Портрет в полный рост

Перейдя в десятый, последний в то время, класс школы, я вдруг вообразил себя художником. Вместо подготовки к экзаменам я накупил масляных красок, кистей, растворителя, рулон картона. Сделал мольберт. И дело пошло.
Из-под моей кисти, как горячие пирожки, стали выходить чудесные картинки — танцующие в хороводе мальчики и девочки, которые я отдавал работавшей в детском саду матери, а также всевозможные плоды неуёмной фантазии, нашедшей своё прибежище в искусстве.

Летний ветер нёс в окно запахи цветущего лета, из клуба напротив доносился, усиленный микрофоном, звук электрогитары, а я стоял, пригвождённый к мольберту, изображая из себя то Леонардо да Винчи, то Ван Гога.

Ко мне чуть не каждый день заглядывала соседская двенадцатилетняя девочка — Габриэль — и смотрела, как я «пишу». Радуясь появлению чудесной натурщицы, я тут же усаживал её на стул и заставлял мне позировать. Тогда она послушно сидела целых десять минут — то закинув ножку на ножку, то выпятив грудь и делая большие глаза.

Не знаю, сколько девчоночьих портретов я написал за лето — пятьдесят или все сто, — но каждый раз, закончив старый, снимал его и вешал новый, стремясь к совершенству.

— У тебя подходящий типаж, — цедил я, сжимая кисть в зубах и снова усаживая Габриэль на стул. — Надо только подправить недостатки на прежнем портрете.

Приходя на следующий день вновь, она первым делом рассматривала развешанные на стене мои новые шедевры.

Однажды в её отсутствие я изобразил пляж, палящее солнце и лежащего на жёлтом песке мальчугана. Лежал он голый, на животе, рядом с небрежно отброшенным велосипедом. За названием долго ходить не пришлось: «Белое солнце пустыни».

Габриэль картина, кажется, понравилась — и сюжет, и композиция, и пацан на первом плане. Смотрела она на него, чуть наклонив голову. Пацан с песка смотрел прямо на неё.

— А отчего он голый? — чуть неуверенно спрашивала девочка, рассматривая картину, солнце с которой, казалось, било прямо в глаза. — Это так нужно для искусства?

И, не дав мне ответить, начала насмешливо свистеть, не отрывая взгляда от картины.

— Садись, — говорю я Габриэль. — Вот на тот стул. Будешь позировать мне для портрета… куклы. У тебя типаж подходящий.

— Что-о-о?

— То есть, Снегурочки. Для детского сада. Как раз к Новому году успеем. Если поторопиться.

— К Новому году? — изумляясь, говорит девочка. — Сейчас ведь лето.

— Пойми, это же искусство. Например, «Явление Христа народу» писалось двадцать лет. И это теперь навсегда. Почти.

— Почему — почти? — напряжённым голосом спрашивает Габриэль.

— Ничто не вечно, — зажав кисть в зубах, цежу я.

— И мой портрет будет — «почти»? — начинает для вида капризничать девочка.

— Во всяком случае, его увидят потомки. Подожди, дай натянуть картон.

— А почему не холст? — нудит девочка и, пробуя свистнуть, оглядывается на «Белое солнце пустыни».

Усадив Габриэль напротив света из окна на стул, я поставил мольберт и принялся, щуря глаза и посвистывая, разглядывать её с ног до головы.

— А не нарисовать ли мне тебя полностью, — бормочу я. — В стиле Франсиско Гойи. Это будет шедевр необыкновенной силы.

Вспоминается учебник по рисованию, где говорится, что изображение человеческой фигуры начинать нужно с таза.

— Встань-ка на минуту. Повернись. Да… пожалуй, начнём с таза.

Габриэль встаёт.

— Нет, я хочу с глаз, — говорит она и подходит к мольберту. — Давай. Начинай.

Гляжу в её серые глаза. Замечаю, что они чуть подкрашены.

Когда это она успела? — думаю.

Постояв и поглядев на мою мазню, Габриэль отходит, снова садится. Ветер в окно колышет занавески и чуть треплет её волосы.

Через десять минут, зевнув и хрустя яблоком, она спрашивает, как продвигается дело.

Я продолжаю упорно накладывать мазок за мазком. Без грунтовки.

Габриэль задумчиво съедает все яблоки в вазе на столе и, взглянув на стену, уходит.

Без неё заканчиваю портрет по памяти.

— Портрет девушки в стиле позднего Франсиско Гойи, — говорю себе.

Вспоминаю из книг его позднюю живопись — невероятную живопись на стенах ушедшего в себя художника: раскрытые в крике рты, горящие глаза, мазки кистью — всё нетерпеливей…

— Да, это Гойя, — шепчу. Надменно и самодовольно.

Габриэль глядит на меня с мольберта откровенно насмешливо, словно порываясь что-то сказать или даже крикнуть.

Наступает день пришествия.

Войдя, девочка смотрит на стену. Все картины, кроме той, где она сидит на стуле, исчезли. Габриэль глядит, словно не веря своим глазам.

— А где… где всё? Где картины? Где «Белое солнце пустыни»? — спрашивает она неприлично громко.

Себя на стене она словно не видит.

— А… это? Это — там.

— Где — там?!

— В печке. Наброски. Уже сгорели.

Я небрежно махнул рукой.

Тут Габриэль прыгает к стене, сдирает свой портрет и кричит:

— И меня туда же! Раз так!

Видя взорвавшуюся вихрем Габриэль, я вдруг становлюсь к портрету и к картинам равнодушным.

Передо мной — живая, восхитительная девочка.

— Ну давай его мне! Давай! — говорю.

Она вдруг передумала.

Мы тянем мой шедевр друг у друга.

— Нет, отдай! Это я! — кричит она.

Картон угрожающе натягивается.

Габриэль не уступает.

Интересно, что она в нём нашла? — думаю, упираясь.

Раздаётся душераздирающий треск.

Картон рвётся на две почти одинаковые половинки.

Я, прищурясь, гляжу на них. Потом — на Габриэль.

Как она хороша сегодня. Глаза снова подкрашены.

— Садись! Буду тебя писать заново!

Она послушно садится, закидывает ножку на ножку, широко раскрывает подкрашенные глазки.

Мы оба смеёмся.