В отцовском саду

(Из книги ОСЕННЕЕ ПРИЧАСТИЕ)

Старый отцовский сад. Сирень в цвету. Вроде всё здесь по-прежнему. Ещё целы, даже изрядно вымахали и почти накрывают собой всю одуванчиковую луговину посаженные лет пятьдесят назад штрифели и пепины. На солнечных прогалках заматерели, необъятно раскустились кипенно-белые и нежнейше-розовые пионы. Правда, измельчали. Ближе к дому, в палисаде, разгулялись, заполонив малейший подступ к окошкам «самоуправные» мамины кусты кремовых роз и жасмина --    махрового, с непоседливо снующими в нём от цветка к цветку блестяще-зелёными светлячками.
 Но многое и изменилось в этом дорогом, знакомом мне с ползункового детства уголке. К примеру, помнится: в прошлом, при маме, сквозь сад, от антоновки, что накрывает его входную калитку, до самой дальней, смотрящей через игинское поле на Ярочкин лес грушенки, на высоте двух метров натягивалась бельевая верёвка. И не проходило дня, ни в жару, ни в стужу, чтобы не трепыхались на ней пёстрые постирушки. Когда же их, подсохших, снимали,  можно было любоваться  рассевшимися там и тут по всей длине верёвки серенькими ласточками-прищепками. С уходом мамы разлетелись эти птички неведомо куда, потом за ненадобностью  пропала и сама «бельёвка».
Сократившись до отцовского треуха, со временем исчез и наш щедрый – чего только на нём не произрастало! – сотках о десяти огород. На сегодня грядка огурцов, десяток помидорин, да горстка зелени – вот и вся огородняя забота моего                старика. А бывало!.. С самой раным-ранней поры, как только проклюнется по  окрестным лощинам щавель, до самого Покрова, покуда не спровадят в погреб последние кадки с квашеной капустой и мочёной антоновкой, в кухне полыхала печка – варилось, солилось, мариновалось  --   одним словом, хлопоталось о том, чтобы безбедно пережить голодную зимнюю пору. И,  помнится, радением                заботных отца и мамы это удавалось.
Перевелись, разлетелись по чужим пасекам и наши пчёлы. Тулятся полуразваленные, изгнившие  колодины к ореховому плетню, заросшему сорным клёном да обнаглевшим без предела хмелем  --   больно глаза на них поднять. Хоть и докучали, бывало, до слёз их обитатели – ни тебе в дневную пору яблочко сорвать, ни бельё пересохшее с верёвки сдёрнуть,  --  а всё одно жаль: «скотинка-то родная». Правда, коли прицепится, так прицепится, ни за какие коврижки не отбиться! Полчаса будет зундеть, а всё одно допнётся: в лоб ли, в щёку, а то аккурат меж глаз пренепременно отметит. Теперь вот гуляй себе, хоть у самых летков, никто не жукает.
Всё меньше стрекоз, бабочек, и птиц… Разве по случайности великой завернёт какая. Хоть и дробная «насекомь», а и её не проведёшь – измельчали цветы и травы в умирающем саду. Нет в них былой радости, восхитительных живительных соков. Оттого и покинули его кормящиеся, бывало, здешними нектарами букашки.
Задичал и вишенник – дрозды и те носы от него воротят. Да и яблоки – не яблоки, так, мелюзга одна, прям-таки ранетки. А впору моего детства вёдрами, а то и вовсе мешками тащили знакомые из нашего сада первосортный фрукт, ягоду; с огорода – овощь всяческую. И себе хватало, и людям оставалось. Бери – не жалко!

И гости в былые времена в нашем  дому не  переводились. И свои, деревенские сватья, кумовья   --  а как иначе-то по-соседски?  --  и по выходным, глядишь, из города нет-нет то тётка, мамина сестра с дочерью прикатит, то отцовы родичи-племянники сподобятся. Для долгих посиделок на большое семейство и сколотил тогда-то отец в сиренях длиннющий тесовый стол, а вокруг него – лавки: мол, на вольном духу и потолковать с роднёй о житье-бытье, а то и пропустить одну-другую «свойской» только в радость.
Сирени хоть и потеряли цвет, из «заводских» махровых обернулись дикушками, но всё ещё цепляются за жизнь, всё ещё не сдаются, хорохорятся. А беседки той, отцовской, кой-то год и в помине нет. Ни лавок, ни широченного хлебосольного стола… Да и, к слову сказать, гости дорогу сюда позабыли. Но сколько Престолов в этих сиренях отпраздновано, сколько песен спето, сколько «Барынь» да «Цыганочек» отплясано! Сколько, уж если до конца сказывать, сливовицы выпито, холодцу гусиного съедено  --   так и не припомнить!
Отец ведь по ту пору гармонь из рук не выпускал. Без неё, без ливенки его, какая ж гулянка? Рядом с сиренями и трава не росла. Не успевала. Выбивали её, дробя своими каблучками игинские молодки так, что суглинок  твёрже асфальта становился.
Помню, кинется, бывало, в круг Валентина Михаилова да «с выходкой»,  как присолит частушкой  свой пляс  --  хоть святых выноси. Но незлобливо, эдак, шутя, да с подковыркой.
Собирался люд поглазеть на пляски на Пасху, на Маслену, опять же на Троицу. Гулянья эти объединяли чуть ли не всю деревню, удержаться от них мог разве что хромой – какая уж тут трава на подворье? – только пыль столбом. А на другой день всем гуртом за работу – на сенокос, в поле.
Боже ты мой! Куда всё подевалось!? В какие колокола надо ударить, чтобы собрать всех по обычному, не экстраординарному поводу, к примеру, не на похороны? Старики спровадились на погост, молодёжь разбрелась во все концы российские  --  не собрать уже, не созвать никаким калачом заманным в деревню. Расселись по городским квартирам, по собственным клетушкам, соседа по лестничной площадке покажи  --  не узнают. С работы – домой, из дома – на работу. И не сказать что бездельничают, нет, работают. Всё зарабатывают, зарабатывают… Выражаясь нынешним модным словцом, «крутятся».