Человек, который перестал читать правильно

Мне всегда казалось немного странным, что в нашем городе нет книжных магазинов.
Библиотека — есть.
Архив — есть.
Министерство Литературного Планирования — тем более есть, занимает целый квартал.
Но просто зайти и купить книгу, любую, ту, которую захотелось, — такого права у нас никогда не было. И не потому, что книги запрещены. Напротив, у нас о книгах говорят с уважением, почти с нежностью. Литература — «главный инструмент гармонизации личности». Так это называется в официальных документах.
Просто книгой у нас нельзя пользоваться самовольно.
Как огнём.
Или как оружием.

Моё место работы называлось сухо:
Центр Составления Наративных Последовательностей, отдел Юности.
Если говорить проще — все вместе мы занимались тем, что подбирали детям первые сто рассказов в их жизни. Именно я подбирал первые десять.
Не первые книги, это слишком грубо. Именно рассказы. Короткие, точные, просчитанные до последней детали. Своего рода инъекции смысла.
Официально всё выглядело очень гуманно:
исследования показали, что первые пятнадцать лет — это окно настройки психики; что хаотичное чтение травмирует, а системное — гармонизирует; что осторожный подбор сюжетов может предотвратить будущие отклонения, преступления, одиночество, фанатизм, депрессию… Список был длинным, убедительным и, честно говоря, очень успокаивающим. Нам нравилось думать, что мы делаем людей счастливее.
Я сидел за своим терминалом, пил слабый остывший  чай, смотрел на очередное досье. На экране — ребёнок К-412/М, десять лет, тихий, склонен к излишней саморефлексии, родители — эмоционально дистанцированные, но социально устойчивые.
Система предлагала стандартный набор:
Рассказ о мальчике, который боится темноты, но находит друга.
Рассказ о девочке, которая не умеет проигрывать, но учится  как стать лучше.
Рассказ о том, как важно делиться.

И так далее, всё предсказуемо, всё выверено.
Я провёл пальцем по списку, как будто мог на ощупь почувствовать конструкцию будущей личности. Человек как последовательность сюжетов.
Десять коротких историй, в правильно порядке, в нужное время  — и никакого хаоса в душе.
Иногда мне хотелось спросить:
а кто писал истории для тех, кто составлял эти последовательности?
Но такие вопросы считались не продуктивными.
А мы всё-таки были людьми продуктивными. Гармоничными.
Правильно запрограммированными.

Иногда ночью я просыпался от странного ощущения: как будто в моей собственной голове кто-то переворачивает страницы.
В детстве мне, разумеется, тоже составляли Наративную Последовательность.
Я знал это, хотя не помнил конкретных рассказов — правилами не рекомендовали давать детям полный доступ к списку. Даже взрослым — не всем.
Но… всё-таки я помнил один текст. Слишком ясно, слишком точно.
Там был человек, который однажды понял, что все важные решения в его жизни приняты не им. Не родителями, не государством, не богом. Книгами.
Он пытался вспоминать, где именно прочитал ту или иную мысль, тот или иной способ реагировать на мир — и постоянно упирался в пустоту. Как будто сама память была аккуратно подредактирована.
Рассказ кончался странно.
Герой, не выдержав, начал выбирать книги случайно — хаотично, против рекомендаций. И с ним что-то произошло. Что именно — не было сказано.
Я тогда страшно испугался.
И почему-то был уверен, что этот рассказ был одним из моих десяти.
Позже, когда получил доступ к неполной копии собственной  наративной последовательности, я не нашёл его в списке. Официально этой истории не существовало.

Однажды вечером, уже почти в конце смены,  меня вызвал к себе куратор.
Он был из тех людей, которые умеют не привлекать к себе внимания, даже если на них возложена ответственность за целый город. Незаметное лицо, аккуратный голос, идеальная вежливость.
— У нас есть нестандартный случай, — сказал он, присаживаясь на край стола, будто разговаривал не с сотрудником, а со старым знакомым. — Ребёнок С-199/Ж. Двенадцать лет. Нет стабильного профиля.
— В каком смысле — нет? — спросил я. — Пустой?
— Слишком разнообразен, — поправил он. — Система не может предсказать её реакции. На стандартный набор рассказов — аномальные ответы.
Он передал мне планшет.
Я пролистал.
В отчётах значилось:
на рассказ о дружбе — ребёнок реагировал смехом, но без негативных маркеров;
на рассказ о честности — задавал вопросы, которых не должно было быть;
на рассказ о страхе — не испытывал никакого.
— Система считает её… непредсказуемой, — сказал куратор. — А это, сам понимаешь, не лучший диагноз.
— И что вы хотите? — осторожно спросил я.
Он улыбнулся так, будто собирался предложить мне сыграть в детскую игру, правила которой были прописаны в Уголовном кодексе.
— Мы хотим поручить тебе составление экспериментальной последовательности.
Десять рассказов для человека, который отказывается поддаваться формату.
Я молчал.
Это было и лестно, и тревожно.
— Можно спросить?.. — я посмотрел на портрет святого Роберта, висевший на стене — официального отца-основателя концепции программируемой личности. Не потому, что верил в него, а потому, что к нему было безопаснее обращаться, чем к живым.
— Почему я?
— У тебя… — куратор сделал паузу, подбирая слово, — есть склонность к… мягким отклонениям. - Ты иногда не следуешь системным рекомендациям дословно. Но результаты при этом хорошие. Стабильные. Без сбоев.
— То есть я достаточно странный, чтобы понять странного ребёнка, но недостаточно, чтобы меня отстранить?
Куратор усмехнулся:
— Примерно так.

Я взял досье домой.
Официально это не приветствовалось, но на таких уровнях мелкие нарушения считались допустимыми побочными эффектами доверия.
Ночью, сидя за столом, я смотрел на фотографию девочки С-199/Ж.
Ничего особенного: светлые волосы, обычные глаза, выражение лица, на котором ещё не успели застыть ни социальная маска, ни протест.
Внизу значилось:
«Особенность: склонность к придумываемым историям. Высокий уровень внутреннего воображения. Неустойчивость идентичности».
Такими людей старались не делать. Уж точно — не по плану.
Я открыл каталог рассказов.
Тысячи текстов, тысячи маленьких программ для распаковки и сборки психики.
Одни укрепляли эмпатию, другие — дисциплину, третьи — способность к компромиссам.
Мне нужно было выбрать десять.
Я проводил пальцем по спискам, как хирург, который выбирает инструменты для операции на чужом сознании.
И вдруг среди всех этих тщательно отредактированных, многократно проверенных текстов я увидел знакомое название.
«Человек, который перестал читать правильно».
Я замер.
Этого рассказа не должно было здесь быть. Я помнил его. Это был тот самый текст из моего детства. Тот, которого официально не существовало.
Но теперь он значился в каталоге.
С грифом:
«Не рекомендован. Использовать только по специальному распоряжению. Вероятность формирования свободного выбора выше нормативных значений.»
Я его не тронул. Слайдер на экране двинулся дальше.
Но мысль уже зацепилась. Как заноза, которую невозможно вытащить, не разорвав кожу.

К утру я составил две последовательности.
Первая — идеальная, безопасная, гармонизирующая.
Под неё мог бы подписаться любой член Совета:
немного смирения, немного оптимизма, немного принятия мира таким, как он есть.
Вторая — была совсем другой.
Там был рассказ о человеке, который однажды понял, что его всю жизнь программировали. И решил писать собственные тексты.
Я долго смотрел на обе схемы.
Десять рассказов вправо, десять — влево.
Два возможных будущих человека.
Система, если бы её спросили, конечно, выбрала бы первую.
Я думал о том, что в нашем мире всё решили заранее — детей, родителей, нас, даже будущие ошибки. В инструкциях было прописано, как правильно сомневаться, как правильно задавать «смелые» вопросы, не выходя за рамки заданной траектории.
И вдруг мне очень ясно захотелось, чтобы хотя бы один человек жил…
не по инструкции.
Не потому, что я был склонен бунту. Скорее наоборот. Я был уставшим инженером человеческих душ, который однажды понял, что проект получился слишком гладким.
Я нажал на кнопку. Система мягко спросила:
«Вы уверены, что хотите утвердить нестандартную последовательность?»
Я посмотрел на эту фразу — как на зеркало.
— Нет, — сказал я. — Не уверен. И подтвердил.

Через неделю меня снова вызвали. Та же комната, тот же куратор, только воздух стал плотнее.
— Интересный профиль, — сказал он, глядя в планшет. — Девочка С-199/Ж прочитала первые три рассказа. Её реакции… неожиданные.
— Негативные? — спросил я.
— Непредсказуемые, — уточнил он. — Она задаёт вопросы, на которые система не подготовила ответов.
— Например?
Куратор пролистал страницы.
— «Почему нельзя самому выбирать, что читать?»
— «Откуда вы знаете, что эти истории хорошие?»
— «Что будет, если прочитать эти же рассказы, но в обратном порядке?»
Он поднял на меня глаза.
— Это ваши вопросы, Алексей?
Я усмехнулся.
— Думаю, это вопросы любого, кто хоть раз задумался о том, как работает наш мир.
— Мы не для того его строили, чтобы в нём было слишком много задумавшихся, — мягко сказал куратор.
Он сделал паузу.
— Есть мнение, что ваша последовательность… слишком активирует критическое мышление.
— Это плохо? — спросил я.
— Для отдельного человека — возможно, и нет, — сказал он. — Для системы — потенциально опасно.
Он снова посмотрел в планшет.
— Есть ещё один момент.
В её профиле появился новый параметр.
Он раньше не наблюдался.
— Какой?
Куратор задумался, подбирая формулировку.
— Она заявила, что хочет написать СВОЙ рассказ.
Мы молчали довольно долго.
В нашем мире писать рассказы имели право только те, чьи тексты допущены в каталог. Даже я, проводя жизнь в этих сюжетах, ни разу не решился написать собственный.
— И что вы ей ответили? — тихо спросил я.
— Мы пока ничего не ответили, — сказал куратор. — Система предложила наблюдать.
Но параллельно возник другой вопрос.
Он наклонился вперёд:
— Как вы думаете, Алексей… она такая потому, что вы дали ей этот рассказ?
Или вы выбрали этот рассказ, потому что она уже была такой?
Я посмотрел на него. Вопрос был честным. Опасным. Почти философским.
— А вы как думаете? — ответил я.
Куратор улыбнулся.
— Я думаю, — сказал он, — что если мы однажды решили считать литературу способом программирования, нам придётся признать и обратное:
что тексты иногда программируют нас сильнее, чем тех, кому мы их выдаём.
Он поднялся из-за стола.
— Совет хочет, чтобы вы пересмотрели её последовательность, — сказал он уже у двери. — И выбрали для неё что-нибудь… менее стимулирующее.
Он ушёл.
Стена осталась.
Портрет святого Роберта продолжал смотреть сверху вниз, с той самой лёгкой усталой улыбкой.
Я подумал, что где-то уже, наверное, существует рассказ о человеке, который однажды решил изменить одну Наративную Последовательность — и обнаружил, что всё это время жил внутри другой. И если такого рассказа ещё нет —
значит, кто-то должен его написать.
Я посмотрел на пустой экран.
И впервые в жизни подумал не о том, какие истории нужно выбрать для других,
а о том, какую историю я бы выбрал — для себя.