О бюстах

    Над снежной равниной маячил мятежный профиль уставшего не пришедшего былого. Узнать о мятежности оказалось чертовски просто, стоило подойти чуть ближе, напялить очки и ровно на высоте глаз была надпись «МЯТЕЖНЫЙ ГЕНИЙ». А вдруг не узнаете, всегда нужно напомнить и указать.
   Пришёл вечер снежинок, они покрывали мясистый нос мрамора, щекотали бы, если бы чуть живее был авторитет, статус не позволяет быть смешным и доморощенным, сутулым человечком с невероятно прямой стеной.
   Вокруг собирались, пили кофе, чай парящий ароматом тепла, уюта. Добавляли в чай напитки и чистыми тоже пили напитки различные, ведь праздник был, кому-то и поминками казалось. Но главное было быть здесь, чувствовать преданность рухнувшему будущему, а когда вы вместе - всё это знается, да и там на стеле возле профиля всё так правильно записано, всё так верно. Идеально, чтобы ностальгия захлестнула даже тех, кто не знал никогда его.
   И снова я проходящий, вошедший в мир посреди декабря сказал себе поговори хотя бы с собой, что есть праведность, добродетель, что есть та самая фраза, которую ты упорно пытаешься впихнуть слишком часто в себя «будьте Красивы друг к другу». Ибо некий добродетельный человек из настоящего мира сразу определить решил её выходящую из «Красота спасёт мир», ничего более омерзительного и пошлого не хотел бы знать, мне бы тут обидеться на этого человека, что он позволил такую нелепость к моему думанию. Я не вправе спасать мир, думать об этом. Более того мне бы не хотелось прослыть моральным ханжой и верить в добродетель Достоевского. Ничего более пошлого в моей голове не может родиться. Ах, да как же я мог забыть вашу любовь к этому юродивому, нет неверно, этому позёру, который пытался неумело так играть юродивого, который понял, что нужно в тот самый час для человека и потом уже.
   О, да! У меня есть законный вопрос ко всем собравшимся: «Как часто вы встречаете возле ворот тюрем, колоний, освободившихся арестантов, чтобы обнять их и поверить, и познать, и признать их добродетель?» Смею предположить ровно никогда. Но как же вы фанатично уверовали в добродетельность арестанта Достоевского, человека унижающего иного человека в мыслях, позвольте я не стану касаться его личной жизни. Совершенно верно он арестант иной, особенный, так нам говорят авторитетные филологи и литературоведы, а кто мы такие, чтобы иметь своё суждение, кто такие иные арестанты, чтобы любить их, они же не Достоевские.
Нет, не проповедь, а попытка защитить своё суждение и понимание на свою же фразу в тексте.
    Как думаете какая она добродетель? Что есть человеческое достоинство? Есть ли определение этим понятиям в мире? Станет ли определением человеческого достоинства, когда в университете преподаватель говорит студенту «ты», а в ответ обязывает обращаться на «Вы», когда взрослый человек лет сорока или даже более к человеку лет пятнадцать обращается на «ты», но поучает его, что уважительно наоборот говорить «Вы». Когда преподаватель уверенно и назидательно говорит о добродетелях Достоевского, не ведая, где та граница начавшегося человеческого достоинства, где та универсальная формула способная мне показать, что арестант Достоевский заслуживает снисхождения и любви более любого иного арестанта.
Ведь я не знаю ответов, точнее каждый раз они размыты или бывают вспышки, когда ответ уже вот-вот и явно виден, но что-то в рассуждениях случается эдакое, некий сбой в цепочке построения слов выверенно верных и уже вновь сомнения. В лет двадцать я предельно точно знал, что да как, лет через двадцать сомнений стало чуть больше. И уж если я слышу, что высокоуважаемые преподаватели, утопающие в своих учёных достижениях, хором говорят одно и тоже, сдабривая всё это цитатами друг друга, то невольно и интуитивно я понимаю где-то совсем рядом ложь и о человеческом достоинстве вновь стали забывать. Лишают будущего тех, кто идёт за ними, они лишили себя будущего, давно не знают, что значит будущее, они растворяют себя в несуществующем прошлом, возводя его в императив.
   А тот самый бюст накануне почистили от снега, вокруг поставили столы и стулья, самовары, развесили красные флаги, чествовать будут арестанта Достоевского, читая его пошлятину вслух и заставляя присягать всех в любви, а иных не пригласят.