Несколько страниц, вырванных из дневника

Несколько страниц, вырванных из дневника

21 января 1928 г.

Так вышло. Совпало. Известие о смерти Т-ва дошло до меня спустя месяц с лишком. Как раз, когда рассказывать своим о себе. А Т-ов в моей жизни сыграл роль особую. Об этом и рассказать своим в первую очередь. Попробую тезисно нить рассказа наметить. Чтобы не сбиться, не дать вопросам далеко в сторону увести. Тогда в куче всего легко главное потеряется. Это он, мой учитель Т-ов, добрая память и земля пухом ему, много раз мне втолковывал. Получается, вроде не зря.
Для дневника, для памяти. Наши — это вроде бы клуб. Вроде английского, что ли. Не подпольный, но властями не признанный. Начальники, те, что не наши, знают о нем непременно. Однако лояльны, не трогают. Не мешают. Других забот полон рот. Наверняка вполглаза присматривают. Среди начальников немало и наших. Собираемся в доме культуры, когда там выходной. Директор из наших. Все тихо, чинно и мирно. Никаких напитков, горячительных разумею. Чужих — никого. Обходимся без прислуги. Хотя среди нас немало тех, кому это не слишком привычно.
Но — новая власть, ergo новые нравы. Мне лично на эту власть жаловаться грешно. При старой директором гимназии, тем более в городе первой не только по номеру, но по значению никак мне было не стать. А ныне директор, пусть не гимназии упраздненной, но Первой трудовой школы города М-ка. О моих не слишком скрываемым пристрастиях вечерне-ночных, о клубе вроде масонского и говорить не приходится. Рылом не вышел. А ныне на одной, как говорится, доске с графом П-вым, понятно, что бывшим.
Конечно, клуб, собрание наше, не то, что раньше словом этим приподнято величали. Да и школа моя, хотя честно стараюсь, совсем не гимназия. И город не тот, и страна не прежняя империя грозная. Только интерес к жизни, тяга к плоти юно-прекрасной такие, как прежде, может, даже сильней. И — честно сказать — проявлять их ныне спокойней, хотя, что будет завтра, никому неизвестно.
Но это завтра. А живем мы сегодня. Как ходили под Богом, так ходим и ныне, говоря ученикам, что его выдумали богатые да попы, державшие народ в темноте. Теперь, значит, дети, светло, незачем в церковь ходить, кресты можно валить, в пионеры записывайтесь, в комсомольцы идите, хотите — курите, желаете — горькую пейте, возжаждали — совокупляйтесь, комсомолка комсомольцу отказывать не должна: стакан воды выпили — и дальше двинули голыми прямиком в коммунизм.
Для наших. Свой рассказ хочу посвятить памяти моего учителя, к нашему, скажу так, призванию меня приобщившего, большого писателя русского, недавно земной путь завершившего в безвестности полной и одиночестве. Прошу почтить память Т-ва, некоторое время жизни своей земляком нашим бывшего.
Благодарю.
Я — уроженец нашего города. Учился в Первой гимназии, в здании которой находится Первая трудовая, директором которой являюсь. Т-ов в старших классах преподавал математику. Я в ней был достаточно тверд, но однажды, не приготовив урок, по какой причине забыл, был вызван к доске, и опозорился. Он только покачал головой и велел после уроков к нему подойти.
Явился пред грозные очи, самого скверного ожидая. Т-ов встретил, вновь головою покачивая, как бы во всех смертных грехах попрекая. Речь его была коротка. Спросил, знаю ли, где он живет, и, ответ получив утвердительный, велел вечером часам к восьми мне явиться.
Надо заметить, товарищи-господа, юноша я был миловидный. Стройный. Довольно мускулистый: гимнастикой увлекался. Еще не брился, но пушок на лице мужественно пробивался, на теле в назначенных природой местах волосы русо густо и очень весело кучерявились. Чтобы представить, вспомните фотографии поэта, тоже, по крайней мере, наполовину из наших, недавно из жизни по собственному почину ушедшего, в юности ранней, когда у царицы с царевнами под гармошку чаевничал.
Так вот. Прихожу. Сам открывает. В кабинет приглашает. Вы, говорит, за нерадивость свою кол заслужили. Но матрикул ваш перед скорым завершением курса портить я не желаю. Хотя наказание вы заслужили. Не так ли? И смотрит вопросительно, с ног до головы и с головы до ног оглядывая меня.
Молчу. Что ответишь. Процедуру осмотра он повторил и вновь, не повышая голоса, вопрошает: не так ли? В знак согласия, так, мол, да, так, голову еще ниже склоняю. Но Т-ву этого мало. Снова меряет взглядом и повторяет прежние слова как заклинание. «Да, — отвечаю и подтверждаю, — наказание заслужил».
Тут он свечу в угол направил.
— Знаком ли вам этот предмет? — Там из вазы узкой высокой розги торчат. В те, впрочем, не столь далекие времена, это орудие всем и каждому было знакомо.
— Да, — отвечаю.
— Вы их когда-нибудь получали?
— Нет.
— Где, при каких обстоятельствах знакомство впервые свели?
— В младших классах был свидетелем экзекуции над одним из товарищей.
— Разве порка тогда еще не была запрещена?
— Как раз вскоре после ее запретили, о чем классный наставник нам с откровенным сожалением сообщил.
Надо сказать, товарищи-господа, этот случай в мою память накрепко врезался. С тех пор, еще не сознавая того, я одним из наших и стал.
Уложили несчастного на какой-то помост, перед тем ниже пояса пред жадными глазами, полными ужаса, однокорытников оголив. Все — напоказ. И волосы, слипшиеся на лбу, и белые нежные булочки, и животик со складочкой, чуть-чуть еще по-детски над комочком курчавости нависающий. А из комочка довольно крупный, моего толще, да и длинней упрямо торчит и — в ужас его и всех повергая — вытягивается, тянется вверх, мешочек, темнея, свисающий обнажая, и набухает.
Что дальше бывает, весь класс знает прекрасно. Половина пороку, который вовсе и не порок, как наука современная утверждает, уже предавался с большой охотой, неизменное удовольствие получая.
Мы — пацанва, что с нас возьмешь. Но классный наставник! Его я внимательно с ног до головы осмотрел. Весь выгнулся. В плоть обнаженную глазами жадными впился. Полы не застегнутого сюртука разошлись. И между ног отчетливо обозначилось то, что у товарища нашего несчастного было обнажено, только в несколько раз, дело ясное, больше. Успел тогда и то, что творилось между ног одноклассников, рассмотреть. Почти у каждого, несмотря на ужас, всех нас сковавший, неудержимо яростно вздулось. Это дело даже взрослому не легко контролировать, а уж в нежном возрасте и подавно.
Из присутствующих только экзекутору, школьному сторожу было не до эмоций. Поднял рыдающего. На живот положил. Для чего-то левой рукой ему попу погладил. И, не сильно усердствуя, положенное количество раз, сколько не помню, красные следы оставляя, розгой отмерил, поднял несчастного, сам кальсоны и панталоны на него натянул и ушел по своим делам, не обернувшись.
— Понимаете, с какой целью я вас пригласил? — Спросил, на розги показывая. Тут я замялся, хотя с момента, как свечой вазу с розгами осветил, обо всем догадался. — Что же вы, сударь, молчите?
— Я не молчу, — глупей ответ было невозможно придумать.
— О чем же вы не молчите? — Съехидничал. Что на это ответишь? Я промолчал. — Предлагаю на выбор: или оценка, которую, несомненно, вы заслужили, или… — снова на розги свечой посветил.
Что выбрал, вы, господа-товарищи, догадались. Самому раздеться он не позволил. Не торопясь, нежное тело нежно лаская, полностью обнажил, долго ласково попку поглаживал, набухшее спереди онанируя и медленно яйца катая, уложил ничком на диван, под голову и под попочку подушечки подложив, и, сдавленным голосом попросив удары считать, стал розгой, силу ударов наращивая, по моей белой нежной попочке звонко свистеть.
Помню. Было больно. И было стыдно перед чужими глазами голым лежать. Но было и весело, радостно, снизу из ножен вышел, надувшись, раздвоенно обнажившись, и Иоаном-предтечей, пардон, появилась первая белая капля. Когда последний удар просвистел и он с дивана поднял меня, словно мешок, увидел я торчащую из расстегнутых панталон взбухшую гроздь, руками ее обхватил, но он не дал мне с ней порезвиться, а, обхватив губами, высосал из меня рвущееся наружу.
Это не все. Измученный экзекуцией и любовью, я обессилел, но он попросил — не мог отказать. Все повторилось. После каждого удара он жутко возбуждающе изгибался и призывно стонал, мою уставшую плоть вдохновляя. Теперь я его обнажал, укладывал, подушечки подкладывал, ласкал и стегал, поднимал и медленно, медово отсасывал. Так что под конец, когда извержение совершилось, мои губы были не красны, но белы совершенно.
После всего лежали рядом мы голыми, и он стихотворенье читал.
   
Вот четыре мальчугана
Подошли ко мне смеясь.
Вижу их, как из тумана,
И смущаясь, и стыдясь.

Очень быстро обнажили,
И в минуту на полу,
Не стесняясь, разложили, —
И уж розги здесь в углу.

Саша крепко держит руки,
Леша ноги захватил.
В ожиданье стыдной муки
Я дыханье затаил.

Петя слева, Миша справа
Стали с розгами в руках.
Начинается расправа,
Болью гонит стыд и страх.

Мне стерпеть не удается,
И сквозь резкий свист ветвей
Крик и рев мой раздается
Громче все и все звончей.

Нестерпима эта кара,
Но приходится сносить,
От удара до удара
О прощении молить.

Розги трепанные бросят, —
Полминуты лишь вздохну,
И уж новые заносят.
И опять молить начну.

Под его влиянием и я разразился стишками. Правда, дальше четырех строк в каждом дело у меня не пошло. Несколько для полноты картины я процитирую.

Пацан был прыток и в любви силен,
Лизал, сосал, словом, потел усердно,
В ответ во все места немилосердно
Блажил я, дикой страстью окрылен.

Пацан любовью пахнет, грозный блеск
Глаз за отказ бесстыже угрожает,
А за согласие всем телом угождает,
Как не подпасть под силы этой всплеск?

Ну, наконец, ныне и ты прозрел,
Одежду сбросил, для любви созрел,
Чтоб гроздь твоя зазря не перезрела,
Сок отсосу из грозди до предела.

Мы стали любовниками. Товарищами по розгам. Как бы потом друг друга не ублажали, орально или анально, с розог всегда начинали. Без этой прелюдии у нас ничего никогда не случалось. Дальнейший мой опыт свидетельствует: без них у меня получается плохо. Попадались партнеры, любившие, чтобы его, и предпочитавшие, чтобы они, редко такие, как я, любящие и ту роль, и другую, иногда случались без всякого продолжения получавшие от того, что секли, бурный оргазм.
Попутное замечание. Истый математик, учитель мой, увы, ныне покойный, любил собирать слова, относящиеся прямо ли, косвенно к обсуждаемой теме. Собирал, по полочкам лингвистическим, так скажем, в стихах своих точно раскладывал. Вот некоторые примеры, характерные, яркие.
Сечь, высечь, посечь, засечь. Драть, выдрать, отодрать, задрать. Пороть, выпороть, запороть. Стегать, выстегать, отстегать, постегать. Хлестать. Отхлестать. Дать розог, жареху. Задать деру, порку. Задницу высечь, выдрать, выпороть, выстегать. Прошколить розгами, заднего ума прибавить, посмотреть под рубашку, блох попугать. Спрыснуть. Угостить, накормить, попотчевать березовой кашей, лапшой. Дать розочек. Дать горячих. Задницу разрумянить, разрисовать, расписать. Взъерепенить. Поддать жару. Отжарить, жарить. Лупить.
Учитель мой не раз во всех пикантных подробностях рассказывал о том, как его самого и в юном, и в зрелом возрасте и дома, и в гимназии (тогда еще наказание розгами не было запрещено) секли, драли, пороли, заднего ума прибавляли, березовой кашею угощали, жарили и лупили. Повторять эти рассказы не смею. Во-первых, не умею. Во-вторых, к чему, когда он об этом сам рассказал.
Благодаря за внимание, позвольте в заключение, товарищи-господа, еще несколько строк процитировать.

Сгорала злость моя дотла
В кровавой ярости сеченья.
Была медлительна и зла
Вся эта пытка исправленья.

Наказывали на дворе.
Соседки из окна смотрели.
Смеясь, как в бешеной игре
Хлестали розги и свистели.

Их брат, веселый мальчуган,
Меня с товарищем пороли.
Держали двое. Как чурбан,
Лежал я и орал от боли.

Когда секут, сгорает стыд.
Хоть все в окрестности сбегитесь,
Но об одном лишь боль вопит:
— Простите! Сжальтесь! Заступитесь!