Бакенщик

Познакомился я с ним, в то раннее утро, когда ловил удочкой на берегу Иртыша.
— Доброе утро, рыбачек! — по голосу с хрипотцой я понял, что там наверху стоит уже немолодой человек.
— Здорово, дядь! — ответил я на его приветствие.
Общение между рыбаками обычно проходит по-простому, без всякого чванства, «на ты». Подобно индейцам русской Америки (Аляски), которые при этом относятся к старшим по возрасту с величайшим почтением и уважением, как к вождям. На это обратили внимание прибывшие на Аляску русские учёные при изучении их языка.
Обернувшись на голос, я увидел его, стоявшего на бугре: высокого в тёмном плаще.
Ещё только начинало светать, и лица его я разглядеть не мог. Спустя несколько секунд брызнул луч света, который ярко осветил его силуэт. То было столь красочно, что в моём воображении он представился древним монахом из какого-то далёкого монастыря.
Он спустился вниз, стало уже светло, и я разглядел его загорелое, с глубокими морщинами овальное лицо. Огрубевшие, но правильные черты его сохранили печать былой мужской красоты. Живые карие глаза светились теплом, но смотрели с какой-то внутренней настороженностью, присущей людям замкнутого характера. С такими  людьми можно говорить на любую тему, но упаси Бог коснуться чего-то личного. Он просто прекратит с вами общение, и это в лучшем случае.
Как говорил мой приятель, однокурсник: «У каждого из нас есть свои «задолбы», а без них человек, как без эмоций и юмора, был бы просто скучным и неинтересным».
— На что ловишь? — спросил он.
— На дождевого червяка.
— Ну и как?
— Клюёт, но мелочь, с палец. Отпускаю…
— Скоро как дыни продавать будут, ты попробуй на неё, отменно ловится!
— Спасибо за совет, обязательно попробую!
— Сам-то где? Работаешь или учишься?
— Учусь!
— Значит — студент!
— А ты, дед, чего-то рыбак, да без удочки?
— Нет, я бакенщик, утренний обход выполняю. Да, вот тебя заметил. А вообще –то я рыбачу. Но больше предпочитаю верчением.
Так мы с ним и познакомились. Каждый раз при встрече он приветствовал меня словами: «Доброе утро, студент!», а я ему в ответ: «Здравствуй, дед!». За всё время мы виделись всего несколько раз. Последняя наша встреча была, когда я, закончив институт с дипломом ветеринара в кармане, собирался домой в Джамбул. Но не мог я уехать, не попрощавшись с этим дедом и с Иртышем, ставшим мне близким.
Было ещё темно, и бакенщик, как всегда, совершая свой утренний обход, увидев меня с удочкой, спустился вниз к берегу.
— Ну что, рыбачок? — спросил он.
— Пока ничего, пришёл только!
Мы поздоровались.
— Давно тебя, студент, не видел!
— Так, учился, диплом защищал. Теперь я не студент, а ветеринарный врач!
Дед улыбнулся.
— Поздравляю тебя от всей души, желаю тебе, доктор Айболит, успешно лечить животных и всех благ в твоей благородной профессии!
— Спасибо большое за добрые пожелания!
— Я сегодня закидушку буду ставить. Если хочешь порыбачить со мной, студент, тьфу, доктор, — дед улыбнулся, — то пойдём! А что вытащим, пополам разделим!
— Я за!
— Только у моей закидушки грузило лёгкое, течение срывает, надо что-то потяжелее. Тебе бы надо сходить сейчас прямо по тропе к колхозному полю, там, возле проселочной дороги, стоит старый комбайн. Рядом с ним валяются всякие ржавые запчасти и колёса. Возьми для груза одну подходящую шестерёнку и назад иди. А я к себе схожу и закидушку принесу.
— Лады! — сказал я и, смотав удочку и передав её деду, спешно пошёл по тропинке в сторону колхозных полей.
Старый комбайн в поле я увидел издалека. Подойдя ближе, я посмотрел с грустью на него— труженика, небрежно кем-то брошенного. Рядом в траве валялись его проржавевшие запчасти и колёса. Не зная точно, каким весом должно быть грузило, я выбрал шестерёнку на своё усмотрение и отправился назад.
Бакенщик шёл по тропе ко мне навстречу.
— Я высмотрел  хорошее место, тут недалеко, идём! — сказал он.
Мы свернули с тропинки и пошли через заросли ивняка. Вскоре вышли к берегу. Дед покосился на шестерёнку в моих руках и недовольно спросил:
— Ты какого лешего такую дуру припер?
— Да я так на глазок… А что, тяжёлая?
— Конечно! Хорошо, что хотя бы колесо не приволок! — смеясь, сказал он. — Тебе с этим грузом заплывать придётся!
— Да ладно, дед, я отлично плаваю!
— Ну, смотри, тебе виднее!
Наши закидушки, которые мне были знакомы с детства, выглядели иначе, пятиметровые, не больше, а у деда - метров 15, если не больше. Дед разложил закидушку и мы стали цеплять на крючки червяков. Затем он заменил на конце закидушки своё грузило на шестерёнку, прикрепив на конце алюминиевую проволоку, сделав ее петлей.
— Ну-ка, студент, тьфу ты, прости, доктор, набрось-ка петлю на плечо, и посмотри, - она должна свободно свисать с грузом, чтобы, когда доплывёшь, легко смог его сбросить.
Накинув петлю на плечо, и убедившись, что она свободно свисает с грузом я сказал:
— Нормально!
Быстро раздевшись, и набросив петлю на плечо, я пошёл в воду. Дед сказал:
— Заходи выше, и наискосок плыви, тебя сносить будет!
— Я понял, дед!
Я зашёл на глубину, груз стал тянуть вниз, и петля начала спадать с плеча. Я решил, что плыть так будет неудобно, и, забросив петлю через голову, сдвинул груз на спину, а уже потом поплыл. Плыть так стало намного легче.
Тут я услышал крик деда:
— Остановись, ты снять её не сможешь! Утонешь!
Но я уже плыл, груз на спине не мешал, вскоре шнур натянулся, и дед скомандовал:
— Бросай!
Одной рукой я попытался стащить с себя петлю, а другой и ногами держался на плаву. Но не тут-то было: проклятая шестерёнка тянула вниз, проволочная петля впивалась в тело, и я никак не мог её схватить одной рукой. Тогда, набрав воздух, я пошёл ко дну, думая, что там двумя руками смогу снять петлю. Но бакенщик выбрал глубокое место, и до дна я не успел дотянуться, меня унесло течение в сторону, ничего не получилось. Вынырнув, я набрал воздух и вновь погрузился… И опять впустую. Так я погружался и выныривал несколько раз, но с каждым разом груз становился всё тяжелее. Все мои попытки снять груз не давали успеха. Из последнего погружения я вынырнул с большим трудом и увидел встревоженное лицо бакенщика.
— Хватит нырять, бултыхаться! Просто держись, сынок, на воде. И ничего не делай.
 Я закидушкой тащить тебя буду назад, шнурок выдержать должен.
Дед, увидев моё состояние, только усмехнулся, но доплыв до берега, я с облегчением отряхнувшись вышел из воды. 
— Ну рыбак ты хренов, дал мне нервотрепку, — сказал он с улыбкой.
— Я уж не знал, что делать! Спасибо тебе, дед!
— Да ладно, не стоит! Мы, рыбаки, своих в беде не бросаем. А ты, везучий, парень! Шнур-то у закидушки моей давнишний, и я уж опасался, выдержит ли… Оборвался бы шнурок и ты топориком ко дну пошел. Тогда бы точно не вытащил. И утоп бы, доктор, так и не успев загубить,  вылечить ни одной животины…
Мы посмеялись, и я, вспомнив, рассказал ему случай, произошедший с моей мамой, когда она была ещё маленькой.
Она, будучи пятилетней девочкой, купалась на деревенском пруду с другими детьми и с братом Тимкой, которому было уже восемь лет. Он, купаясь с мальчишками, наблюдал за младшей сестрёнкой. В это время рядом с ними плескалась местная слабоумная, глухонемая девушка, которая физически была очень сильной и доброй, но с разумом трехлетнего ребёнка. Она с восторгом подбрасывала детей в воздух, и они громко смеялись при этом. Мама купаясь оказалась рядом с ней, и вдруг, непонятно почему, эта девушка накрыла маму своей  рубахой, опустив под воду. Тима, заигравший с друзьями, на несколько секунд потерял ее из виду. Но вспомнив про сестренку, нигде на пруду ее не видел. И тут в ужасе он заметил, что ненормальная с улыбкой держит кого-то под водой. Испуганный Тима бросился на нее, схватив за волосы и истошным криком закричал ей в ухо. В это время рядом какой-то мужик поил коня, и, услышав крики, побежал в воду, и спас маму. Она не успела сильно нахлебаться, и мужик быстро привёл её в чувства. После этого, когда они шли домой, Тимка тихо ей сказал:
— Дома смотри, ничего не говори, а то отец меня выпорет, за то, что я не досмотрел!
Придя домой, они тихо проскользнули в свою детскую. Но родители уже все знали – в селе новости пролетают быстро. За ужином отец Тиму похвалил: «Молодец! Мужиком растешь! – а маму, погладив по голове и поцеловав сказал:
— Сегодня, доченька, ты чуть геройски не утонула под рубахой сельской дурочки! Ты уже большая, тебе пять лет, и больше никогда не купайся с ней рядом!
Дед рассмеялся, а я добавил:
— Вот и я сегодня чуть не утонул «геройски» по своей глупости в трёх шагах от берега!
— Ну не в трёх, а в пятнадцати, — поправил он меня. — Ты, рыбачок, по характеру торопыга и невнимательный. Исправляй свой недостаток, иначе в жизни может случиться беда.
— Ты прав, дед, буду исправляться! — ответил я.
Дед улыбнулся:
— Я тебе верю, ты на грабли больше трёх раз не наступишь!
— Нет-нет, мне и одного хватило.
Мы осмотрели заново закидушку, проверили крючки и наживку. Я снова надев на левое плечо петлю с грузом, зашёл в воду и поплыл. На этот раз всё прошло без происшествий. Доплыв до места, я легко сбросил с плеча груз и поплыл назад.
Утром следующего дня мы вытаскивали закидушку. Среди неподвижно висящих рыб попадались и бойкие, ещё живые, которые, оказавшись над водой, яростно дергались, трепыхались, ярко сверкая перламутровым блеском чешуи на солнце. Для рыбака это самые счастливые мгновения.
— Отличный улов, дед! — сказал я.
— Да так… средненький, — поправил он меня. — Видишь, сколько крючков пустых, рыбка червячка съела и уплыла. Но нам с тобой и этого достаточно. Всё в меру.
Мы быстро сняли рыбу с крючков. Бакенщик поделил её на две равные части.
— Выбирай любую, — сказал он, улыбаясь.
— Мне, дедок, не надо столько. Куда мне? — сказал я.
— Да ты рыбак не жадный, я смотрю, и мне это нравится! Сейчас пойдём ко мне домой, я тебе дам рыбы своего копчения, в дороге поешь, и домой останется.
— Спасибо, дед, родителям хороший гостинец будет!
Солнце начинало припекать, и бакенщик сказал:
— Ух! Духотища какая! А ну-ка, я быстренько окунусь!
Он скинул одежду и, по-молодецки, прыгнул с коряги, поплыл. Выйдя на мелководье, он помылся и, стал вытираться рубахой, я с удивлением и восхищением посмотрел на его крепкую и подтянутую не по возрасту фигуру. На нём все мышцы так и играли.
— Ну и здоровый же ты, дед! — сказал я, обалдело глядя на него.
— Нет, рыбак, — сказал он с грустью, — я не здоров, у меня больное сердце! Много лет назад я действительно имел здоровье, дай Бог каждому. Но однажды мне пришлось пережить жуткое мгновение, после которого сердце стало покалывать. Я офицер царской армии, прошел всю Первую мировую, награды были, и закончил ее в звании полковника… Но это случилось со мной после войны, гораздо позже.  Да что-то я заболтался. Пойдём домой, а то рыба протухнет.
Мы пришли к деду. На возвышенности у берега Иртыша стоял небольшой деревянный дом. Рядом находились крупный сарай и несколько других хозпостроек. По большому чистому двору важно разгуливали индюки, а возле плетёной изгороди громко кудахтала курица с цыплятами. Под навесом стояла летняя печка с круглым столом и скамейками. За плетнём был хорошо виден ухоженный огород с ровными грядками. Дальше, ближе к лесу, стояло с десяток ульев.
— Вот, смотри, рыбачок, моё хозяйство. Оно хоть и небольшое, но нам с женой хватает. Она даже приторговывает. Вот сегодня тоже, чуть ни заря, ушла на рынок. Хозяйка у меня страсть как любит уху. Сейчас сварим и как придёт, будет рада. А сначала, мы с тобой давай сначала нажарим рыбки.
Я растапливал печь под навесом, а бакенщик на столике разделывал рыбу. Подбрасывая в огонь хворост, я думал, как начать разговор с этим скрытным человеком. Вроде меня и домой пригласил, стали ближе. Любопытство моё взяло верх, и я его спросил:
— Расскажи, дед, что тогда в жизни с тобой жуткое такое произошло?
Он посмотрел на меня настороженным пристальным взглядом, и вытирая лоб сказал:
— Мое прошлое я держу при себе. Ты, рыбак уезжаешь и мы с тобой, как те два пассажира-незнакомца, оказавшихся в одном купе дальнего следования. Которые, разговорились по душам, заранее зная, что больше никогда не встретятся.
Дед начал свой рассказ.
— По молодости, еще до Революции, на гражданке  я работал инженером железнодорожных мостов. Всё было как у всех — жизнь, работа, первая любовь. Но в 14-м году началась Первая мировая война. Россия в той жесточайшей войне потеряла около двух миллионов солдат и офицеров, а раненых и покалеченных вернулось больше пяти миллионов. В 17-м году война закончилась, так же бессмысленно и глупо, как и началась. А затем, - Революция… в ней я потерял всех: родных, близких друзей. Кто-то погиб, кто-то эмигрировал. Семьёй я так и не обзавёлся, хотя была невеста. Она уехала во Францию, и мы больше никогда не встретились.
Я остался в России, меня уговаривали уехать. Мне опротивела война. И я не стал ни белым ни красным. Страна нуждалась в специалистах, и я пришёл с предложением работать на своей гражданской профессии. Мое дворянское происхождение не мешало мне видеть, что идеи коммунизма в целом правильные — жить без рабства и насилия, и так далее. Но в одном я был категорически против: мне не нравилось это ярое безбожие, так как воспитывался я в верующей православной семье.
Я познакомился с молодой учительницей, из хорошей семьи. Мы поженились. Были счастливы, часто вечерами планировали наше будущее, строили свои мечты о новой жизни. Но потом пошли репрессии. В тридцать седьмом году разыгралась массовая вакханалия: аресты, доносы, поиски врагов народа. Я понимал, что за мной рано или поздно придут. Аресты проводились обычно в 12 часов ночи — бесшумно приезжал воронок, чтобы никого не разбудить. Но никто и не спал, вслушиваясь в гул мотора. Все ждали стук в свою дверь.
За шутки и анекдоты многие были арестованы, но в народе анекдоты оставались и вот один из них: «Приятели сидят пьют пиво напротив большого окна и один другого спрашивает: Василь, ты не слышал? Мишку как врага народа недавно расстреляли?
- Да ты что болтаешь, вон он сюда к нам идет!
- Тише, тише. Он об этом еще не знает!
Моя жена все видела все происходящее и за меня очень переживала, молча. Мы тогда ждали ребенка и я старался ее не волновать, но однажды, когда мы остались вдвоем я ей сказал:
— Пойми меня правильно, родная, мой арест неизбежен. Ты молодая и тебе надо жить. Рано или поздно меня заберут. Будь к этому готова. Успокойся! Когда меня арестуют, ты должна официально отказаться от меня, как от «врага народа». Это единственный способ защитить себя и нашего будущего ребёнка. Иначе тебя отправят на высылку. Я боюсь за тебя. Ты хрупкая. Не выдержишь.
Жена плакала. Я пытался её успокоить.
— Не переживай, всё это когда-нибудь пройдёт, и я обязательно вернусь. Время работает на нас. Я всё сделаю, чтобы ты не пострадала.
Шли дни, меня не трогали. Видимо, моя ценная специальность и добросовестный труд каким-то образом повлияли на это. И мы продолжали жить, отгоняя тревогу. У подруги жены был День рождения, и мы  в тот вечер отлично погуляли: веселились, танцевали, распевали песни. А вернувшись домой на веселее,  уставшие, завалились спать и тут же заснули как провалились.  Проснулись от громкого стука в дверь, видно долго стучали чекисты и озверели. Меня наскоро одетого уводили, жена бросилась на шею с криками: «Нет, не отпущу!»
- Прекратите истерику, гражданка!  - сказал офицер и солдаты грубо оттолкнули ее в сторону.
Я запомнил ее бледное заплаканное лицо, и испуганно раскрытые и полные отчаяния глаза.  Не буду тебе рыбачок рассказывать, как  проходили допрос и следствие, меня приговорили по 58-ой к высшей мере через расстрел. Приговоренных, нас всех, привезли в старую крепость и разместили в угловой башне. 
В камере было тесно, через маленькое окно, за решеткой просматривался двор крепости. Именно там приводили приговор в исполнение.
С нашего окна мы видели весь процесс смертной казни.
 Выводили из нашей камеры по пять человек, два три раза в день в обширный двор крепости. Последняя пятерка закапывала предыдущих, засыпали вровень с землей и утаптывали, посыпая сухой землей сверху, чтобы место не было видно.
Затем рыли для себя.  Солдатами командовал совсем еще молодой сержантик, с кудрявым чубчиком, в начищенных до блеска сапогах. Он вел себя как на параде. На всю жизнь запомнил я его белоснежный платок, он им взмахивал, давая команду стрелять. Вынимая его из кармана, поднимал вверх, улыбаясь, поворачиваясь к нам, кричал: «Гтовьс, Огонь!»
В камере нас не убывало, пополнение привозили постоянно. Каждый в страхе ждал своей очереди.
Настал и мой черед. Нас вывели второй пятеркой. Первые казненные, двое упали в яму, а трое лежали у края. Нам приказали их сбросить туда и самим выстроиться в ряд поближу к краю. Сержант отлучился, видимо, по нужде, а солдаты перекуривали, тихо беседуя между собой о чем-то обыденном. Мы же, оцепенев, стояли у края своей могилы. Из двери вышел сержант и спешной походкой подошел к солдатам: «Гтовьс!»
Вынул из кармана платок, и рисуясь, подняв руку, он повернулся к окну, как всегда,  садитстки улыбаясь.
В эти секунды, из дверей крепости выбежал дежурный: Стой! Двоих на красную (10 лет). Сержант сплюнул и злобно прорычал: «Не мог на пару секунд задержаться! Говори кого?»
Назвали мою фамилию и рядом стоящего мужичка деревенского вида. Нам приказали отойти в сторону, а я двинуться не мог, весь одеревенел. С трудом пересиливая себя, сделал несколько шагов вбок. Смотрю на мужичка, а он бедолага, качается на месте и не может идти. Два солдата отшвырнули его ко мне. А дальше была команда «Огонь». Страшные были годы! – сказал он, вглядываясь в горизонт. – «На фронте я не раз бывал от нее.. Но там у края, той братской и безымянной могилы, - совсем другое, словами и не пересказать…» Дед опустил голову, и как-то согнувшись, он молча разделывал рыбу.  Я почувствовал в эти минуты, как горько было ему, и как она тяжко всполыхнула его душу. Я потрясенный молчал, не зная, что и сказать. История бакенщика была настоящей трагедией, которой не поверишь, если не услышишь из первых уст. И все это прошло через его сердце. Пережив, он остался, однако, человеком, с крепким духом, несмотря на боль и потери.
Вот так, рыбачок, я тогда пережил свою смерть. Те секунды кривляния сержанта перед окном обреченных спасли мне жизнь. Сам-то я эти жуткие мгновения выдержал, а вот сердце стало покалывать. Ну а дальше 10 лет каторги от звонка до звонка, в Сибири валил лес. Много пришлось хлебнуть и в мороз, в снегу по колено, а из еды – баланда с вонючей капустой, как выжил сам не знаю.  Много леса мы тогда повалили. А сколько было повалено душ заключенных,  никто и не считал. Все Сибирские лагеря там на костях человеческих.
-Скажи дед, как сложилась судьба твоей жены и ребенка?
- По моему запросу сообщили, что она умерла от простуды в пути по дороге на высылку. Ее сняли с поезда на промежуточной станции, место захоронения неизвестно.
Помолчав, он добавил: «Не послушалась меня она тогда, не смогла написать отказ от мужа - «врага народа». Со второй моей женой, встретился здесь, после освобождения. Славная, добрая женщина! Ну, хватит о грустном. Ты стихи любишь?
- Да. Ну не так чтобы взахлеб…
- Ты Сергея Есенина читал?
- Нет, его почему-то сейчас не печатают…
- А жаль, - сказал дед, - ведь он гениальный поэт!
Дед  стал читать его стихотворение задушевным тихим голосом:
Когда-то у той вон калитки
 Мне было шестнадцать лет,
 И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: "Нет!"
Далекие, милые были.
 Тот образ во мне не угас...
 Мы все в эти годы любили,
Но мало любили нас.

 В школе я тоже однажды влюбился в старшеклассницу , из другой школы.
Она красивая девушка, меня мальчишку не замечала… Однажды я заловил ее возле школы.
- Здравствуй Валя!
- Здравствуй, незнакомец! – ответила она с удивлением и иронией в голосе.
- Ты не слышала, кино «Тарзан» в кинотеатре идет?
- Да и что?
- Я вот два билета купил! Составишь мне компанию?
Она рассмеялась.
- Тебя, мальчик, в пионеры сколько дней назад приняли? Отвали, пацан!
Меня это сильно задело за живое и я, порывшись в папиной библиотеке, написал ей письмо стихом  Генриха Гейне:

Равнодушие и вялость у тебя давно в чести,
А любовь моя мечтала по горам тебя везти,
Гладкий путь тебе был нужен, и ведь ты его нашла,
Видел я под ручку с мужем, ты беременная шла.

Позже, она встретив меня на улице, обозвала нехорошими словами…

Бакенщик рассмеялся и сказал:
«Лихо ты ее пацан в декрет отправил!»
Дед сходил и принес из подвала кувшин медовухи и разлил в наши кружки.
«Отведай, рыбачок, по старому рецепту сделал!»
Медовуха оказалась отменной – приятной на вкус и прохладной.

Мы ели с аппетитом жареную рыбу, запивая медовухой. Потом пили чай с душистым медом и рассказывали разные анекдоты и веселые истории.
 Говорили о разном: анекдоты и разные веселые случаи. Я вспомнил как один студент: «На молочной ферме, лечил мастит у коровы и записал: «Дал указания, делать массаж вымени, доярке три раза в день снизу вверх». Профессор его спросил: «Я не понял ты кому массаж рекомендовал делать доярке или корове?»
Бакенщик рассмеялся, я продолжил: «Однажды пьяный ветфельшер заполнял акт на колхозное списание: «Бычок выскочил на лужайку. Долго прыгал. Бегал и резвился. Затем, ударившись о бетонную кормушку упал и сдох! Диагноз – умер от радости».
Дед улыбаясь сказал: «У нас в армии тоже своих случаев хватало: «Молодой офицер вызвал к себе денщика провинившегося и злобно сказал:  И откуда же ты Федор, дурень такой, на мою голову достался?
  - Да вот Ваше благородие, умные всех умных разобрали, а я уж Вам достался! – Пошел вон, мерзавец!» Одного поручика, большого гуляку, часто привозили на карете домой бесчувственно пьяного. А утром, проснувшись, он видел возле койки чисто выглаженный мундир и вычищенные до блеска сапоги. Но, однажды, его привезли на карете грязного и пьяного вдрызг. Деньщик дотащил его до койки, и уложил спать. А утром, как всегда, он увидел свой чистый мундир и с блеском вычищенные сапоги. Поручику стало стыдно и оправдываясь перед денщиком, он ему сказал: «Ты знаешь, Матвей, я вчера с приятелем второго гусарского полка, крепко выпил. Я-то еще ладно, но он напился как свинья. И на прощание обнимая, и облевал мне весь мундир. Ты уж извини, Матвей, что так случилось, и пришлось тебе всю ночь потрудиться!»
- Да не стоит, я уж привык! Но знаете, Ваше благородие, Ваш приятель – гусар, и вправду, настоящая свинья, он не только вас облевал, но и об@@с… нагадил вам в штаны!»
Мы смеялись, продолжая беседу о разных вещах, о рыбалке, о жизни. Дед продолжил: «Сидит мужик на берегу с удочкой, рядом тоже рыбаки, да одну за одной тащут, а у мужичка ни одной поклевки. Уж полчаса сидит, а поплавок ни на миг не дернулся. Ну, рыбак, Господу взмолился: «Дай мне Господи , рыбку хоть какую поймать! Я тебе самую большую свечку поставлю в Церкви!»  Тут поплавок внезапно дернулся, рыбак тащит к берегу огромную щуку, вытаскивает ее наверх и думает: «А толстая-то дорого стоит, и маленькая сойдет!» Щука срывается и в воду!  А рыбак в отчаянии: «Господи, я же пошутил!»
- Как звать-то тебя, доктор Айболит?
- Гаррик!
- Приятно было познакомиться с тобой!
- А Вас как величать?
Бакенщик засмеялся. «А чего ты вдруг «завыкал»? Мы же с тобой – рыбаки! И ни к чему тебе мои инициалы… Останусь пускай дедом бакенщиком с реки Иртыша.
Когда я собрался уходить, он дал мне в плетеной корзине копчёной рыбы.
— Это тебе, — сказал он. — Чтобы дорога была сытой, ну и будешь помнить простого бакенщика, бывшего офицера царской армии.   
Мы тепло распрощались.
В Семипалатинске с тех пор я больше никогда не был.
Памяти деду-бакенщику я посвятил эти строки:
Три Ангела Светлых тебя берегли,
В дороге на жизненной грани,
То Вера с Надеждой на лучшие дни,
С Любовью тебя поддержали…