Неудачник

Варнава был родом из тех людей, на которых воля Провидения, похоже, отвлекалась лишь для того, чтобы испытать новую форму изощренной жестокости. Однако в его случае все обстояло сложнее. Его несчастья носили не хаотичный, а строго структурированный характер. Варнава страдал от уникального недуга: он ощущал себя скрипичным ключом, сбившимся с нотной строки. Мир вокруг был полифонией, оркестром, бьющим через край жизнью, а он — единственной нотой, выпавшей из лада, вечным диссонансом, теряющим ритм в самом начале такта.

Детство Варнавы прошло в тени старшего брата, Георгия. Георгий был тем, кого можно назвать «счастливым провидцем». Если Варнава начинал строить карточный домик, ветер, лишенный заботы, ждал лишь момента, когда Варнава склеит последнюю башенку, дабы  дыханием разрушения сдуть её. Если же брался за это Георгий, ветер нежно колыхал занавески, словно аплодируя грации архитектора. Они были зеркальным отражением, в котором, однако, свет ложился иначе. На Варнаве он ложился слепящими ожогами, на Георгии — мягким сиянием.

Став взрослым, Варнава пытался вписаться в геометрию мира. Он отправился на службу в Морской флот, надеясь на четкие линии горизонтов и строгую дисциплину лоций. Но корабль, на котором он плыл, названный «Астролябией», потерпел крушение в самом начале плавания. Не из-за шторма, нет. Случайная искра в трюме, скрытый дефект балки, упавшей именно в тот момент, когда Варнава проходил под ней. Его вытащили из водоворота с обломками носа, но держатель курса сломался.

Он попытался стать хранителем порядка, счетоводом в пристанище купеческом. Но там, где другие видели четкую таблицу умножения, Варнава видел плавящийся воск. Однажды, подсчитывая золото, он обнаружил, что цифры на странице начали менять свои значения, как будто стараясь сбить его с толку. В конце дня баланс сошелся идеально, но не в его пользу: огнем была истреблена контора, и единственной подписью в акте о пожаре оставалась его собственная, проставленная в момент, когда он выходил покурить.

Варнава женился. Он надеялся, что близость другого человека станет для него тем самым вектором, который выровняет его кривую. Но жена его, Агата, оказалась существом столь же непредсказуемым, сколь и он. Их совместная жизнь напоминала балансировку на канате, натянутом над пропастью. Когда Варнава хотел левее, Агата тянула вправо. Они разбивали посуду, спотыкаясь друг о друга. Однажды вечером, сидя на кухне, они молчали. Варнава почувствовал, как тишина давит на уши. «Нам надо расстаться, — сказал он. — Я чувствую, я разрушу твою жизнь». Агата кивнула. Она ушла утром, но, выходя из дверей, споткнулась и разбила вазу, купленную Варнавой накануне. Осколок полоснул её по щиколотке. Даже расставание прошло с изъяном.

Варнава остался один. Он перестал бороться с потоком. Жизнь превратилась для него в неудачу. Но однажды ночью, лежа на простынях, пахнущих пылью, он задал себе вопрос: а если эта ошибка — не ошибка? Если это особый язык, на котором с ним говорит само устройство бытия?

Он начал вести дневник. Но не обычный. Он писал в нем о своих провалах так подробно и страстно, словно описывал величайшие открытия. «Сегодня, — писал он, — я не смог завести старую часовую пружину. Я изогнул её. Но в изгибе этом я увидел рисунок, недоступный глазу непосвященного. Кривая линия обладала собственной логикой».

Варнава перестал избегать зла. Он начал искать его. Если видел впереди лужу, он спешил наступить в неё. Если предчувствовал грубость собеседника, он задавал вопрос, провоцирующий её. И удивительное начало происходить: сопротивление обстоятельств, встречаемое с открытым забралом, переставало быть больным. Стало похоже на танец. Мир нападал, он уклонялся. Мир бил, он парировал.

В один из дней он отправился на стройку. Ему нужно было заработать на хлеб. Рабочие грузили тяжелые балки. Варнава увидел, как балка соскальзывает с тали. Обычный человек отскочил бы. Варнава подставил плечо. Он рассчитал удар так, что балка, ударившись о его кость, изменила траекторию и упала в воду, не раздавив никого. Плечо хрустнуло, но в груди Варнавы запел азарт.

Он понял: он — гаситель. Там, где мир, как безумный конь, несется к пропасти, именно его, Варнавин, «несчастный» жест становится тормозом. Его неудача — это мат, поставленный самой судьбе.

Со временем слава о «Человеке-помехе» разнеслась по окрестностям. К нему приходили. Просили испортить свадьбу, чтобы избежать неудачного брака. Просили «сглазить» бизнес-проект. Варнава стал жрецом антисудьбы. Он носил потрепанную шляпу, спотыкался при входе в дома, заставляя хозяев креститься, но после его визита злые духи будто отступали, отвлекаясь на его персону.

Однажды к нему пришел старый знакомый, ювелир. Тот держал в руках хрупкую статуэтку из хрусталя, сложнейшей работы. «Варнава, — сказал ювелир, — я должен отвезти её королю. Но я чувствую, что дорога губительна. Разбей её. Сделай то, что ты умеешь». Варнава взял статуэтку. Он поднял руку, но не ударил. Он посмотрел на хрусталь, на преломление света в его гранях. «Если я разобью её, — сказал он тихо, — ты никогда не узнаешь, вышла бы она у тебя идеальной. Страх разрушения уже делает её хрупкой. Отдай её королю. Пусть он держит её в руках. Твоя удача не в том, чтобы сохранить её, а в том, чтобы отдать».

Варнава умер стариком. Он упал со стула, пытаясь достать книгу с самой верхней полки. Соседи, узнав о его кончине, вздохнули с облегчением. «Наконец-то покой», — сказали они. Но в тот же день в их доме лопнула труба, залила полы, и они оказались вынуждены чинить крышу.

Варнава оставил после себя записки. В них он описывал теорию Несовершенства. Он писал, что идеальный мир — это мертвый мир. И только те, кто спотыкается, те, кто роняет, те, кто теряет, — они единственные, кто держит мир в движении. Их ошибка — это та самая нота, которая делает аккорд напряженным, а следовательно — живым.