Звёздный путь валькирии Революции ч 12 Скитания

    
Предыдущая "Запах дыма" - http://proza.ru/2025/12/27/1538



                ЗВЁЗДНЫЙ ПУТЬ ВАЛЬКИРИИ РЕВОЛЮЦИИ. Ч.12



" Солнечное, но уже осеннее утро. Желтеют мои любимые каштаны под окном. А небо высокое, осенне-чистой синевы...Через два часа поезд увезёт нас из Берлина, из Германии. Гляжу из окна.

Прощаюсь не только с целой законченной полосой собственной жизни, но с чем-то большим. Более важным... С отрезком истории, с эпохой, которая отошла навеки... После войны (1914 г.) мир будет иным. Каким?... Гляжу вперёд, в будущее..."

Вряд ли Коллонтай представляла себе будущее таким, каким оно стало, когда писала эти строки, навсегда покидая Германию. В Россию путь ей был отрезан, европейские же страны тоже не желали принимать подданных вражеского для них государства России.

Оставался один путь - в нейтральную Данию, в Копенгаген.
"Я не люблю Копенгаген, его мокрую, нудную, тоскливую погоду, гаденькие, грязненькие дешёвые пансионы" - писала она в своём дневнике.

Однако оттуда ей удалось отправить сына Мишу, не без труда вызволенного из германского лагеря для несовершеннолетних детей эмигрантов, пароходом в Россию, и наладить письменный контакт с Лениным. Мысль о расколе русской демократии угнетала её. Она призывала Ленина к объединению, но пролетарский вождь оставался верен себе.

Он писал, что более всего боится огульного объединения, которое считал наиболее опасным для пролетариата. И призывал к гражданской войне пролетариата против буржуазии. "Пусть война, пусть гибель людей, разрушение жилищ и все прочие страдания, которые несут пушки, только бы открылся путь к власти... ради интересов пролетариата, само собой разумеется" - писал он в своих посланиях Коллонтай.

Александра Михайловна была в смятении: посоветоваться "в Богом забытой Дании" было не с кем. И она перебирается в Швецию.

Могла ли она тогда предположить, что эта страна на долгие послереволюционные годы станет для неё почти родной? В которой она прослужит не одно десятилетие дипломатом, являясь исполнительницей кремлёвской воли, прикрывавшей одно из крупнейших гнёзд советского шпионажа.

Стоит ли говорить, что в Стокгольме её привлекал не только покой и уют, не только возможность переписки с большевиками в России, но и нахождение там Шляпникова.

Когда его не было с нею, она тосковала и чувствовала себя одинокой. Когда он был рядом, то слишком быстро надоедал: ей казалось, что именно он мешает ей работать! Такова была её натура, противоречивая и мятущаяся.

Склоняясь всё больше к ленинцам, Коллонтай не могла не признавать того, о чём написала в одной из своих статей:

"Национальные чувства, которые подогреваются капиталистами...во всех странах мира при помощи церкви и печати, а также проповедуются в школах, в семье и обществе, имеют, по-видимому, более глубокие корни среди народа, чем представляли себе интернационалисты..."

Ленин не был в восторге от такой позиции Коллонтай, считая, что "это не по-марксистски, и с этим надо бороться".

Обращаясь в письмах к ней "дорогой друг", тут же с презрительностью писал в письмах к Зиновьеву, называя её Коллонтайшей, и утверждая, что она мешает Шляпникову "вести правильную работу".

Сам Шляпников был совсем иного мнения, понимая, как много в интеллектуальном и простом человеческом смысле дала ему близость с Коллонтай. Страдая оттого, что трещина между ними становится всё более глубокой.

Однако ни острота политической борьбы, ни бытовые невзгоды не мешали Коллонтай углубляться в саму себя, размышлять о правильности избранного пути, ошибках и неудачах.

"Сколько сил, энергии, нервов ушло на "любовь". Нужно ли это было?... Заняла полжизни, заполнила душу, полонила сердце, ум, мысли, требовала затраты сил... Зачем? Что дала? Что искала в ней?.. В области любовных переживаний всё испытала... Пёстрая жизнь. Красочный дом. А итог?" - записано в её дневнике.

До итогов, однако, было ещё далеко. Да и сама она ничуть не верила в то, что пора подводить какие-то итоги. Даже известие о смерти сестры Женечки Мравиной от скоротечной чахотки, прославленной в то время певицы, не выбило Коллонтай из привычного рабочего ритма.

Писала статью за статьёй, выступала на митингах и собраниях, благо, языки для неё не были преградой. О войне, о том, что никто не может стоять в сторонке, когда решается судьба человечества, что никакого нейтралитета не может быть в таких вопросах.

Но для Швеции нейтралитет был основой существования, а не только политики. И Коллонтай здесь нашла приют именно благодаря шведскому нейтралитету...

Ленин требовал от Коллонтай "пропаганды, ведущей к превращению войны в гражданскую войну", но она уклонялась от такой прямой пропаганды. Тем не менее шведы обвинили её в нарушении шведского нейтралитета  и в злоупотреблении гостеприимством.

Хотели выслать в Финляндию, то есть фактически в Россию, прямо в объятия полиции. Но после протеста влиятельных шведских друзей отправили обратно в Копенгаген с запрещением навсегда появляться в Швеции.

В Дании она вынуждена была вести закрытый образ жизни, поскольку находилась и там под пристальным вниманием полиции. Достаточно было самой невинной проверки полицейских, чтобы хозяева пансиона вежливо попросили освободить помещение.

Неприкаянность и страх побудили её вызвать Шляпникова из Стокгольма. Впрочем, он сам бы и без вызова примчался к ней. Отписываясь Ленину, Шляпников "сглаживал углы противоречий" между ним и Коллонтай. Об этом свидетельствует фраза из ответного письма Ленина:" От души рад, если товарищ Коллонтай стоит на наших позициях". Кто из них кого обманывал, и зачем, остаётся загадкой.

Вдвоём со Шляпниковым за бутылкой дешёвого вина встретили новый год, и Шляпников уехал опять в Стокгольм, где были отлаженные каналы связи с Россией.

Ленин, наставляя его, рекомендовал спрятаться в деревушке под Стокгольмом. Предлагал и Коллонтай туда вывезти инкогнито. Чем могло ей грозить это incognito, Ленина не интересовало: к жертвам революции он относился глубоко равнодушно. Хотя сам предпочитал не рисковать и находился в эти годы в Швейцарии.

В начале февраля Коллонтай, смешавшись с толпой на пароме, что перевозил пассажиров до Мальме, высадилась на запретный для неё шведский берег, где ждал её предупреждённый заранее Шляпников. Он довёз её в поезде до Гётеборга, сам вернулся в Стокгольм, а Коллонтай продолжила путь до Норвегии.

Уют норвежского пансиона под Осло навеял ей тоску по родительскому дому, по всему, что там её окружало. Здесь, в Хольменколлене, томясь по России и всюду подмечая сходство окружающего её пейзажа с пейзажем российским, писала пропагандистские статьи и брошюры, совершенно противоречащие её внутреннему настрою. Как будто это писалось совершенно разными людьми!

С одной стороны - привязанность к отечеству, с другой стороны, напрочь отрицание чувства родины у людей трудящихся:

"Какое такое ОТЕЧЕСТВО есть у рабочего, у всего неимущего люда?... Отечество есть у генерала, у помещика, у купца, у фабриканта,... Но что даёт "родина" рабочему (русскому, либо немцу, или французу)... Родина для неимущего люда не мать, а мачеха..."

Неужели она сама верила в то, что писала?




Продолжение ч.13 "Одиночество" - http://proza.ru/2026/01/05/1025