и чванится.
Мать к гробу тянется
Уж с давних пор.
Совсем пропащая,
Дрянь настоящая —
Сестра гулящая,
А братик вор!

Горячи бублики
Для нашей публики,
Гоните рублики
Вы мне в момент...
За мной гоняются
И все ругаются,
Что полагается
Мне взять патент.

Здесь трачу силы я
На дни постылые,
А мне ведь, милые,
Шестнадцать лет...
Глаза усталые,
А губки алые,
А щеки впалые,
Что маков цвет.

Горячи бублики
Для нашей публики,
Гоните рублики
Мне кто-нибудь...
Суженый встретится,
И мне пометится...
...Мой честный путь.

Твердит мне Сенечка:
«Не хныкай, Женечка...
Пожди маленечко –
Мы в загс пойдем».
И жду я с мукою,
С безмерной скукою...
Пока ж аукаю
Здесь под дождем.

Гони мне рублики,
Для нашей публики.
Купите бублики,
Прошу скорей,
И в ночь ненастную
Меня, несчастную,
Торговку частную,
Ты пожалей!
Песня так захватила Архангельского, что он даже не заметил, когда появился Плехов.
– Все сделал, как я приказывал?
– Так точно, Сергей Васильевич! Не сумневайтесь!
– Выследил Ильюшина?
– Так точно! И еще провел от самого дома Яблокова.
– Вот и ладно! Еще немного посидим здесь и двинемся. Ты ешь пока, Плехов, подкрепись. Боюсь, что нам предстоит очень тяжелая ночь. Вот, попробуй осетрину «по-царски».
– А за это благодарствую, Сергей Васильевич!
К вечеру погода слегка испортилась: поднялся ветер, тучи заволокли небо, запахло дождем. Впрочем, с неба так ничего и не полилось. Лишь только фонтан, находившийся посреди площади, выпускал журчащие струи вверх, а потом они быстро падали вниз, обдавая брызгами гранитные борта и редких людей, подошедших к нему.
Трамваи кружили по Лубянской площади в разных направлениях. Одни извозчики завлекали пассажиров, другие уже направляли лошадей в нужных направлениях.
Площадь практически не освещалась – с уличным освещением в городе пока было напряженно.

59
Лубянская площадь – одна из самых красивых площадей Москвы. И самых древних. Согласно историческим преданиям, именно здесь, в районе нынешней Лубянской площади начиналось обширное Кучково поле — владения легендарного боярина Кучки, на землях которого князь Юрий Долгорукий поставил «град мал древян» — первоначальную Москву.
А в последней четверти XV века московский князь Иван III, ставший великим князем всея Руси, собрал под своей рукой большинство русских удельных княжеств и готовился окончательно свергнуть татарское иго. Но в это время новгородские бояре и посадники, которым в Великом Новгороде принадлежала власть, боясь потерять ее, вступили в тайные переговоры с польским королем Казимиром о передаче новгородских областей под владычество польской короны. Поход Ивана III на Новгород завершился большим кровопролитием, как то всегда на Руси и случалось, и разгромом мятежников.
Бояре, посадники, богатейшие купцы с их семьями, то есть те, кто участвовал в заговоре, их родные и близкие были переселены из Новгорода в другие русские города, в том числе и в Москву. В Москве новгородцев поселили слободой за Никольскими воротами Китай-города. Свою слободу новгородцы называли Лубянской в память Лубяницы — одной из центральных улиц Новгорода. Москва вскоре перекроила новгородское название на московский лад в Лубянку. Поскольку это было название не улицы, не площади, а местности, то со временем оно переходило на проложенные в этом месте улицы и переулки. В начале XX века здесь находились улицы Большая и Малая Лубянки, два Лубянских проезда — просто Лубянский и Малый Лубянский, Лубянский тупик и, наконец, Лубянская площадь.
Если с названием площади разобрались историки, то абсолютно не понятно, почему Лубянской площади уготована была судьба – стать местом страха и насилия. И произошло это вовсе не после большевистского переворота семнадцатого года, а гораздо раньше.
Еще за пару столетий до появления ВЧК Лубянскую площадь облюбовала московская контора Канцелярии тайных и розыскных дел, основанная в 1731 году по указу императрицы Анны Иоанновны. И даже после возвращения царского двора и государственных ведомств в Санкт-Петербург в Москве осталась канцелярская контора (говоря современным языком – филиал). Контора занимала участок по нынешнему адресу – улица Мясницкая, дом 3. Сейчас здесь располагается здание в псевдорусском стиле, построенное в 1895 году для размещения Московской духовной консистории.
В 1762 году, в начале своего правления Пётр III распорядился уничтожить тайную канцелярию, дабы «неповинных людей от напрасных арестов, а иногда и самых истязаний защитить». Неразрешенные дела передавались на рассмотрение Сенату, при котором для этих целей учреждался новый орган государственной безопасности – Тайная экспедиция. В Петербурге Тайная экспедиция разместилась в Петропавловской крепости, а ее контора в Москве – и снова на Лубянке, на том же месте, где находилась ликвидированная контора Канцелярии тайных и розыскных дел!
Такие вот повороты истории!
В девяностых годах девятнадцатого столетия разбогатевшие страховые общества, у которых кассы ломились от денег, решили обзавестись собственной недвижимостью, и свои огромные капиталы вкладывали в скупку земель в Москве и начали строить на них доходные дома. И вот на Лубянской площади, между Большой и Малой Лубянками, вырос огромный дом в духе зодчества Северной Европы XVII века с огромной цинковой скульптурой на фасаде. В нем разместилось страховое общество «Россия».
Вот там с 1919 года и по сей день находится самый главный орган государственной безопасности России, неоднократно менявший свое название, но никогда не менявший своей сути. 
Зато неоднократно меняла свою суть (в смысле – архитектуру) сама Лубянская площадь. В описываемый период по Лубянской площади ходили трамваи, ее украшали Проломные Владимирские ворота Китай-города да, собственно, продолжалась и часть китайгородской стены. Справа от здания ОГПУ стояли Никольские ворота и Владимирская церковь. Слева – «Шиповская крепость» – легендарное квадратное в плане здание с замкнутым внутренним двором, построенное в 1820-е, после засыпки рва вдоль Китайгородской стены и срытия земляных бастионов. Огромный трехэтажный дом образовывал целый квартал. Дом принадлежал генералу Сергею Павловичу Шипову, герою войны 1812 года.
У Шипова была своя точка зрения о том, как нужно содержать доходный дом. Он не брал с жителей денег за проживание, даже не оформлял с ними договоры аренды, и не спрашивал паспортные данные. К чему, вы думаете, это привело? Правильно, дом превратился в притон нищих и бандитское логово. И полиция не могла на это повлиять, поскольку генерал Шипов был очень влиятельной персоной. Тогда-то дом и прозвали Шиповской крепостью.
Таким образом, под самым носом у чекистов находилось самое злачное место Лубянки.
Ну, и конечно, знаменитый водоразборный фонтан Мытищинского водопровода, красовавшийся в самом центре площади близ Никольских ворот. От этих ворот фонтан и получил свое название. Скульптор Джованни Витали, обрусевший итальянец украсил сооружение фигурами четырех мальчиков, которые поддерживают большую чашу из красного полированного гранита. Они олицетворяют четыре реки – Волгу, Днепр, Дон, Неву.
Выше находилась малая чаша, под ней располагались фигуры трех орлов. Вода изливалась в бассейн из скульптурных украшений в виде масок. Внизу постамента была установлена чугунная полукруглая чаша для забора воды. Фонтан доставлял 26,5 тысячи вёдер в сутки. Особой популярностью он пользовался у извозчиков, водовозов и винных откупщиков.
Архангельский с фонариком в руке укрылся за выступом стены «шиповской крепости», держа на контроле практически всю площадь. Плехов подошел к фонтану с противоположной от ОГПУ стороны. Где им обоим было знать, что к их приходу уже приготовились: по периметру всей площади дежурили, одетые в цивильное, чекисты и милиционеры? Ждали только начала действа. Только вот когда оно начнется? И начнется ли в эту ночь?
Проехала по площади машина, остановилась у тяжелых двустворчатых дверей одного из подъездов. Оттуда вышел чекист в гимнастерке защитного цвета с тёмно-зелёными прямоугольными петлицами, на которых красовались три красных ромба заместителя начальника отдела ОГПУ, и темно-синих шароварах-бриджах.
Ночная тьма и неблизкое расстояние не позволяли рассмотреть, кто это был. Но вдруг чекист развернулся от здания и пошел в сторону фонтана. Плехов вздрогнул, Архангельский напрягся, вытащил револьвер: рыба сама плыла в расставленные сети.
Не дойдя до фонтана, чекист на несколько секунд остановился, глянул на часы и пошел обратно. Плехов даже головой покачал, не понимая, что это было. А затем короткими, тихими переходами обогнул фонтан и, присев у парапета, взяв в каждую руку по маузеру, стал ждать.
Прошин с Ножницыным притаились у Никольских ворот. Фиртич с Микитенко стояли правее – у бывшего здания товарищества «Реддавей». Обе Лубянки – Большую и Малую – перекрывали чекисты. Ими командовал Яблоков.
Именно Яблоков и был тем самым чекистом, который направлялся к фонтану, а потом пошел назад. Не понятно, что он хотел сделать, но сильно рисковал. Лишь в последний момент одумался. Тем не менее, и Белые витязи, в лице Плехова, и чекисты с милиционерами зашевелились.
– Он с ума, что ли, сошел? – задал сам себе шепотом риторический вопрос Прошин.
Ножницын только головой покачал.
В этот момент на площадь заехало еще одно авто, и также остановилось у того же подъезда, что и предыдущее. Из машины вышел высокий, плотный чекист. Архангельский узнал его по фигуре – это был Ильюшин, единственный человек из ОГПУ, который знал в лицо его, Архангельского. И, как и договаривались с Плеховым, Архангельский буквально на полсекунды мигнул фонариком в сторону фонтана. За это время никто не успеет даже сообразить, что это было, и откуда и куда направлялся луч света. Зато Плехов правильно понял сигнал – быстро поднялся и выстрелил. Пуля прошила грудь Ильюшина чуть повыше сердца. Но он, не замечая боли, мгновенно среагировал и, вынув из кобуры, наган, выстрелил в ответ. Однако, Плехов успел сделать за это время пару прыжков и укрылся сбоку от фонтана. Выстрел Ильюшина пробил только струю фонтана.
И тут в сторону Плехова прозвучало сразу несколько выстрелов, причем, с разных сторон – сделав свой выстрел, Плехов словно бы дал команду на собственное уничтожение. Впрочем, он был не лыком шит. Поняв, что ему убежать не удастся, он перепрыгнул через парапет фонтана и, оказавшись почти по пояс в воде, стал в ответ палить одновременно с двух рук.
Тем временем, Ильюшин, зажав рану рукой, побежал к зданию ОГПУ. Архангельский понял, что, если он сейчас не вмешается, то Ильюшин скроется внутри здания, а потом его, Архангельского портрет будет размножен и расклеен по всей Москве. Он вышел из своего укрытия и в самый последний момент, когда Ильюшин уже взялся за ручку двери, выстрелил. Стрелком он был отменным – Ильюшин рухнул замертво, верхней частью тела оказавшись в подъезде, а ноги остались снаружи.
 Но тем самым Архангельский выдал себя. Он тут же побежал на другой конец «шиповской крепости», где мог запросто укрыться в любом из подъездов. Однако не успел – его заметил Прошин и, бросившись наперерез, открыл по нему огонь. Архангельский отстреливался, но почувствовал, что одна пуля милиционера его все-таки достала. Он споткнулся, упал на живот, но быстро перевернулся на спину и в момент, когда Прошин был уже шагах в двадцати от него, выстрелил в ответ. Прошин упал, схватившись за живот.
– Семёныч! – крикнул Ножницын, подбегая к Прошину.
Он выстрелил в сторону поднявшегося и удалявшегося Архангельского. Но для Ножницына сейчас было важнее помочь своему начальнику и товарищу.
И только лишь опустившись на колени возле Прошина, Ножницын вдруг осознал, что наступила тишина, выстрелы прекратились. Он перевернул Прошина на спину, тот застонал, зажимая обеими руками кровоточащую рану на животе.
– Держись, Семёныч! Сейчас помогу.
Он задрал свою верхнюю рубашку и разодрал исподнюю, приложив кусок ее к ране.
– Эй, кто там есть! Сюда! Прошина ранили! – его голос прозвучал очень громко на затихшей площади.
К ним тут же бросился со всех ног Микитенко. А Фиртич в это время оказался у фонтана, где доставали из воды убитого Плехова. Когда его положили на брусчатку и посветили фонариком в его лицо, Яблоков и Фиртич одновременно покачали головой.
– Это не Серж!
Прошина занесли в здание ОГПУ, к нему тут же подошел фельдшер, начал останавливать кровь и перевязывать рану. Затем принесли еще двоих чекистов, раненных в перестрелке. Еще двое, включая Ильюшина, были убиты. Подъехали и срочно вызванные врачи.

60
Рана у Архангельского была легкая – пуля прошила левое плечо навылет, но кровь ему остановить не удавалось. У него не было знакомого врача, а обращаться в больницу или хотя бы в аптеку он, разумеется, не мог, рискуя сразу быть арестованным. Единственный выход для него – идти к Вере. Но и в данном случае, желательно это было сделать так, чтобы не привлечь внимание соседей по коммуналке.
Тут ему повезло. Соседи уже легли спать, и в коридоре находилась лишь Вера. Увидев бледного, испачканного в крови Архангельского, она едва не вскрикнула, но он вовремя приставил палец к ее губам.
– Тише! Разбудишь всех, – прошептал он.
Вера молча послушно кивнула и, взяв Архангельского под руку, провела в свою комнату. Там сразу уложила его на кровать, покрытую грубым, солдатским одеялом.
– Постель же испачкаешь.
– Неважно! Постираю! – засуетилась она, вытаскивая из ящика комода, бинты, вату и спиртовую настойку.
– Куда тебя ранило?
– В плечо! К счастью, пуля ушла навылет и задела только мягкие ткани.
Вера помогла Архангельскому снять китель, ножницами надрезала края рубашки возле раны, полила на рану спиртовой настойкой, которая сразу запузырилась на месте ранения. Архангельский от боли едва не потерял сознание, сжав зубы до скрежета.
– Потерпи, миленький! Тебе больно, я знаю.
Она стала перевязывать рану. Он открыл глаза, ласково посмотрел на нее. Правой рукой провел по ее волосам.
– Спасибо тебе!
– За что спасибо-то?
– За то, что любишь меня. Вот только ты у меня и осталась. Да еще мальчишка есть. Ванька. Беспризорник. Я тебе о нем рассказывал.
Она кивнула.
– Правда, он куда-то исчез, но я обязательно найду его.
– Серёжа, прошу тебя! Береги себя, если дорожишь моей любовью. Достаточно ты уже пролил крови. И чужой, и своей. Остановись! Давай просто поживем с тобой. Спокойно, без приключений. А то уедем куда-нибудь, где нас никто не найдет и не узнает.
Она закончила перевязку, помогла ему приподняться, подложила под спину подушку, чтобы ему удобнее было полулежать, опершись и спинку кровати. Он улыбнулся, обнял ее здоровой рукой.
– Без приключений я не могу, Верочка. Мне без них скучно. А что касается того, чтобы уехать… Дай мне еще два-три дня, ну, неделю максимум. Я выполню то, что задумал, до конца. И, клянусь тебе, мы с тобой и с Ванькой уедем не куда-нибудь, а за границу. В Европу, или даже в Америку. У меня и паспорта уже на вас готовы. Ты мне веришь?
Она не ответила ему, только прижалась к его груди и так и сидела долго, молча слушая, как бьется его сердце в этой самой груди.
А он тоже молчал и нежно гладил ее по спине своей огрубевшей ладонью.

61
Состояние Прошина было тяжелым. Два дня он находился между жизнью и смертью. Врачи провели две операции. Емельянов и ребята из его отдела каждый день справлялись о самочувствии Прошина. И только на третий день лечащий врач на встревоженные вопросы коллег и жены смог ответить:
– Худшее уже позади. Теперь все будет зависеть исключительно от организма самого пациента.
Наконец, Прошин пришел в сознание. Он лежал в госпитале в отдельной палате. Когда он очнулся, рядом с ним сидела на стуле жена Зина. За эти дни она, как ему показалось, даже постарела: осунулась, появились круги под глазами, за волосами абсолютно перестала следить, и они торчали в разные стороны.
Зина все время держала его ладонь в своих ладонях и, когда почувствовала, что его пальцы слегка задрожали, тут же вскинула на него глаза.
– Сашенька, родной ты мой! Живой!
Она взяла его ладонь, прижала к своей щеке и так сидела некоторое время, пока он не открыл глаза. Поводил ими по стенам и потолку.
– Зина-а! – проблеял он слабым голосом. – Сколько я здесь?
– Да уж четвертые сутки пойдут. Но врач сказал, что самое плохое уже позади. Будешь жить!
– Конечно, буду! Куда я денусь! – он попытался улыбнуться, но боль лишь исказила его лицо.
– Лежи, лежи! Тебе пока еще лучше помолчать.
Медсестра принесла пшенную кашу и кипяченое молоко, поставила тарелку с кружкой на тумбочку.
– Покормите его? Или мне?..
– Ну что вы, Катенька?! Мы сами справимся. Правда же, родненький?
Медсестра улыбнулась и вышла. Зина еще повыше приподняла Прошина, и зачерпнула ложкой кашу.
– Открывай рот, Сашенька!
Он снова попытался улыбнуться.
– Ты, прямо, как моя матушка в детстве, – он открыл рот.
– А ты сейчас и есть, как ребенок.
Кружку с молоком он уже держал сам. Допив до конца, спросил:
– Мои там, как? Не забыли про меня?
– Как же! Про тебя забудешь! Каждый день забегают, справляются о тебе у врача. Даже Емельянов вчера приезжал, долго говорил с хирургом.
– Это хорошо, что не забывают.
Зашла медсестра со шприцем.
– Укольчик, Александр Семёнович!
Зина помогла Прошину повернуться набок. Медсестра, сделав укол, забрала тарелку с кружкой и ушла. Прошина начало клонить ко сну.
Но вскоре дверь снова открылась и в палату вошла молодая девушка в белом халате, с повязанной на голове красной косынкой.
– Вы кто? – удивленно спросила Зина.
– Я? – Варвара не ожидала встретить жену и смутилась, но за нее ответил слабым голосом Прошин.
– Это криминалист из моего отдела. Привет, Лодкина, – он слегка приподнял руку, и подошедшая Варвара слегка прикоснулась к его ладони, боясь сделать ему больно. – Как там у нас дела? Поймали этого… Сержа?
– Ушел, гадина! Искали эту контру по всему шиповскому дому!
– Вы садитесь! – Зина поднялась со стула, а сама пересела на край кровати.
И, пока пересаживалась, взглянула на лицо Лодкиной. Только любящая женщина может так смотреть на обожаемого ею человека. Впрочем, в такой ситуации Зина не придала этому особого значения. Сейчас главное, чтобы ее Саша выкарабкался.
– Спасибо! Весь дом обшмонали. И наши, и чекисты! Как сквозь землю провалился. Зато сколько там малин поломали, сколько воров повязали!.. – Лодкина от удовольствия закачала головой и улыбнулась.
– Ну, хоть в этом польза была.
– Да, кстати, Александр Семёнович, вам Яблоков привет передает. Извиняется, что до сих пор не смог навестить, но сказал, что обязательно это сделает.
Прошин, прикрыв глаза, кивнул. Лодкина замолчала, подумав, что ему стало плохо. Она смотрела на его бледное лицо, и ей хотелось заплакать. Но Прошин снова открыл глаза и спросил:
– А наши там как? Чем занимаются?
– Фиртич сейчас вместо вас. А Микитенко с Ножницыным допрашивают «шиповских» бандитов. Знаете, Александр Семёнович, после этой перестрелки на Лубянке ни одного преступления за последние три дня. Бандиты все словно на дно залегли. Боятся! – она засмеялась.
Прошин зевнул и снова прикрыл глаза. Лодкина посмотрела на Зину. Та поднялась.
– Спать ему пора.
– Извините, Александр Семёнович! Можно я еще приду к вам?
Он, не открывая глаз, кивнул.
Но Лодкина, у самой двери остановилась, повернулась и улыбнулась:
– Ой, совсем забыла, Александр Семёнович! Емельянов вас и Фиртича к ордену представил.
Прошин закашлялся. Лодкина испуганно посмотрела сначала на него, затем на его жену. Зина махнула ей рукой.
– Идите уже! Это у него нервное.

62
По Тверской улице, в сторону Леонтьевского переулка с барабанным боем и красными флагами шагала колонна пионеров. Впереди вожатые – комсомолец с комсомолкой с комсомольскими значками на груди, позади колонны – мужчина лет тридцати пяти в синей косоворотке, яловых сапогах и кепке. Это воспитатель детской коммуны.
Услышав барабанную дробь, откуда-то повыскакивали мальчишки и девчонки, из магазинов и лавок выходили покупатели, все смотрели на пионерский отряд: кто с завистью, кто с непониманием, а кто и с ухмылкой. Тут же был и Архангельский.
Оба вожатых, парень и девушка попеременно, выкрикивали лозунги, которым вторили пионеры.
– Раз-два! Три-четыре! – начал парень.
– Три-четыре! Раз-два! Кто шагает дружно в ряд? – продолжила девушка.
И тут же два десятка детских голосов подхватили:
– Пионерский наш отряд! Сильные, смелые, ловкие, умелые! Стройными колоннами будем мы шагать! Энергичной сменою будем вырастать!
И снова парень-вожатый:
– Знаменосец, выше знамя! Знамя выше поднимай!
И тут же комсомолка:
– Запевала, нашу песню, нашу песню запевай!
И сама первая запела:
– Взвейтесь кострами синие ночи…
Пионеры тут же подхватили:
– Мы пионеры, дети рабочих!
Близится эра светлых годов,
Клич пионеров – всегда будь готов!
Клич пионеров – всегда будь готов!
И тут неожиданно после повтора припева из толпы выкрикнул немного ломающимся голосом высокий светловолосый парень лет семнадцати (его сразу заприметил Архангельский):
– Сволочи! Воры! Это не клич пионера! «Всегда будь готов» – это наш, скаутский, девиз, а вы у нас его украли.
На него в толпе зашикали, зацыкали, кто-то даже толкал его, но парень не сдавался.
– Это был наш девиз – юных скаутов. А пионеры его просто украли! Вот послушайте: «Будь готов, разведчик, к делу честному, трудный путь лежит перед тобой, Глянь же смело в очи неизвестному, Бодрый телом, мыслью и душой!». И дальше наш припев: «Будь готов, будь готов, будь готов, разведчик, будь готов!».
Но его уже не слушали. Колонна пионеров, продолжая песню, двигалась вперед.
А в толпе мальчишек стоял Ванька, с горящими глазами следивший за шествием. И вдруг из колонны выскочила невысокая рыжеволосая девчушка лет четырнадцати с красным галстуком на синей блузке, в белой, до колен юбке, и подбежала к Ваньке.
– Погорелова, стань в строй! – тут же крикнул, увидевший это обернувшийся комсомолец-вожатый.
Но Погорелова его не слушала, все ее внимание сосредоточилось на Ваньке. Это была девчушка из прежней его «банды».
– Ванька! Давай к нам в коммуну! Видишь, как мы маршируем?
Ванька также узнал ее, радостно заулыбался.
– Катька! Как я рад тебя видеть!
Они обнялись, но поговорить больше им не дали – комсомолец-вожатый и воспитатель направились к ним. И Катька вынуждена была вернуться в строй, но на ходу успела крикнуть:
– Я тебя найду, Ваня! Ты все там же?
– Ага! – только и успел ответить он, и вдруг ощутил на своих плечах чьи-то ладони.
Он обернулся с сердитым лицом, но, увидев перед собой Архангельского, смутился и виновато опустил глаза.
– Здрасьте, дяденька!
– Отойдем!
Архангельский направился вниз, к набережной у моста и Ванька послушно пошел за ним. У самого моста они остановились, Архангельский посмотрел на мальчишку, слегка взял его за подбородок и поднял голову, заглянул в глаза.
– Ты почему убежал, Ванька? Я тебе надоел?
Ванька покачал головой.
– Что вы, дяденька Серёжа, вы хороший.
– Почему тогда?
– Я с Плеховым жить не буду, или убью его! – решительно заявил мальчишка.
– Так расскажи, что случилось. Я тебя везде искал, даже в часовне смотрел. Ты где пропадаешь?..
Архангельский отпустил Ванькин подбородок, и тот снова опустил голову.
– Где придется…
– Так что случилось-то? Тебя Плехов обидел?
Ванька ответил не сразу. Лишь когда Архангельский взял его за плечи и слегка потормошил, Ванька, не поднимая головы, пробормотал:
– Он… снасильничал надо мной!
– У-у, мразь! – Архангельский сжал кулаки, потом, через паузу, попросил:
– Возвращайся в Сокольники, Ванька. Плехов тебя больше никогда не обидит.
– Почему вы так думаете?
– Потому что он убит.
– Это вы его?
Архангельский покачал головой.
– Не я. Чекисты.
Ванька молчал.
– Или ты, может, хочешь к этим… в коммуну? К пионерам?
– Я пока не знаю.
– Ну, раз пока не знаешь, тогда поехали в Сокольники.
 – А вы снова на машине, дяденька Серёжа? – улыбнулся Ванька.
 – Сегодня нет, но мы наймем извозчика.

63
Главная цель всей затеи Золотова и самого Архангельского выполнена не была. Да и с Лубянкой вышло совсем не так, как планировалось. Хотя Плехов и дорого отдал свою жизнь, но, во-первых, Архангельский теперь остался без преданного и надежного помощника; во-вторых, осталась неизрасходованной последняя табличка с последней буквой всей операции (по иронии судьбы буква эта была первой в алфавите). От этого Архангельский и злился – не в его правилах оставлять партию не доигранной. Но одному провести задуманную им последнюю операцию было невероятно сложно. Ему хотелось в конце миссии поставить не точку, а жирный восклицательный знак. И после этого навсегда покинуть Россию, отторгнувшую его, настоящего патриота, проливавшего за нее свою кровь на фронтах германской войны.
Ваньку он пока решил не дергать: пусть мальчишка немного придет в себя после всех тех передряг, которые свалились на него. Да и тот пока был в раздумьях после встречи с пионерами. Архангельский боялся, что, если снова попросит отнести записку по нужному адресу, мальчишка может просто сбежать.
Остался только один вариант – самому вызвать Антонова. Однако два дня Архангельский напрасно ждал Антонова в условленном месте, но он так и не пришел. Это невероятно злило Архангельского. Тем временем, чем дольше оттягивал он эту последнюю операцию, тем сильнее становился риск быть разоблаченным и схваченным. Он уже своим волчьим нюхом чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо милиционеров и чекистов.
У него не оставалось выбора. Если план «А» не сработал, нужно применить план «Б». Он накупил продуктов, привез все это в Сокольники; часть быстро портящихся спрятал в погреб, и попросил Ваньку несколько дней никуда не убегать.
– Ты мне очень будешь нужен!
– Хорошо, дяденька!
Архангельский снова подъехал на машине к детскому саду. Теперь уже, не прячась, остановился у самых ворот. Минут через десять увидел, как из здания выбежала во двор старшая дочка Антоновых Лиза. Не оглядываясь,  не дожидаясь матери с сестричкой, побежала к воротам. Архангельский нажал на клаксон и тут же вышел из машины.
– Лиза! Здравствуй! А где мама?
Лиза сначала не поняла, что это дядя разговаривает именно с ней, но, присмотревшись к машине, а потом и к Архангельскому, узнала его и заулыбалась.
– Дядя Серёжа? Ой, а я вас и не узнала. Мама там, с Марусей. Сейчас выйдет.
– Покататься хочешь?
– Ага! Только маму подождем.
– Конечно, подождем! А ты пока садись. О, да вон и они!
Лиза задержалась у открытой задней дверцы, помахала матери рукой, крикнула:
– Мама, а нас дядя Серёжа снова катать будет! – и тут же запрыгнула в салон.
Увидев, что сестра уже села в машину и Маруся вырвалась из материнской руки и побежала к машине.
– Маруся! – только и успела крикнуть Анна.
Ей уже перестало нравиться навязывание своей персоны Архангельским, но она пока не могла понять, что это? То ли простое ухаживание за ней, то ли нечто более неприличное. С тревогой на лице она подошла к машине. Да и Коля не очень был рад этому ее знакомству.
– Здравствуйте, Анна Кирилловна! Вы не будете возражать, если я снова покатаю девочек, ну и вас заодно, по Москве?
– Здравствуйте, Сергей Васильевич! Если честно, мне бы этого не хотелось. Не знаю, как к этому отнесется Коля.
– Так вы ему ничего не говорите, тогда он к этому никак и относиться не будет, – засмеялся Архангельский.
– Мамочка, садись быстрее, а то мне ужасно хочется на Москву посмотреть, – попросила Анну Лиза.
Анна вздохнула и устроилась рядом с дочками на заднем сиденье. Архангельский тут же рванул вперед. Он сделал небольшой круг по тем улицам, по которым в прошлый раз не возил детей, затем направился в Сокольники.
– Куда вы нас везете? – встревоженно спросила Анна, почувствовав что-то неладное.
– Есть такое замечательное место в Москве – Сокольники. Свежий воздух, много деревьев. Детям будет, где побегать!
– Я прошу вас, Сергей Васильевич, остановитесь, пожалуйста! Мы все-таки поедем домой.
– Да не волнуйтесь вы, Анна Кирилловна, погуляете в парке, подышите воздухом, а потом я вас отвезу домой.
Анна больше не произнесла ни слова, только крепко обняла девочек и стала смотреть в окна, стараясь понять, куда они в самом деле едут.
Но Архангельский не соврал: он привез их именно в Сокольники. Только не в парк, а на бывшую дачу Плехова, где сейчас полностью хозяйничал Ванька. Да и он сам иногда приезжал сюда на ночь.
Он въехал во двор дачи, посигналил. Из дома тут же выскочил Ванька.
– Дяденька Серёжа!
Но, увидев сидевших в машине женщину и маленьких девочек, остановился в недоумении.
– Запри ворота, Ванька! И покажи барышням свое хозяйство.
Архангельский помог девочкам выйти из машины, подал руку и Анне, но та сама спустилась на землю.
Когда Ванька закрыл ворота и догнал у крыльца гостей, Архангельский похлопал мальчишку по плечу:
– Вот, знакомьтесь: это Ванька – хозяин вот этого всего хозяйства; а это тетя Анна, мама вот этих маленьких красавиц, Лизы и Маруси. Покажи им дом!
Когда Ванька увел девочек в дом, Анна посмотрела на Архангельского в упор.
– Что все это значит, Сергей Васильевич? Как это понимать?
– Как хотите, так и понимайте! – уже не церемонясь, ответил Архангельский. – Вам придется здесь провести сутки, может двое!
– Что значит – сутки-двое? Отпустите нас немедленно! Или я буду кричать, звать на помощь!
– Кричите, сколько вам влезет! Вы же видели, что место здесь пустынное, лес вокруг, деревья. Вас все равно никто не услышит.
– Объясните же мне все-таки, что все это значит? – голос у Анны задрожал. – Получается, что вы меня с детьми похитили?
– Понимаете, Анна Кирилловна, я еще два дня назад должен был встретиться с вашим мужем, с Николаем. Он должен помочь мне в одном деле…
– Что за дело?
– Не перебивайте меня, пожалуйста! Так вот! Но он все эти дни скрывается от меня. А дело очень серьезное. И у меня не осталось выбора, как заставить его, наконец, встретиться через вас.
Анна заплакала.
– Но хочу сразу вас успокоить: ни один волос не упадет ни с вашей головы, ни тем более, с детских. Я даю вам слово офицера, клянусь офицерской честью. А мой мальчишка просто будет приглядывать за вами. Продуктов вам хватит. Часть лежит на кухне в шкафчиках, часть в погребе, где похолоднее. Ванька все покажет, расскажет.
Он посмотрел ей в глаза. Она тоже не отвела взгляда.
– А от меня вы что хотите? – уже спокойно спросила она.
– Черкните мужу пару строк: «Со мной и девочками все в порядке! Тебя очень хотел видеть Сергей Васильевич!».
– Хорошо! Я напишу. Дайте бумагу и карандаш.
– Вот и отлично! Пойдемте в дом.
Он сказал адрес и отправил Ваньку отнести записку и вставить ее в проем двери, чтобы Антонов наверняка ее получил. Сам же Архангельский в это время показывал Анне и девочкам дом и двор, а потом развлекал их рассказами о своих военных приключениях на фронтах германской войны.
– Хотите, расскажу один забавный случай, который произошел со мной на германской войне?
– Расскажите, дядя Серёжа! – обрадовалась Лиза.
– Дело было под Могилёвом. Леса были заполнены нашими войсками, мы готовили наступление. И вдруг не известно, откуда появился хромой, явно раненный наш солдат. Его рот был плотно забинтован и когда его встречные солдаты и офицеры спрашивали, куда он идет, он, словно контуженный, ничего не отвечал, только показывал вперед и ковылял дальше. Когда я его увидел, я тут же направил его в ближайшую санитарную часть, но раненый, как иногда бывает с контуженными, не следовал указанному пути, а продолжал, бесцельно бродить по лесам, мимо наших артиллерийских позиций, мимо штабов, полевых складов и т. д. Сколько дней бродил он по лесам, сказать трудно. Но так случилось, что в один из дней, он снова наткнулся на меня. Я заинтересовался, почему раненный до сих пор бродит с завязанным ртом, и в категорической форме приказал раненому следовать вместе со мной на ближайший пункт медицинской помощи. Но по пути туда раненый неожиданно бросился бежать в гущу леса, по направлению к германским окопам. Я, не раздумывая, выхватил револьвер и выстрелил в спину беглеца. Тот был тяжело ранен. Его, наконец, доставили в госпиталь, сняли с его рта повязку. Оказалось, что рот его цел и невредим. А следствие показало, что раненый был немецким офицером, который не знал русский, а потому завязал рот, чтобы оправдать свое молчание. Он оказался командиром одной из частей германской армии. Не доверяя своим разведчикам, решил лично провести разведку русских позиций. Говорить по-русски не умел, а потому так по-глупому попался.
– И что же здесь забавного? – сердито спросила Анна. – Подстрелили человека.
Архангельский пожал плечами:
– Вообще-то это был немец, наш враг.
Девочек разморило, они захотели спать. Архангельский выделил им отдельную комнату.
Когда Ванька вернулся, Архангельский первым делом спросил:
– Оставил в двери или лично передал?
– Не, просунул в дверь, как вы и просили. Я звонил, никто не открыл.
– Ну, вот и ладно! Молодец! Давай пока не будем шуметь, пойдем на кухню. Наши гостьи устали, легли спать.
Архангельский согрел самовар, заварил чай, за чаем разговорились.
– Дяденька Серёжа, хочу у вас спросить.
– Спрашивай, ежели хочешь.
– В комнате, где мы раньше с Плеховым жили, а теперь я один, висит большая карта Москвы с нарисованной красным карандашом звездой. Что это за звезда, вы не знаете?
Архангельский ненадолго задумался.
– Видел я эту карту. Не знаю, Ванька! Возможно, это Плехов что-то себе представлял, – соврал Архангельский.
– Ты, вот что, Ванька! Мне нужно будет уехать сейчас. Ты же записку отнес и мне нужно с этим человеком встретиться. А тебя хочу попросить проследить, чтобы Анна Кирилловна или дети не убежали. Ставни снаружи я закрою. Ты их не открывай. Включи свет и пусть горит, сколько нужно. А дверь в доме запри на ключ и держи его при себе. Это всего на два дня максимум. Ты уж потерпи, дружок.
– Я надеюсь, вы их не собираетесь убивать, дядь Сережа?
– Ванька, ты что?! Как ты мог такое про меня подумать! Я разве похож на бандита, способного убить за просто так женщину, а тем более маленьких детей? Я все-таки русский офицер, и у меня есть честь!
– Извините, дяденька Сережа! Я просто испугался.
– Обещаю тебе, это моя последняя просьба к тебе в плане помощи. Просто, у меня, кроме тебя, никого не осталось. Один мой товарищ вынужден был застрелиться, Плехова застрелили чекисты. Есть любимая женщина, но она для таких дел не годится. Здесь нужен мужчина с твердым характером. С таким, как вот у меня, или у тебя. Поэтому я тебя и прошу.
– Я все сделаю, как вы просите, дяденька. Даже не сомневайтесь!
– А я и не сомневаюсь! – улыбнулся Архангельский и потрепал светлые Ванькины волосы.

64
Архангельский ждал Антонова на старом месте – в одном из полуразрушенных домов на рабочей окраине города.  Одетый в толстовку, холщевую блузу а-ля Толстой, свободный жакет и брюки, он уже не скрывал свое лицо, когда шел сюда. Последняя грань им уже была пройдена, он понимал, что ему осталось недолго – либо успеет уехать, доделав дело, либо его убьют.
В подъезде все так же пахло сыростью, хотя дождей давно не было, на стене чернела плесень, и сквозь разбитое оконное стекло задувал ветер. Он стоял под широкой лестницей, у ног его находился саквояж, который в свое время передал ему Антонов, спрятав в нем взрывные устройства. Вот скрипнула деревянная дверь, и Архангельский узнал Антонова. Вышел из своего укрытия.
Антонов едва не набросился на Архангельского. Лицо его было злым, взгляд решительным. И если бы не реакция Архангельского, успевшего в последний момент увернуться от антоновского кулака и перехватить руку, умылся бы он своей кровью.
– Я тебе говорил, Серж, если с моей семьей что-нибудь случится, я тебя убью! – в бешенстве произнес Антонов. – Где они?
– Во-первых, твоей семье абсолютно ничего не угрожает, даю тебе слово офицера. Они находятся в надежном месте. Во-вторых, ты сам виноват. Мы с тобой договаривались, когда встретиться? А ты от меня прятался. И у меня не было другого выхода, как выйти с тобой на связь. Я тебе даю слово офицера, это будет наше с тобой последнее совместное дело. После этого я о тебе забуду, просто вычеркну из своей памяти.
– Зато я о тебе уже никогда не забуду.
– Твое право! – усмехнулся Архангельский.
– Что тебе нужно?
– Мне нужно, чтобы ты завтра же встал в очередь к мавзолею с вот этим саквояжем, – Архангельский протянул Антонову знакомый саквояж.
– Ты хочешь взорвать мавзолей? Ты безумец, Серж! Там же тысячи людей. Сколько жертв будет.
– Зато какой фейерверк будет, а, Николя? – в глазах Архангельского вспыхнули искры безумной радости.
– Я не буду этого делать!
– Придется, Николя, если ты хочешь еще увидеть жену и дочек.
– Ты же мне только что клялся честью офицера.
– Да, но я же сейчас не сказал, что с ними что-то случится.
Архангельский посмотрел в упор на Антонова с гримасой презрения. И тут Антонов вспомнил их давнишний разговор:
– Но здесь только девять фамилий? Насколько я помню, расстрелянных было десять.
– Ну, значит, десятым может стать кто-то из нас двоих, – усмехнулся собеседник.
– Логично! – Серж отвел луч фонаря в сторону. – Но хотелось бы, чтобы это был не я.
– Аналогично!
Антонов побледнел. А Архангельский спокойно произнес:
– Ты же знаешь свое устройство лучше меня. Сделай так, чтобы ты успел уйти. Мне важнее убить Ленина, чем тебя. И тогда семья Антоновых снова воссоединится.
Архангельский опять протянул саквояж Антонову. Тот его взял и, больше не говоря ни слова, ушел.
Он приехал домой, упал в кресло и закрыл глаза. Саквояж стоял рядом. Спустя несколько минут очнулся, нащупал рукой саквояж, открыл, глянул сверху на свою же бомбу. Мучительно стал думать, как поступить.
Разумеется, ни в какой мавзолей он бомбу не понесет. Это будет не только его собственное самоубийство, но и гибель десятков, а то, может, и нескольких сотен людей. А еще… что станет с ленинским саркофагом?
И тут он, почему-то вспомнил чекиста Безродного, листовку белых витязей, которая предательски выпала из его кармана. Решение пришло в следующую же секунду: он поедет на Лубянку, потребует встречи со следователем, ведущим дело белых витязей, и все расскажет. Только так он сможет спасти себя и свою семью. Разумеется, о том, что он был завербован Безродным в качестве секретного сотрудника, ни, тем более, о том, что он являлся членом организации «Белые витязи» он не обмолвится ни словом.
Он встал, вынул из ящика стола затерявшийся среди других бумаг отпечатанный на машинке список из девяти фамилий, пробежал по нему глазами, сунул его в карман кителя. Пошел на кухню, выпил целый стакан воды, выдохнул и вышел из дома.

65
Его проводили в кабинет Яблокова. Если не считать Безродного, то Антонов впервые вот так вблизи находился с чекистом. Причем, говоря дореволюционным языком – с офицером органов безопасности – на гимнастерке защитного цвета с тёмно-зелёными прямоугольными петлицами красовались три красных ромба заместителя начальника отдела ОГПУ. Это был крупный, физически складный и сильный человек, с широкими бровями и темно-каштановыми, начавшими уже редеть волосами.
Но встреча с Безродным была вынужденной, а сейчас он пришел сюда добровольно – искать защиту.
И Яблоков тоже внимательно изучал Антонова. И Антонову показалось, что его серые глаза пробуравили его насквозь.
– Я вас слушаю! Вы кто? И с какой целью пожаловали?
– Я – инженер завода АМО. Антонов Николай Петрович. Я уже сказал вашему часовому, что у меня есть информация о банде белых витязей.
Яблоков тут же вскинул брови вверх и более заинтересованно посмотрел на собеседника. Ему даже захотелось курить. Вынул из лежавшей на столе пачки папиросу, придвинул пачку поближе к Антонову.
– Курите!
– Спасибо! Не курю.
Яблоков чиркнул спичкой, затянулся, откинулся на спинку стула.
– Итак, я вас слушаю, Николай Петрович. Что, и главное, откуда вам известно о белых витязях?
– Видите ли, дело в том, что я – бывший офицер Русской армии. Участник германской войны.
– В каком чине?
– Поручик. Но служил в инженерных частях. А моим однополчанином был капитан Сергей Васильевич Архангельский, как говорят у нас в России – рубаха-парень. Практически все офицеры его звали коротко – Серж.
Тут Яблоков снова вскинул брови, заерзался. Серж! Не тот ли? Антонов уловил это движение чекиста, и понял, что идет правильным путем.
– Насколько я знаю, Серж некоторое время служил в Добровольческой армии, но потом, разочаровавшись то ли в идее Добрармии, то ли в способах ведения боевых действий, демобилизовался. Что он делал потом – не знаю.
– А вы что делали после семнадцатого года?
Антонов лишь на секунду задумался, и тут же произнес:
– Я находился в Германии, в плену. Смог вернуться в Россию лишь в девятнадцатом.
– Хорошо, продолжайте!
– Но однажды, где-то, год назад, мы случайно с ним встретились в одной из продуктовых лавок. Естественно, как бывшие однополчане, стали изредка встречаться. Разговаривали на разные темы: о новой власти, о новом быте, о семье, о женщинах. Наконец, он спросил меня, где и кем я работаю. Я сказал, что работаю на заводе АМО, участвую в производстве первого советского грузовика.
– А что вы говорили о новой власти?
– Если честно, разговоры были слишком поверхностны. Он понимал, что я работаю на советскую власть, а я понимал, что он… не знаю, как это точно определить…
– Является врагом советской власти? – попытался помочь Яблоков.
– Нет, не совсем! Это было нечто среднее между врагом и… попутчиком, что ли? По крайней мере, я так думал, пока он не подошел ко мне с одним предложением.
Здесь Антонов сделал паузу и посмотрел в глаза Яблокову, пытаясь по ним угадать, верит ему чекист или не верит. Но в этих глазах ничего понять было невозможно. Между тем, Яблоков молчал и ждал продолжения рассказа Антонова.
– В общем, он рассказал мне, что за границей, в одной из славянских стран (я не уточнял, в какой) создали антисоветскую организацию из белоэмигрантов, которую так и назвали «Белые Витязи». Их цель, со слов Архангельского, всячески вредить советской власти, а по возможности, и убивать представителей этой власти. Он пытался завербовать и меня, но я отказался. Я тружусь на хорошем предприятии, получаю хорошую заработную плату, меня уважают и директор с главным конструктором, и рабочие, которые у меня в подчинении; к тому же, у меня семья – жена и две маленькие дочки. Словом, повторюсь, я отказался. Тогда этот мерзавец начал меня шантажировать, требовать, чтобы я изготовил на заводе несколько бомб. Я отказывался, но он пошел на подлое преступление – похитил мою жену и дочерей. И заявил, что не отпустит их до тех пор, пока я не выполню его заказ – не изготовлю бомбу.
– Значит, это из-за вас, Антонов, на Главпочтамте погибло столько людей? – сурово спросил Яблоков, но Антонов заранее просчитал этот вопрос, понимая, что в этом случае ему от ареста не уберечься.
– Скорее всего, нет!
– Это вы так считаете?
– Нет! Дело в том, что он обратился ко мне с такой просьбой уже после взрыва на почтамте. Видимо, ту бомбу либо изготовил он сам, либо кто-то другой.
– Тогда почему вы об этом заказе не сразу не сообщили нашему представителю на заводе.
– Так в том-то и дело, что я сразу же пошел к товарищу Безродному и все ему рассказал. Я думал, что он сообщит об этом руководству ГПУ и вы поможете мне освободить мою семью и, заодно, захватите эту контру Сержа. Но товарищ Безродный вдруг после нашего разговора куда-то  исчез. И мне ничего не оставалось делать, как выполнить требование Архангельского.
– Товарищ Безродный был убит. И у нас есть подозрение, что убит именно Сержем.
– Какой ужас! – Антонов изобразил на лице искреннее сожаление. – Когда товарища Безродного хоронили, никому же из нас не сообщили, что его убили. Я-то думал, мало ли: у человека сердце не выдержало от такой работы…
– Продолжайте о вашей связи с Сержем, – перебил его Яблоков.
– Я прошу прощения, товарищ Яблоков, но вынужден вас поправить: у меня с Сержем не было никакой связи после того, как я узнал, что он является членом контрреволюционной организации. Он меня шантажировал и похитил мою семью. Я вынужден был, ради их спасения, подчиниться ему, и изготовил эту бомбу.
– Где она?
– Я оставил ее дома.
– Почему не принесли с собой.
Антонов улыбнулся.
– Товарищ Яблоков, я же обратился к вам за помощью. И если бы я пришел сюда с бомбой в саквояже, вы бы со мной даже беседовать не стали, а сразу же бы похоронили в своих подвалах.
– В наших подвалах мы никого не хороним, мы здесь лишь расстреливаем, – хмыкнул Яблоков.
– Вы думаете, мне бы от этого было легче?
Их взгляды снова пересеклись, оба выдержали долгую паузу.
– Хорошо! Продолжайте! Назвал ли Серж цель, где должна взорваться эта бомба?
– Разумеется! И это привело меня в ужас. Поэтому я и решился прийти к вам.
Яблоков вопросительно смотрел на Антонова. И тот продолжил.
– Он хочет взорвать мавзолей.
– Что-о!? – Яблоков даже подпрыгнул на своем стуле.
– Увы! – кивнул головой Антонов. – У меня была такая же реакция, как и у вас. Я пытался отговорить его: мол, погибнут десятки, а то и сотни ни в чем не повинных людей. Но мои уговоры лишь ожесточали его. Он сказал: если хочешь увидеть своих жену и детей живыми, ты сделаешь это… Помогите мне, товарищ Яблоков! Остановите этого маньяка и спасите мою семью!
Восклицание Антонова на сей раз было настолько искренним, даже слеза выступили на глазах, что Яблоков не выдержал, встал, налил в стакан воды из графина, протянул Антонову.
– Выпейте воды и успокойтесь!
Пока Антонов пил большими глотками, Яблоков ходил по кабинету, скрестив руки на груди.
– Когда это должно произойти?
– Завтра! В первой половине дня! Я должен с бомбой, прикрепленной к телу, встать в очередь с посетителями мавзолея и войти внутрь.
Яблоков еще прошелся по кабинету, сел на свое место.
– Вы хорошо знаете Сержа?
– Разумеется! Я же говорил вам, что мы служили с ним в одном полку.
– Как вы думаете, он будет следить за вами, пока вы будете двигаться в очереди к мавзолею?
– Скорее всего, да, – после непродолжительной паузы произнес Антонов.
– Значит, вы его сможете узнать издалека?
– Безусловно!
– Отлично! Мы разработаем операцию, о нюансах которой доложим вам перед самым выходом на Красную площадь. Надеюсь, на этот раз ему уйти не удастся. И если вы нам в этом поможете, я забуду о вашей бомбе и не дам ходу вашему делу.
– Я прошу прощения, товарищ Яблоков! Я вам объяснил, почему мне пришлось сделать эту проклятую бомбу. Речь идет о жизни моей семьи.
– Успокойтесь, Антонов! Сейчас сделаем так: я отправлю с вами к вам домой своего сотрудника, вы при нем обезвредите эту бомбу… Вы же сможете это сделать?
– Разумеется!
– Да! Это на всякий непредвиденный случай. Ну, скажем, если вы не опознаете Сержа, или он вовсе не придет на Красную площадь.
– Я понял!
– После этого вы с нашим сотрудником и вашей бомбой возвращаетесь сюда. Переночуете здесь…
Антонов тут же заволновался.
– Успокойтесь! Никто не будет вас арестовывать! Тем более, если мы вас введем в операцию. Просто отсюда и вам, и нам будет удобнее и, главное, быстрее пройти на Красную площадь и встроить вас в очередь.
Антонов кивнул.
– Когда мне ехать домой?
– Да вот сейчас вызову сотрудника, кратко введу его в курс дела, и поедете.
Яблоков снял трубку телефона, но тут же положил ее обратно.
– Да, товарищ Антонов, вы сможете ответить на один вопрос, касающийся белых витязей, но, признаюсь вам, являющийся для нас пока неразрешимой загадкой.
– Ну-у, если смогу…
Яблоков решил довериться Антонову, понимая, что тот не станет разглашать эту информацию. Хотя бы из страха перед ГПУ. Ведь если она всплывет где-нибудь в другом месте, сразу же станет понятно, откуда ноги растут. К тому же, все сказанное в этом кабинете Антоновым подтверждало логику дальнейших действий Сержа – мавзолей Ленина.
Он вытащил из ящика стола картонки с буквами, разложил их на столе перед Антоновым в том порядке, в котором читалась фраза: УБИТЬ ЛЕНИН…
– Как видите, здесь не хватает одной, последней буквы. И, судя по вашим показаниям, фраза будет закончена завтра у мавзолея товарища Ленина.
Антонов пару минут смотрел на картонки, затем вспомнил, что у него в кармане лежит список расстрелянных чекистами белых витязей. Разумеется, он повернет ситуацию в свою пользу.
– Вы знаете, кажется, я смогу вам помочь.
Он вынул из кармана кителя сложенный в два раза лист бумаги, разровнял его и протянул Яблокову.
– Что это?
– Это список московских членов организации «Белые Витязи». Когда Архангельский меня начал вербовать, я попросил у него уточнить, сколько членов организации, кто они. Конечно же, он мне эту бумагу не собирался показывать. Просто помахал ею перед моим лицом. Мы с ним тогда сидели в ресторане. «Славянский базар», кажется. Ну, выпили изрядно. Он отлучился в уборную, а бумага выпала из его кармана. Он, вероятно, этого не заметил, а я подобрал…
Яблоков недоверчиво посмотрел на Антонова: уж слишком складно у него получилось. Но зацикливаться на этом не стал, а побежал глазами по строчкам текста:
«Бородин Сергей Владимирович
Ефремов Георгий Васильевич
Иванов Алексей Иванович
Истомин Пётр Степанович
Лащенко Юрий Юрьевич
Неценко Александр Сергеевич
Никольский Михаил Петрович
Тье Максим Юрьевич
Уборевич Леонтий Георгиевич».
– Какая интересная фамилия – Тье, – покачал головой Яблоков. – Но я не вижу никакой связи этого списка с этими карточками.
– Ну, как же, товарищ Яблоков. Смотрите: вот буква У, а в списке есть Уборевич Леонтий Георгиевич. Дальше – буква Б. Значит, Бородин. И так далее. Насколько я помню, Архангельский мне говорил, что все они были арестованы вами, ну, чекистами. И расстреляны. И каждый из расстрелянных должен быть отомщен.
Пока Антонов все это говорил, Яблоков сверял карточки с фамилиями в списке: все сходилось! Вот и последняя загадка разгадана.
– Да, но здесь не хватает буквы А.
– А фамилия Архангельский разве не с А начинается? – спросил Антонов.
– Однако же, вы сами сказали, что Архангельский не сам собрался взрывать мавзолей, а поручил это сделать вам.
– Возможно, он передумал именно потому, что моя фамилия тоже начинается на А.
Яблоков посмотрел на Антонова и рассмеялся.
– Действительно!
Он, наконец, снял трубку и произнес:
– Славкин, ко мне немедленно!

66
Девочки перед сном сильно капризничали – они привыкли спать в своих кроватках, а здесь все им было незнакомо и неуютно. К тому же, все окна были наглухо закрыты снаружи ставнями, и в доме явно не хватало свежего воздуха. Если уж на улице было душно, то в закрытом помещении – и подавно! Анна измаялась, пока они заснули. Ей и самой хотелось спать – она устала за этот день из-за потрясения и переживаний не только за дочек, но и за мужа: неизвестно, что задумал этот, как оказалось, бездушный и коварный человек. Но она переборола сон и вышла из комнаты. Хотела найти мальчика и поговорить с ним.
Ванька сидел на веранде на длинной, хорошо сработанной деревянной лавке за таким же столом, слегка потемневшим от времени. Перед ним лежало несколько кореньев, найденных в парке. И Ванька держал один из них в руках и что-то колдовал над ним, ловко орудуя ножом, очищая от коры. Анна некоторое время наблюдала за ним, потом подошла и села рядом. Заметила, как Ванька скосил глаза в ее сторону, но ничего не сказал, а только еще усерднее начал орудовать ножом. И Анна заметила, как из, казалось бы, обычного корня обычного дерева стал вырисоваться нос и рот некоего лесного человечка.
– Ловко у тебя выходит, – лишь бы с чего-то начать разговор, сказала Анна.
Но Ванька по-прежнему молчал.
– Ваня, скажи, пожалуйста, что за человек Сергей Васильевич?
Ванька посмотрел на женщину, решая, стоит ли с ней говорить, или нет. Все же, продолжая колдовать над корнем, ответил:
– Хороший человек!
– Разве хороший человек мог бы похитить чужую жену с двумя маленькими детьми?
– Он вас чем-то обидел?
– Конечно, обидел! Насильно привез нас сюда.
Ванька отложил в сторону корень и нож.
– Значит, так было нужно. Может, он вам жизнь спасал. И потом, он мне сказал, что это максимум на два дня. Может, он завтра вас отпустит?
– А моей жизни никто не угрожал, – возразила Анна. – Тем более, жизни моим девочкам. А вот, боюсь, жизни моего мужа может угрожать опасность.
– Почему вы так думаете?
– Потому что Николай Петрович, мой муж, просил меня не контактировать с Сергеем Васильевичем и предупредил, что он очень опасный человек.
Ванька встал, подошел к керосинке, чиркнул спичкой, покрутил ручку, регулируя горение фитиля. Поставил на конфорку большую алюминиевую кружку с водой.
– Вы чай будете? Сергей Васильевич сахар закупил.
– Ну что же, давай попьем чай. За чаем всё лучше разговаривать.
– А о чем вы хотите разговаривать? Мне Сергей Васильевич не велел особо с вами говорить.
– Вот видишь! А ты говоришь, что Сергей Васильевич – хороший человек. Разве  хороший человек привез бы насильно женщину с детьми в свой дом, закрыл бы все двери и окна, да еще и не велел бы с нами разговаривать?
– Дяденька Серёжа приютил меня, сироту и беспризорника, кормит, одёжу, вон, мне покупает. А ежели вам он не нравится, то могу и не разговаривать с вами.
Ванька обиженно надул щеки, снова взялся за нож и корень. Через пару минут вода в кружке вскипела. Он встал, загасил фитиль в керосинке и снова сел за стол.
– Если хотите пить чай, наливайте его себе сами, – буркнул он. – Сахар, вон, на полке в сахарнице.
Анна вздохнула, посидела минутку, встала, заварила чай в две кружки – себе и Ваньке, поставила на стол сахарницу.
– Ну, прости меня, Ваня! Не хотела обидеть тебя. Просто ты еще мал и тебе трудно понять… Понимаешь, люди, как и сама жизнь, не бывают одного цвета.
– Ну, конечно! Есть красные, есть белые.
– Я не о том! Я не о политике, я о живых людях. И здесь более уместны другие цвета. Скажем, черный и белый. Для одних один человек может быть белым и пушистым, для других – он же окрашен в черный цвет. Вот, к примеру, ты считаешь Сергея Васильевича хорошим, своим другом. Ведь так?
– Так!
– Вот, а для меня, моей семьи, моего мужа – он плохой, он нам враг. Он нам угрожает, нашей жизни угрожает. Ты это можешь понять, Ваня?
Ванька ничего не ответил, только насупился еще больше, взял в одну руку кружку, в другую кусок колотого сахара, и стал пить чай.
– Отпусти нас, Ваня! Я не хочу, чтобы мои девочки, вот как ты, например, остались сиротками, без отца. Согласись, сиротам живется не сладко.
– Идите спать, пожалуйста! – проворчал Ванька. – А то что-нибудь не то сделаю, потом сам же и жалеть буду.

67
 Осень в Москве постепенно брала свое. Листья на деревьях желтели и краснели, срывались с веток и гоняли наперегонки друг с дружкой, подхватываемые ветром и, кружась, будто в каком-то неведомом людям танце – то вверх, то вниз, то вправо, то влево, а, устав, плавно ложились на землю, покрывая ее, словно одеялом. А солнце тоже периодически будто играло в прятки не известно с кем: то запрыгнет в одно облако-дом, то выглянет, потом спрячется в другое и снова выглядывает в окошко, бросая на землю свои золотые стрелы-лучи. А потом вдруг нахмурится, накинет на себя свинцовую тучу-плащ, позовет возницу с кнутом-молнией и ну стегать небесного коня, громыхая и сверкая так, что у бедного животного слезы ручьем польются на землю.
В июне, когда работы были закончены, решили впервые показать забальзамированное тело Ленина. Молодой ученый Борис Збарский, который и предложил несколько месяцев назад сохранить тело вождя для истории пришел к Крупской за одеждой. Она принесла рубашки, кальсоны, носки. При этом, руки у нее дрожали.
Как известно, Крупская была против бальзамирования и настаивала на захоронении мужа, как он и просил на Литераторских мостках на Волковом кладбище Петрограда, рядом с могилой его матери и всех родственников. На девятый день после его смерти она просила членов политбюро:
– Большая у меня просьба к вам, не давайте своей печали по Ильичу уходить во внешнее почитание его личности. Не устраивайте ему памятников, дворцов его имени, пышных торжеств в его память и так далее – всему этому он придавал в жизни так мало значения, так тяготился всем этим. Помните, как много еще нищеты, неустройства в нашей стране. Хотите почтить имя Владимира Ильича – устраивайте ясли, детские сады, дома, школы, библиотеки, амбулатории, больницы, дома для инвалидов и т. д.
Но ее отстранили от решения этого вопроса. А Сталин просто ответил ей:
– Через некоторое время вы увидите паломничество представителей миллионов трудящихся к могиле товарища Ленина.
Здесь он оказался прав.
Вечером 18 июня в Мавзолей пришли представители различных компартий, съехавшиеся в Москву на конгресс Коминтерна, и, конечно, его родные. Надежда Константиновна плакала, глядя на тело мужа.
Для нее выделили время, когда она могла приходить в Мавзолей. Возле саркофага ставили стул и оставляли ее одну, чтобы она могла побыть с мужем.
1 августа 1924 года правительственная комиссия ЦИК СССР вновь разрешила открыть для общего посещения обновленный, второй (но тоже пока деревянный) мавзолей Ленина. В тот же день под торжественные звуки оркестра в мавзолей внесли окровавленное и пробитое пулями знамя одного из последних батальонов Парижской Коммуны. Его укрепили над саркофагом. Это был подарок пролетариев Парижа рабочим Москвы. Отправляя реликвию, спасенную от версальцев, коммунисты XX района Парижа, где она хранилась, поклялись не жалеть сил для защиты русской революции и победы пролетариев всех стран.
Многосотметровые очереди каждое утро выстраивались вдоль кремлевской стены от Александровского сада через всю Красную площадь до самого мавзолея, где покоился создатель первого на Земле социалистического государства. Правда, Ленин так и не узнал, чем закончился его эксперимент, расцвел социализм в этой стране или нет. Но люди на протяжении многих десятилетий приезжали в Москву из разных уголков большой страны, и даже из-за рубежа, и первым делом стремились попасть на Красную площадь, чтобы хотя бы посмотреть, как выглядит этот самый мавзолей. А уж те, кому удалось попасть внутрь и воочию наблюдать забальзамированное тело вождя, и вовсе считали себя счастливцами. Правда, первое время в мавзолей пускали посетителей, как в театр, только по билетам. Движение очереди было организовано особым образом: ее разворачивали так, чтобы каждый человек как можно дольше находился в зоне «захвата» ниши в правом углу мавзолея. Причем, сектор «захвата» ниши устроен таким образом, что никто не может пройти мимо мавзолея, не оказавшись в ее «рабочей» зоне. А горизонтальный шип в верхней части ниши, подобно углу стола, смотрел наоборот навстречу людскому морю.
Очередь к мавзолею двигалась медленно, пропуская людей группами примерно по тридцать пять человек, посетители проходили через шестиугольный сквер с низкой железной оградой, а вход регулировался сотрудниками охраны до двух часов пополудни.
Антонова встроили в очередь около исторического музея. Рядом с ним с двух сторон находились оперативные сотрудники ГПУ, и еще один шел позади. А у самого мавзолея, рядом с входом и справа от входа дежурил целый взвод чекистов в штатском во главе с Яблоковым. Руководил же операцией лично Генрих Ягода, стоявший у самого входа в мавзолей, несколько в стороне от часовых. 
Антонов напряженно всматривался во всех людей, которые в тот момент находились на Красной площади – у памятника Минину и Пожарскому, у Лобного места. Не оставлял без внимания и пассажиров, выходивших из трамваев, продолжавших курсировать по Красной площади. Но Архангельского он пока не видел. То ли не пришел, что было маловероятно, то ли хорошо прятался. Антонов знал, что Архангельский мог умело гримироваться, о чем и предупредил чекистов.
И не ошибся!
Архангельский с приклеенными профессорской бородкой и усами стоял поначалу у самого входа в ГУМ, где периодически толкались посетители магазина: одни входили, другие выходили. В отличие от Антонова, Архангельский сразу выцепил в длинной очереди фигуру Антонова и уже не выпускал его из глаз. Он оценивал рядом идущих с Антоновым людей, пытаясь понять, случайные это люди, или чекисты.
Хотя Архангельский и не верил в то, что Антонов мог явиться на Лубянку ради спасения своей семьи, предполагая, что его, как бывшего офицера, да еще с таким багажом – бомбой, да еще с таким планом – убить Ленина, там же и арестуют; тем не менее, не исключал и такого варианта. В последние дни Архангельский стал слишком подозрительным, поскольку, казалось бы, хорошо продуманный им план начал давать сбои. 
Колонна двигалась медленно, Антонов продолжал шарить глазами по людским фигурам.
– Ну что? – тихо спросил один из сопровождавших его чекистов.
– Пока не вижу, – не поворачивая головы, ответил Антонов. – Но я чувствую, он здесь, на площади.
– Смотрите внимательнее! Мы уже подходим к мавзолею.
В этот момент Архангельский двинулся поближе к мавзолею, переместился к памятнику Минину и Пожарскому. Антонов перехватил это перемещение, но засомневался: Архангельский ли это? Все-таки грим скрывал его настоящее лицо. Но в этот момент, как у Архангельского иногда случалось в минуты напряжения, у него зачесалось в левом ухе, и он поднес к уху свой укороченный мизинец.
– Это он! – едва не воскликнул Антонов от возбуждения.
– Вы с ума сошли, Антонов? Тише! Где он!
– Вон, видите, рядом с памятником высокий, в толстовке с бородкой и усами?
– Вы уверены? – первый чекист устремил взгляд на Архангельского.
– Абсолютно! Его движение к уху мизинцем, видите?
– Когда он успел отрастить бороду? – спросил второй чекист.
– Это грим! Борода накладная.
– Понятно!
Шедший со стороны мавзолея второй чекист аккуратно вышел из очереди, чтобы это не было заметно со стороны площади, и подошел к Яблокову.
– Он его нашел! Субъект у памятника. Высокий в толстовке. Борода, усы.
Яблоков кивнул.
– Славкин, бери свою группу, и аккуратно просачивайтесь с трех сторон. Главное, не начните пальбу. Нам лишние жертвы ни к чему.
– Есть! За мной!
Группа из восьми человек, разбившись на три части, не спеша, по одному, двинулась в сторону памятника, держа руку на рукояти нагана. А сам Яблоков протиснулся к Ягоде.
– Мы нашли его, Генрих, – шепнул он на ухо Ягоде.
– Отлично! Главное теперь – не упустить.
– Не упустим! Ребята знают свое дело!
Антонов все ближе подходил к мавзолею. Шедший позади него чекист негромко произнес:
– Не торопитесь, Антонов. Постарайтесь незаметно пропускать людей вперед себя.
Тем временем, чекисты приближались с трех сторон (по бокам и сзади) к Архангельскому, который пока ничего не подозревал: он продолжал внимательно следить за Антоновым. А тот оказался уже почти у самого входа в мавзолей.
В этот момент затренькал трамвайный колокольчик и на площадь выехал практически заполненный пассажирами трамвай. Архангельский, убедившись в том, что Антонов теперь уже никуда не денется, войдет в мавзолей, решил ретироваться с площади. А может, просто почуял пока еще не видимую им угрозу. И едва трамвай замедлил ход у остановки, Архангельский выскочил из своего укрытия и скорым шагом добрался до трамвая и поднялся в салон.
Чекисты во главе со Славкиным, готовые уже было окружить Архангельского, и схватить его (все три группы уже были в двух шагах от него), обескураженно застыли на месте. Как же так?! Однако окрик мгновенно опомнившегося Славкина, привел всех в чувство:
– К трамваю, быстро! За ним!
И вот уже два чекиста в последний перед закрытием двери момент вскочили на ступеньку, а Славкин с еще одним опером, впрыгнули через переднюю дверь. Славкин  остановился у кабины кондуктора, шепнул напарнику:
– Двигайся потихоньку к нему.
Тем временем и задние чекисты протискивались в середину салона. А Славкин сунул голову в кабину и громким шепотом заговорил с кондуктором, тот лишь на пару секунд повернул к нему голову, чтобы осадить наглого пассажира:
– Я сотрудник ГПУ. В салоне едет опасный преступник. По возможности, уменьшите скорость и не открывайте пока двери.
– Я не могу уменьшить скорость – у меня график, – тихо ответил кондуктор.
В этот момент опер, которому Славкин приказал двигаться вперед, поближе к Архангельскому, никак не мог протиснуться между двумя не в меру упитанными пассажирами – женщиной и мужчиной. Он обратился к женщине:
– Разрешите пройти!
Но вместо женщины ему ответил толстяк, оттопырив свою задницу, совсем перекрыв ему дорогу:
– Куда прешь, слизень!
– Пройти дай! – не выдержал чекист и толкнул толстяка.
Тот махнул рукой, сбив чекисту кепку и хорошо попав по лбу. Сидевшая рядом женщина взвизгнула.
На шум повернул голову Архангельский. И сразу оценил ситуацию: один человек общается в кабине с кондуктором, другой протискивается к нему. Он все понял. Правда, не заметил, что с другой стороны к нему подбираются еще двое.
Архангельский мгновенно вытащил из кармана револьвер и обхватил рукой шею женщины, ближе всех стоявшей к нему, приставив к ее голове оружие. Женщина закричала. Опер остановился в растерянности, глянул на Славкина. Да и задние чекисты замерли от неожиданности.
– Не приближайся, чекистская сволочь! Иначе я размозжу ей голову. Кондуктор, останови трамвай!
Кондуктор не знал, как поступить, задергался.
– Я сказал, останови трамвай и открой двери! Иначе я всех тут перестреляю!
– Что мне делать? – не поворачивая головы, тихо спросил кондуктор у Славкина, а тот уже принял решение.
– Попробуй остановиться резко, но двери пока не открывай!
– Так люди же посыпятся!
– Делай, что я сказал! – повысил голос Славкин.
И в тот же момент кондуктор резко нажал на тормоз. Люди завизжали, сидевшие пассажиры уткнулись в передние перед ними сиденья, стоявшие, особенно те, кто почти не держался за поручни, полетели вперед. Но больше всех не повезло переднему чекисту: на него навалились сразу оба не в меру упитанных пассажира, тот успел лишь охнуть. Сразу начался возмущенный крик пассажиров, посыпались проклятия в адрес кондуктора.
Зато резкое торможение привело к тому, что Архангельский, чтобы удержаться на ногах, ослабил хватку, женщина выскользнула из его объятий, а палец непроизвольно нажал на спусковой крючок.  Выстрел пришелся в крышу трамвая. Женщины завизжали, мужчины от страха закрыли глаза. И в эту же секунду оба оказавшихся рядом чекиста набросились на Архангельского, выбили у него револьвер и заломили руки за спину, тут же защелкнув на запястьях наручники.
– Гады! Ненавижу вас! – прошипел Архангельский.
– Теперь можешь открыть двери! – приказал кондуктору Славкин, и тут же громко произнес:
– Граждане пассажиры! Извините за доставленное вам неудобство! Но в салоне находится опасный преступник, контрреволюционный элемент. С вашей помощью нам удалось его задержать! Спасибо!
Архангельского вывели из трамвая, который тут же продолжил свой путь по набережной. А самого белого витязя под конвоем четырех чекистов повели на Красную площадь, где их уже ждали Ягода, Яблоков, остальные участники операции, и была приготовлена машина для конвоирования на Лубянку.
– Обыскали его? – спросил Ягода, когда Архангельского подвели к нему.
– Не успели? – виновато произнес Славкин. – Он в трамвае захватил заложницу, пришлось действовать оперативно! Вот, только револьвер у него конфисковали.
Яблоков стал обыскивать арестованного и вытащил из-за пазухи знакомый всем белый картонный квадрат с нарисованной буквой А.
– Ну что, Серж! Кого имел в виду под этой буквой? Себя или, может, своего сообщника Антонова? – спросил Яблоков, повертев в руках картонку и передав ее Славкину.
Но Архангельский промолчал.
– В авто его грузите! – приказал Ягода и сам пошел к своей машине.
На площади вокруг них уже собралась толпа любопытных. Некоторые даже вышли из очереди в мавзолей.
Архангельского уже посадили в авто на заднее сиденье между двумя чекистами, как вдруг из толпы раздался крик:
– Товарищи! Подождите!
Яблоков оглянулся – там бежал к ним Антонов.
– Подождите, пожалуйста! Разрешите, товарищ Яблоков? Спросить у него?
Он кивнул в сторону Архангельского. Яблоков вспомнил, что тот похитил семью Антонова и кивнул.
– Серж, умоляю! Скажи мне, где мои? Жена, дочки.
Архангельский злобно усмехнулся. Минуту молчал.
– Не молчи! Скажи, негодяй, куда ты их увез?
– Я смотрю, быстро ты перекрасился, Николя!
Антонов умоляюще смотрел на Архангельского.
– Ты клялся офицерской честью!
– В Сокольниках они… Ищи дачу в третьем просеке.
Тут же дверца захлопнулась, на переднее сиденье сел Яблоков, и автомобиль тронулся в сторону Лубянки.

68
Анна проснулась с тяжелой головой – долго никак не могла заснуть, все думала, что с ней и с детьми будет дальше. Дочки, хотя и изредка поскуливали во сне, но спали крепко. Затем несколько раз поднималась и тихонько подглядывала в щель приоткрытой двери комнаты в надежде, что Ванька заснул и можно попытаться вытащить у него ключ от дома. В то же самое время и Ванька боролся со сном, поскольку боялся, что, если он уснет, его подопечные могут сбежать.
Так в совместном (хотя и порознь) борении со сном они оба и заснули уже ближе к рассвету.
Когда же Анна проснулась и заглянула в соседнюю комнату, то, к своему удивлению, Ваньку там не обнаружила. Она посмотрела еще и в третью, совсем крохотную, комнатушку, напоминавшую, скорее либо подсобку, либо кладовку, но и там мальчишки не было. Неужели ушел, оставив их одних в закрытом доме? Это было бы уже настоящим свинством с его стороны.
Она решила пойти в столовую и вскипятить воды для чая. И вот там-то и застала Ваньку: он сидел на лавке и, положив голову на руки, которые, лежали на столе, спал. Она подошла к нему, слегка тронула его за плечо, он даже не шелохнулся. Она села на лавку с другой стороны и долго смотрела на мальчишку. Он ведь за эти сутки измучился, пожалуй, даже больше, чем она. Она взрослый человек, а он еще ребенок.
Вздохнула, встала, налила воды в большую алюминиевую кружку, поставила ее на керосинку, чиркнула спичкой. И снова села на прежнее место. Тихонько позвала:
– Ваня!
Он не откликнулся. Она пригляделась внимательнее и увидела на его шее тонкую бечевку – к ней, вероятно, и был привязан ключ. Но как его вытащить? Она попробовала развязать узел на бечевке, но неудачно задела шею и Ванька тут же открыл глаза и поднял голову, Анна едва успела отойти на шаг назад.
– Умаялся ты, Ваня, я смотрю! – сочувственно произнесла она. – Я чай кипячу. Попьешь со мной?
– Ничего не умаялся! – Ванька встал, сладко потянулся.
– А если крупу какую дашь, я и каши сварю.
– Там, в шкафчике посмотрите. Должна еще гречка остаться.
– Ну, вот и отлично! – улыбнулась Анна, заглядывая в холщовый мешочек с крупой. – И нам с тобой, и девочкам хватит. Девочки едят мало. Вот, как раз и вода вскипела. Тогда чай подождет, сначала будет каша.
Ели они молча. Прямо из кружки, каждый своей ложкой. Ванька то и дело исподлобья взглядывал на Анну, та замечала это, но не подавала виду. Наконец, спросила:
– Скажи, Ваня, сколько мы еще здесь будем сидеть взаперти? Даже не поймешь, что за погода на улице. Тебе самому-то это не надоело?
– Надоело, не надоело – не ваше дело! – грубо ответил мальчишка. – Пока дядя Серёжа не даст мне команду вас отпустить – дверь не открою.
– А если он не объявится здесь больше, тогда как? Ты такого варианта не допускаешь?
– Объявится!
– А если с ним что-то случилось, или случится, кто тогда об этом тебе скажет?
– Как это – что-то случится?
– Ну, мало ли? Убьют его или ранят? Ты же слышал, наверное, что в Москве в последнее время людей стали убивать прямо на улице?
Ванька ничего не ответил, только надул губы и устремил глаза в пол. В этот момент раздался плаксивый голосок проснувшейся Лизы.
– Мамочка, ты где?
Анна встала, пошла в комнату к девочкам.
– Я здесь, Лизонька.
Ванька остался в столовой. Сидел, практически не двигаясь, опершись локтями о стол и обхватив голову ладонями. Дело близилось к полудню.
В комнате проснулась и вторая девочка. Начала хныкать. Анна стала успокаивать обеих дочерей, посадила их на горшок. Пришла в столовую, взяла кашу и ложку, ушла их кормить. Они почему-то продолжали капризничать. Им не хватало дневного света. Каша не очень нравилась.
Ванька встал, снял с шеи бечевку с ключом, отпер дверь, выбежал во двор, стал открывать ставни на окнах. От неожиданности девочки в доме даже плакать перестали. Ванька вернулся в дом, не стал закрывать дверь. Зашел в комнату с заложницами. Те удивленно в шесть глаз и молча смотрели на него.
– Терпеть ненавижу, когда мелкие девчонки визжат! – грубо произнес он. – Идите! Вы свободны!
– Ваня… – начала было Анна, но Ванька перебил ее и еще злее выкрикнул:
– Я же сказал: идите вон отсюдова!
Лицо Анны налилось краской, она стала собирать девочек, а те, испуганные злыми криками Ваньки, молчали. Собравшись, Анна взяла девочек за руки, постояла некоторое время, глядя на сидевшего на стуле в их комнате Ваньку, и ласково произнесла:
– Спасибо, Ваня! И до свидания!
Он ничего не ответил. Сидел насупившись.
Они ушли. Он остался один. И вдруг расплакался! Бросился на кровать, где еще недавно спали девочки, и рыдал, уткнувшись в подушку. А потом, измученный почти бессонной ночью, уснул.
И разбудил его мужской окрик во дворе.
– Аня! Лиза! Маруся! Где вы?
Ванька вздрогнул, вскочил на ноги. И в этот момент в дом вошел Антонов. Лицо его пылало гневом, тело дрожало от предчувствия беды. Он тяжело дышал. В руке у него был наган. Увидев вышедшего из комнаты Ваньку, слегка оторопел, уставился на него. Наконец, спросил:
– Мальчик, ты не знаешь, где женщина и две маленькие девочки. Мне сказали, они должны быть здесь.
– Они ушли, – испуганно ответил Ванька, глядя на наган.
– Куда ушли?
– Не знаю! Наверное, домой.
– Как… домой? – Антонов спрятал наган в карман. – Разве они не заперты?
– Нет! Я их отпустил.
И только теперь Антонов переварил все сказанное. Он резко развернулся и побежал через двор.
– А где дядя Серёжа? – крикнул ему вслед Ванька.
Антонов остановился у самой калитки, развернулся, окинул Ваньку оценивающим взглядом.
– В ГПУ! – ответил, и тут же исчез за забором.
 
69
Накануне празднования дня милиции, Емельянов выстроил весь личный состав МУРа на плацу. Стоял перед всеми с довольной улыбкой на лице. Получил личную благодарность сразу от начальника московской милиции и председателя ОГПУ. И теперь торопился поделиться радостью с личным составом московского уголовного розыска.
– Рад сообщить вам, что наша с вами работа высоко оценена не только руководителями московской милиции, но и, в целом, ОГПУ и лично товарищем Дзержинским. Милицией, как наружной, так и уголовного розыска проведена большая работа в деле усовершенствования советского административного аппарата и укрепления советской власти. Почти везде введена единая структура построения милицейского аппарата, обеспечивающая возможность правильного им управления и нормального отправления возложенных на него обязанностей. Квалификация личного состава милиции поднята на значительную высоту. Были значительно усовершенствованы и самые методы, и приемы милицейской работы. Статистика обнаружения в раскрытия преступлений неуклонно растет вверх. Для осуществления этих достижений нами, работниками милиции и уголовного розыска, было приложено много труда, настойчивости и энергии.
Емельянов сделал паузу, а затем громко произнес:
– Товарищи милиционеры, благодарю вас за службу!
В ответ десятки глоток выкрикнули:
– Служим трудовому народу!
– А теперь еще одно, еще более приятное сообщение! За проявленные смекалку, мужество и героизм при расследовании дела «Белых витязей» председатель Совнаркома, товарищ Рыков подписал Указ о награждении орденом Красного знамени начальника отдела по борьбе с бандитизмом МУРа Александра Семёновича Прошина и заместителя начальника отдела, а теперь врио начальника отдела Леонида Натановича Фиртича…
Емельянов глазами поискал Фиртича, затем произнес:
– Товарищи, вы знаете, что, к сожалению, товарищ Прошин был ранен во время операции задержания контрреволюционных элементов и в данный момент находится на излечении в госпитале. Поэтому ему награда будет вручена по выздоровлении. А Фиртича прошу выйти из строя!
Фиртич хорошим печатным шагом прошагал до начальника МУРа и остановился в нескольких шагах от него. Емельянов взял из рук помощника, державшего коробочку, орден и прикрепил его к гимнастерке.
– Поздравляю с заслуженной наградой! – Емельянов пожал руку, а затем приложил ладонь к козырьку фуражки.
– Служу трудовому народу! – Фиртич стоял по стойке «смирно» и тоже отдал честь.   
Когда снова вернулся в строй, Микитенко зашептал:
– Ну, Фиртич, с тебя причитается! Орден же надо обмыть.
– За мной не заржавеет!
В тот же день вечером в комнату прошинского отдела заглянул Емельянов. Там уже «обмывание» ордена было в самом разгаре. Когда в комнату вошел Емельянов, все тут же вскочили с мест. Но начальник, улыбнувшись, дружески махнул рукой:
– Сидите, сидите! Вот, зашел еще раз лично поздравить Фиртича, ежели не выгоните.
Все засмеялись.
– Как можно, Василий Васильевич! – Ножницын тут же взял свободный стул и, слегка потеснив Фиртича, поставил его во главе стола. – Для вас самое главное место!
– Ну, так что, наливать, Василий Васильевич?
Фиртич поднес бутылку водки к стакану, который Лодкина оперативно поставила перед начальником.
– Что за вопросы, Фиртич? Я для чего пришел-то? На тебя, что ль, в очередной раз поглазеть?
Снова раздался общий смех. Дальше пошло уже по накатанной. А ближе к концу, Фиртич обратился к Емельянову:
– Василий Васильевич, скажите, вот как можно назвать поступок чекистов? Когда мы начали расследовать убийства белыми витязями, ломать голову над загадками букв и графически вычислили звезду, они к нам сами прибежали за помощью. Мы так же, если даже не больше, рисковали жизнями и проливали кровь, участвовали в засаде на Лубянской площади. А когда пришла пора арестовать этого контрика Сержа, нас даже не поставили в известность.
– Мы с вами, милиция, МУР делаем одно дело с ГПУ. И не стоит тебе, Фиртич, ревновать к чекистам. Тем более, мы в их оперативном подчинении, и они изначально были задействованы в этой операции. К тому же, белые витязи охотились не за милиционерами, а как раз за чекистами. И потом, как мне стало известно, план по захвату Сержа был составлен накануне вечером и даже ночью, а уже утром проведено само задержание. Так что, Фиртич, у Яблокова не было времени оповестить нас.
– Главное, что мы накрыли белых витязей, и прихлопнули эту их звезду смерти, – добавил Ножницын.
– Ну, ты прямо как поэт, Никифор, – восхитился Микитенко.
– И все равно, это нечестно!
– Перестань ревновать, Лёня! – произнес Микитенко. – Даже к сопернику в любовном треугольнике глупо ревновать, а уж к нашим смежным соратникам тем более. Правда, Лодкина?
Микитенко глянул на внезапно покрасневшую Варвару, и весело подмигнул ей. Фиртич с Ножницыным поняли, на что намекнул Микитенко, и заулыбались. А Емельянов поднялся.
– Ладно, товарищи! Пора заканчивать! Хоть завтра и наш профессиональный праздник, но это такой же рабочий день, как и прочие.

Конец