Не читайте Овода, господа...

               
                ПОТНЫЙ ПРОФЕССОР
            
     Солнце сжигало четыреста четвёртую. Середина девяностых, как и статус заштатного провинциального вуза не предполагали наличие в аудитории тонированных стекол и сплит-систем.
     Профессор Ковшиков изнывал от жары. Каждый стакан минералки, любезно предоставленной студентами,  покрывал его тело липким бисером, пот струился по позвоночной ложбине, под мышками и на груди, он разрисовывал профессорскую рубашку причудливыми узорами.
     Шёл второй час изнурительной лекции. Лектор и измученная аудитория, время от времени бросали взгляды, полные надежд, на часы. расположившиеся возле входа, но прилипшие к циферблату, стрелки утешить их не могли.
     Профессор презирал слушателей. Он не любил заочников, как не любил исторический факультет, вообще, считая его факультетом неудачников. Будучи выходцем из крестьянской среды, Ковшиков презирал простых людей, презирал их и ненавидел.
     - …таким образом, для оперативно-стратегической обстановки на Южном театре военных действий, по состоянию на сентябрь тысяча девятьсот восемнадцатого года, были характерны следующие факторы… - бубнил Ковшиков под нос давно заученное.
     «Голь перекатная, - думал он меж тем, глядя на сонные лица студентов. – Что вас ждёт в будущем? Школа? Колледж? Техникум?"
     Профессор на мгновение прервался,  ему захотелось прыгнуть в ледяной бассейн. Он выпил стакан минералки, покрылся бисером и продолжил.
     - ...следствием кровопролитных боёв девятнадцатого-двадцатого сентября стало практически, полное  уничтожение Майкопских рабочих полков и взятие Майкопа войсками генерала Покровского...
     «То ли дело, юридический, - продолжал размышлять Ковшиков, - там действительно, серьёзная публика…». - Перед мысленным взором профессора предстала парковка юрфака, распираемая тонированными иномарками будущих юристов, - а с этих, и взять-то нечего…»
     В распахнутое окно влетела муха.  Сделав круг почёта над головами заочников, она  с  картонным звуком начала стучаться в портреты деятелей Эпохи Возрождения.
     « Везёт же ей… - завистливо подумал профессор. – Полетает-полетает и улетит отсюда навсегда!».
     Лекция доползла до Майкопской резни, и Ковшиков оживился. Он любил эти темы, они позволяли  «пройтись», как по Советской власти, так и по её, оставшимся не у дел, героям. Это было к месту, это было модно (а Ковшиков не любил выпадать из тренда), но самое главное, это было БЕЗОПАСНО.
     Профессор коснулся темы отречения под пытками.
     - Любого человека можно сломать! Лю-бо-го! Весь вопрос, - в степени воздействия… – Ковшиков победно смотрел в аудиторию. – Забудьте, бога ради, то, что вы там, в детстве в своих книжках читали-почитывали, в фильмах смотрели-посматривали... 
     - Атаман Шкуро со своей «Волчьей сотней» плетьми заставлял красных агитаторов на коленях петь «Боже, Царя храни!», и они пели… кхе-хе-хе,  - улыбаясь, Ковшиков сладострастно погладил ладонями скользкую от пота кафедру, – пели, как миленькие…
     - Соломаха тоже бы пела?! – прозвенело вдруг с задних парт.
     - Это кто там голос подаёт?! – Ковшиков вытянул вверх и в сторону полную шею, выискивая наглеца, - это вы, Алфёров?!
     - Извините, Аркадий Дмитриевич, но всё же…, - в голос стало вплетаться неприкрытое ехидство, -  Татьяна Соломаха тоже бы пела  «Боже, Царя храни!»,  попади она под плети  «Волчьей сотни»?
     - Алфёров, вы бы так семинары посещали, как перебиваете лектора и срываете занятия! -  заревел Ковшиков,внезапно свирепея - ещё одно слово, и выйдете вон из аудитории!!!
     - Аркадий Дмитриевич, миленький, ну, в самом деле, скажите, пела бы, а? – прилетело с первой парты, прямо из-под профессорского носа нежное, просительно-кокетливое.
     Голос принадлежал старосте группы, непостижимым образом затесавшейся в «рабоче-крестьянскую» среду историков-заочников. У студентки были «непростые» родители  и «строить» её, было себе дороже…             
     - Соломаха… Соломаха Татьяна Григорьевна…, - словно припоминая, пробормотал Ковшиков,  - это несколько уводит нас от темы сегодняшней лекции, Светлана…
     -  Аркадий Дмитриевич, ну что вам стоит? – нестройным хором посыпалось уже из разных мест. – Ваше мнение?
     - Да, сдалась вам она?!  Или вы, вслед за нею «Овода» начитались сверх всякой меры?! – воскликнул по-профессорски эрудированный Ковшиков, с злобной тоской посмотрев вслед вылетевшей в окно, мухе.
     - А по существу, Аркадий Дмитриевич? – просипел кто-то в аудиторной духоте.
     – А по существу…, - профессор неожиданно смутился. Студенческая братия испуганно притихла, так неожиданно было смущение самоуверенного и самодовольного «Ковша».
     Жужжащая гостья уже улетела и во внезапной тишине Ковшиков отчётливо произнёс:
     - Соломаха бы не пела… Но… , - вскинулся Ковшиков, как бы спохватившись, - это…, это… из ряда, вон, случай…

                ИЗ РЯДА, ВОН, СЛУЧАЙ...
            
     Вышли, чуть ли не ночью. Бесплотными тенями шли, шатаясь, навстречу ветру, сквозь срывающийся снег. Шли раздетые и босые.
     Накатанные грязевые гребни дороги больно впивались в кровоточащие ступни, тени спотыкались и падали, но конвойные, матерясь, прикладами и нагайками поднимали их. 
     Мажара ехала пустой, никто из смертников не посмел в неё забраться. Все равны были в жизни, все равны перед смертью…
     Молоденький парнишка, ойкнув, споткнулся, упал под колёса мажары, попытался встать, но не смог…
     - Вссстать!!! – заревел, подлетев к нему урядник. Засвистела плеть. Остервенелые удары посыпались на плечи, на руки, закрывшие голову. Исподняя рубашка на рукавах червонела и лопалась, мальчишка рычал утробно, по животному…
     - Не смей, забьешь!!! – Татьяна слегка оттолкнула поддерживающих её товарищей, шагнула к мальчишке.
     - Ну, так поднимай эту падаль, да поживее… Да, и недолго-то осталось, - урядник ухмыльнулся и махнул плетью на выгон, - ни тебе, ни ему…
     Осуждённые  подняли окровавленное тело, бережно положили в мажару. Татьяну снова взяли под руки двое, но она отстранила их: «Я сама, вам самим тяжело…»
     За станичной околицей сразу же свернули с дороги на выгон.
     Позади две с половиной недели побоев, две с половиной недели пыток и истязаний при которых обескураженные палачи не услышали от Соломахи ничего, ничего, кроме проклятий. 
     Когда при порке, разорвав платье и плоть, шомпол с чавканьем погружается в  растерзанное мясо, загоняя туда же тканевые лохмотья, ты слышишь вместо плача и мольбы, насмешки, ты смотришь на напарника в растерянности и чувствуешь себя побеждённым, побеждённым  окровавленным телом, растёкшимся на окровавленной же  лавке…
     Ты обливаешь его ледяной водой, чтобы привести его в чувство, и снова порка, и снова, ты побеждён…
     Что чувствовала Таня, босиком бредя рядом с товарищами по припорошенной снегом, обледенелой стерне, о чём она думала? Вспоминала ли братьев, сестру Раису, мать, больного отца? Думала ли о том, что разделяет участь любимого Овода? Этого мы никогда не узнаем…
     Но нам известно, что было далее.
     Никогда не забудут старики-обозники, сопровождавшие команду то, чему стали свидетелями ранним утром 7 ноября 1918-го года на выгоне станицы Попутной. 
     Видавшие виды казацуры, прошедшие огонь и воду, ни до, ни  после этого, не видели ничего страшнее. Не раз они видели рубку в бою, но, не видели ни разу расправу с помощью шашек над связанными и безоружными…
     Соломаху покровцы рубили последней, рубили по частям.
     Её рубили трое, двое распинали, придавливая к земле, оттягивали руки, потом ноги, чтоб удобнее было третьему… Одного удара было мало, ведь шашка, она не для заплечных дел, она для честного боя.
     И посему, рубили снова, и снова, и снова… Потом, запыхавшиеся, раскрасневшиеся, забрызганные  кровью, сменялись, перекидывая окровавленную шашку  друг другу. Голову отсекли последней, отсекли и ногой оттолкнули её от дрожащего обрубка...
     Так закончила свой жизненный путь Татьяна Григорьевна Соломаха, - учитель, революционер, продовольственный комиссар, на чью могилу сегодня многие рады плюнуть, но только, вот незадача, могила её не сохранилась. И кто-то из нас, проклянёт погибшую комиссаршу, а кто-то, может быть, и пожалеет и поскорбит...