Записи для себя. Декабрь 2025

       Лион Фейхтвангер начинает свой замечательный роман «Гойя» небольшим историческим вступлением, набрасывает крупными мазками исторический фон: «Итак, на исходе восемнадцатого столетия Испания все еще была самой архаичной страной в Европе. Во внешнем виде городов, в одежде, в движениях жителей, даже в их лицах иноземцам чудилась какая-то странная окаменелость, какой-то отпечаток седой старины.
           А по ту сторону северных гор, отделенная от Испании только этими горами, лежала самая светлая, самая разумная страна в мире — Франция. И через горы вопреки всяким запретам проникали ее радость и оживление. Под застывшей поверхностью исподволь совершались перемены и в обитателях полуострова… По ту сторону Пиренеев французский народ обезглавил своего короля и прогнал господ». Фейхтвангеру прекрасно известно, что самую светлую в мире страну, Францию залили кровью якобинцы. Наиболее они отличились в Лионе. Лион — второй по значимости город Франции — в 1793 году поддержал федералистское восстание против якобинской диктатуры Парижа. Город был взят после осады, и Конвент постановил: «Лион восстал — Лиона больше нет». (Lyon fit la guerre ; la libert;, Lyon n’est plus). Это была не метафора, а программа уничтожения. Особо лютовали два совершенных негодяя: Фуше и Колло д’Эрбуа. Их цель была не просто наказать виновных, а терроризировать население, уничтожив саму возможность сопротивления. За несколько месяцев было казнено около 1 600–2 000 человек. Среди жертв — ремесленники, купцы, священники, женщины, старики. Вина часто формулировалась предельно абстрактно: «подозрителен», «недостаточно предан Республике», «буржуа». Кульминацией зверств были «Митральяды». От гильотины отказались. Гильотина оказалась слишком медленной, слишком «гуманной», слишком символичной (индивидуальная казнь). Заключённых (по 50–100 человек) выводили за город, на равнину Бротто. Их привязывали к столбам или сажали рядами. По ним стреляли из пушек, заряженных картечью. Выживших добивали штыками и саблями. Тела сбрасывали в общие ямы, иногда бросали в Рону. Фуше спокойно отметил: ничего, рыба в Роне будет жирнее» (фр. «Les poissons du Rh;ne seront plus gras»). Сентябрьская резня заключенных в Париже отличалась такими зверствами (здесь отметился Марат) , что внутренняя моя цензура не позволяет о них писать. О страшной смерти принцессы Ламбаль прочитаете сами (на ночь не советую).   
       Фейхтвангер был очень образованным человеком. Он все это прекрасно знал. Но прогрессивная оптика приросла к его глазам настолько, что иначе мыслить и писать он не мог. Ну, а как смотрят на Французскую Революцию современные историки? Шаткий консенсус таков: «Французская революция создала язык прав человека и одновременно практики массового истребления». Странное, неожиданное сочетание, не так ли?
***
         Поразителен синхронизм, параллелизм процессов, идущих в человеческом познании. Кажется, что физика и гуманитарное знание разбежались в противоположные углы интеллектуального ринга и встретиться им не дано. Но это очень поверхностный взгляд на вещи. В середине двадцатого века ключевой проблемой теоретической физики становится представление о квантовом контексте, квантовой контекстуальности: измерение в квантовой механике не может быть безболезненно извлечено из физического контекста проблемы. Важно, какие еще физические параметры измеряются параллельно с данным. Измерения одной и той же системы могут дать разные результаты в зависимости от других измерений, которые производятся в этой системе (Kochen–Specker theorem). Измерение – принципиально незамкнуто.
         Воистину изумительно, но симметричные процессы одновременно идут в философии лингвистики. Ключевым понятием лингвистики становится  контекстуальность. Слово не может быть безболезненно извлечено из контекста. Слово не может быть понято вне: предшествующих употреблений, предполагаемого ответа, культурного горизонта. У Деррида контекст принципиально незамкнут. У Леви-Стросса, Якобсона, Лотмана значение рождается ad marginem, на границе текстов. У Хайдеггера и Гадамера, понимание всегда уже исторично, нет «чистого» чтения, смысл — не то, что в тексте, а то, что возникает между текстом и традицией. Источник познания - един, сегодня требуются усилия, чтобы это разглядеть. Но эти усилия оправданы.
                ***
           В русском языке слово «ничего» звучит и чисто  фонетически ласково-успокаивающе. «Все ничего, все ничего…». Бисмарк обожал русское «ничего», и когда дела шли не блестяще, приговаривал «нитшево», «нитшево». Русское “ничего” доставляет самонужнейшую уверенность в том, что все как-то самой образуется. Английское nothing надежды не оставляет. Куда ближе never mind, но ведь never mind отнюдь не «ничто». А «ничего» по основному своему смыслу именно «ничто». Примиряющее всех и вся ничто.
                ***
         Вползание в нашу жизнь искусственного интеллекта - еще один рубеж массовизации общества, еще один этап восстания масс.  И шаг немаленький, не дюймовый. Теперь любая полуграмотная макака может написать музыку в стиле Баха, стихи в духе Бродского, картину в колорите Ван Гога и философское эссе в манере Канта. Значение мастерства, школы, стиля будет обнулено. Это процесс был запущен не вчера. «Современное искусство в значительной мере утратило характер дисциплины. Исчезла школа, исчезло подчинение форме, исчезла суровая выучка» (Й. Хейзинга). Кому ж теперь нужна суровая выучка? «Современный художник больше не повинуется внутренней необходимости формы, а лишь впечатлению, случаю, настроению.» (О. Шпенглер). Бог миловал Шпенглера и Хейзингу, они не дожили до AI и созданных им творений. Но вектор, заданный Французской Революцией, не менялся и не меняется: аристократов – на кол, даешь массовое общество, массовую культуру, массовую мораль. Все для всех. Искусственный интеллект на острие этого вектора. Это еще не вполне понято, но это именно так.
                ***
Современное постиндустриальное общество стоит перед новыми (впрочем, отчасти и знакомыми) вызовами. Их стоить перечислить:
1) Скукой. Современному человеку необходимо, чтобы его все время развлекали.
2) Утратой смыслов. Нам не ясно, зачем мы живем. Живем, чтобы жить.
3) Неумением ограничивать свои желания и потребности. Отсутствием самодисциплины и сознательного аскетизма. Нам хочется зацапать все, до чего дотягиваются руки. Нам мягко улыбается кадавр профессора Выбегалло. 
4) Тотальным разрушением концентрации внимания. Смартфон погубил концентрацию внимания.
5) Неумением выстраивать иерархию ценностей. Мелкие неприятности видятся глобальными катастрофами. Обратное тоже верно.
Совершенно нов в этом скорбном листе – смартфон. Все остальное было.
                ***
      Удивительна «Крейцерова Соната» Толстого. Алданов писал о том, что Толстой сознательно загоняет себя в неудобную, стеснительную повествовательную рамку: разговор в поезде.  И тот же Алданов заметил, что никто, никогда не читал эту повесть в два присеста. Оторваться невозможно, а это высшая похвала для писателя. В «Крейцеровой Сонате» Толстой обрушивается на секс и музыку, два нерационализируемых, необрамляемых порядком феномена. Толстой маниакально хотел рационализовать все. Он умудрился переписать Священное Писание, выкинув из него чудеса.  Заметим, что рационализация чего бы то ни было, начинается с его словесного оформления. Расколдовывание начинается с описания. А к музыке со словесным ломом не подберешься. Толстой мог описать все, а «Крейцерову» не мог. Объяснить и опростить "Крейцерову" не смог. Пришлось проклясть. И как Билам благословил.
                ***
Как это ни странно, с творчеством Дугина меня тридцать лет назад познакомил Александр Владимирович Воронель. Воронель изучал его внимательно и попросил сложить об Александре Гелиевиче суждение. Я читал добросовестно. Ну, во-первых, поразила сосредоточенная, свирепая ненависть Дугина к Декарту. Как начнет писать о Декарте, так философские табуретки, - в щепки. Ненависть к Декарту безошибочный признак философствующего мракобесия. Не философского – а философствующего словесного недержания. Во-вторых, сразу стало ясно, что дугинская велеречивая писанина вовсе никакого отношения к философии не имеет. В ней нет ни тени рефлексии или свободного развертывания мысли. А что же есть? Подведение читателя к заранее заготовленным выводам, что есть не философия, а система предвзятой аргументации. Достойно осмысления то, что развитой социализм подарил нам Мамардашвили, Пятигорского и Бибихина а чекистский капитализм, - Дугина.