3. Жизнь, как у графина

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
Роман

Книга вторая 
ПРОЗРЕНИЕ

Часть вторая
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

3.
В общем зале, как называли самый большой кабинет редакции, где от приносимых на сверку полос вечно пахло типографской краской, под высокими окнами слева четыре стола, как в любой редакции, заваленные папками, бумагами, газетными подшивками. В дальнем углу, из-за легкой стенки, оклеенной зелеными обоями и висящим на гвозде большим календарем, виден свет настольной лампы и согбенная спина корректорши.

Под календарем сидит на краешке стула мучитель его Светлана Износова. Перед ней на темной полировке стола лист бумаги, но она не пишет, а, облокотившись и держа во рту кончик авторучки, глядит в окно. Но не мечтательно, что для девушки в ее восемнадцать пусть и на работе было бы понятно и простительно, а скорее тупо, как ему подумалось, и очередной убогий плод этого блуждания в сумерках утра она принесет на горе ему на той неделе.

Перед столом ближе и вполоборота, в белом пластиковом кресле, положив локти на подлокотники и сцепив перед собой пальцы рук, покоится Вера Толстоверова. Перед ней посреди кабинета стоит, чуть ссутулившись, зав. промышленным отделом Карагин и крутит у живота, разминая, сигаретку. В те несколько мгновений, пока он, Костя, входил и ждал окончания фразы, Толстоверова, ссылаясь на соседку, которая «работает там сушки», сообщала Карагину о том, что на хлебокомбинате закладывают новый кондитерский цех, и «есть информационный повод брякнуть туда или побывать».

Может, их беседа на этом бы и кончилась, но при  появлении его Толстоверова принялась обосновывать важность этой темы для газеты и даже в тонах совершенной безусловности владения техническими тонкостями принялась расписывать, как «в условиях минусовых температур заливают бетоном несущие стаканы фундамента и ставят их на электропрогрев». То есть, направляла Карагина на задание (что совершенно не её бы дело, а исключительно главного редактора). А Карагин стоит перед ней, как перед шефом, и не только внимает будто с видом согласным, а и уточняет какие-то детали. Потом они стали обсуждать, в каком объеме готовить статью и на какой потом номер ее ставить. Костя ждал, слушал их диалог, наблюдал эту импровизированную мизансцену с фальшивыми интонациями реплик минутного спектакля явно для него, единственного зрителя, который, по мнению их, возомнил, что он тут главный и что-то решает; и наблюдать всё это ему было очень восхитительно.

Потом Карагин, на ходу и с манерным кивком поздоровавшись, прошёл мимо него, направившись, должно быть, выполнять «задание редакции», Толстоверова повернулась к столу, занялась бумагами, а он, Костя, сделав вид, что миниспектакля не было, попросил у неё вторую полосу на вторник, нашёл в своей статье по школе комтруда под сокращение не семь, а девять строк (пусть подавится) и спросил, когда типография обещала полосы завтрашнего номера.

-А вам зачем? - осведомилась Толстоверова, оборачиваясь подчеркнуто медленно в его сторону и останавливая скошенный взгляд через плечо в полуметре от носков его туфель. И эта полная уничтожающего презрения (чисто Толстоверовская - уж он давно заметил) медлительность и (тоже чисто Толстоверовский - от бога) тон демонстративного сдержанного непонимания, с чего бы вдруг (и от него?!) такой вопрос, и это иного могло бы «раздавить». Но он, сделав вид, что ничего не заметил, ответил тоном добродушной  обреченности:

-День-то газетный. Все равно читать. Да у меня вечером мероприятие, так поскорей хотелось бы…

-Вы?! Хо-ти-те?! Под-пи-сать?! - все так же удерживая взгляд через плечо и выделяя язвительным нажимом не только каждое слово, а подчеркнуто деля каждое на слоги и облекая каждый не только слог, а, казалось, даже каждый пробел между ними в густую (чисто Толстоверовскую) желчь, осведомилась она, будто он - бомж, случайно забредший сюда с улицы. На что он тоном веселой самоиронии пояснил:

-Так мне этого даже  и хотеть не надо. - И добавил, - судьба-злодейка, - будто сожалея (для Толстоверовой), что Катушев в больнице, а о себе, - что у него это «и.о.».

-Рано ещё, - сказала сухо Толстоверова, устраиваясь прямо и берясь за телефон, давая понять, чтобы он убирался. Он «убрался» и пока шел к себе, не просто шел, а бережно желание нес попросить ее потерпеть его, Костю, с его «и.о.» до 8 июня, когда он попрощается с этой своей «кроличьей» приставкой и предложит этой язве заливать своей желчью стаканы в другом месте. Он ещё подумал было, что до той финишно-стартовой черты три месяца с несколькими днями и ещё надо  дожить, да уже перед собственной дверью услышал сквозь нее нетерпеливо-длинный, явно междугородний, звонок телефона. Вошёл торопливо, не садясь на место, поднял трубку.

Звонила… Мария Магдалина, то есть - Ольга. Та самая, поэтесса, с семинара… И Ольга эта, оказывается, очень рада что у нее целых два ему поздравления. А ему-то уже любопытно-любопытно? Первое - вчера из печати вышел литературный сборник «Встречи» с лучшими произведениями с прошлогоднего семинара. А второе, - что в нем большой его рассказ «про мальчика, который хотел велосипед». И что он, Константин Алексеевич, тоже может поздравить ее,  потому что сразу пять ее духовных стихов впервые напечатаны в «светской» книге. Что «Андрей Макарович и даже редколлегия были ни в какую, а уж Арсентий Владимирович настоял». И он поздравил ее и с публикацией и с выходом сборника. А ещё она «очень помнит» поручение, которое дал ей Арсентий Владимирович, - «обращать его, раба божьего, во тьме блукающего, в лоно Христово». И что исключительно с этой целью (это она шутит) приедет после завтра, в воскресенье в их центральную библиотеку. А еще в группе будет «тот Смирнов, с рыжими усами», а ещё из того же ее семинара какая-то Светлана и новенький с какой-то необычной фамилией. И спросила, будет ли он, Константин Алексеевич. Конечно, он будет и ему будет приятно увидеться, и…

...Чем телефон нехорош, так такими вот звонками не вовремя! Тут жизнь, как у графина, - все, кому не лень, за горло хватают, а тебе суют какого-то  усатика, обещают обратить тебя в лоно, предлагают восхититься церковными стихами и вообще… Магдалина эта… Очередная «разведенка» на его шею. Белая кофточка… дочка Сара… поздний чай да... дети потом внебрачные...

В чувстве этакой легкой досады от несвоевременности звонка и нужды врать  про «приятно увидеться» говорил он в эту минуту, удерживая трубку возле уха, стараясь не терять нить разговора, осторожно обходя стол и устраиваясь на стуле. А когда на вопрос ее подтвердил, что в воскресенье «в библиотеке - да, с десяти утра», дверь кабинета его... распахнулась и без предварительного стука и просьбы войти, на что имели право только свои, появилась женщина. Из немолодых. Черная поношенная доха, серые, подшитые на пятках валенки, пепельно-бурого цвета шаль, сдвинутая с головы назад, за плечи - видок как у мамы Любы, когда она зимой в хлев к корове ходит. Лицо вытянутое, сурово-недовольное. В руках листок из тетради в клеточку, развернутый, со сгибами накрест. Поздоровалась, прошла, села решительно на один из стульев напротив. Извинился, попрощался с поэтессой Магдалиной «до встречи в воскресенье», трубку положил, на посетительницу глянул.

-Это что у вас тут? - осведомилась.
-Что у нас тут? - осведомился.
-Соболезнование по соседке принесла, а ваши не берут.
-Почему?
-Говорят, когда умрёт, тогда и приходи.
-Но… простите… соседка умерла?
-Нет пока. Но умрет. Сегодня… Может, завтра.
-Ну, так вот тогда и приносите.

-То же заладили. Она, могот, сёдне умрет, я в понедельник принесу, у вас опять чо-небудь, на четверг поставите, так это чо - через неделю-то?

-В понедельник придёте, до обеда желательно, так найдём и на вторник местечко, решим. Но до факта смерти мы не можем ведь…

-Вот так и сидите тут, решалы в галстуках, а ничего не можете. Писарчуки! Вы ведь приложение только к телепрограмме! А гнут из себя!..

Бросила, обдав его, «гнущего», презрением, встала резко, вышла, мелькая черными полукружьями кожи на пятках (есть же на белом свете идиоток!), а навстречу, в раскрытую ею дверь - Люба Петялина. Не поздоровалась. На него не глядит. Лицо… на щеках непривычный румянец то ли волнения, то ли… случилось что? Пышные желтые локоны-волны подвитых волос взметнулись трижды в такт шагам. К столу подошла, три письма ему кинула с высоты, которая... уже оскорбительна, повернулась в этаком - как и назвать - будто величавом укоре…

-Это что? Вчерашняя почта? - спросил сдержанно-непонимающе, желая все же и как-то…

Не ответила. Вышла, дверью пристукнув, не в сердцах, самую чуть. И - что это? Знать, де-ла-а. Надо сходить, узнать, мало ли… Пока подумал так, Марь Михална, машинистка, вошла с каким-то листком и, что... на неё не похоже: в лице вместо привычного выражения «заспанности», будто «свету бы белого не видеть». Поздоровалась, мимо него глядя, он поздоровался в ответ, спросил:

-Всё нормально?
-Что нам на сухом-то месте.

Гонорарную ведомость за февраль принесла, подаёт, на него не глядя. Спросил:

-Марь Михална, вы не заметили, что это Люба будто не в себе?
-Так будешь не в себе.
-А… что? Неприятности дома?
-У сестры у двоюродной инсульт. В реанимацию ночью увезли.
-Печа-ально, - покивал сочувственно.
-А вам-то бы что за печаль? Из-за вас ведь.

…-Это… ч-то… чудеса какие-то? - откровенно оторопело глянул он на Марь Михалну. - Я понятия не имею, кто такая даже эта... сестра у неё.

-Всё вы знаете. Какие чудеса? - возразила спокойно-уверенно Марь Михайловна и принялась с  недоверчивым удивлением высказывать ему, как это он понятие не имеет, если с начальником гороно (городского управления образования), приятелем своим, договорился, чтобы «ради жены ненаглядной» Любину сестру, музыкантшу, перед самой пенсией - года не осталось - заведующая «Родничком» выгнала, «за пианино дуру посадила», а супруге его «группу подарила - с живого места». И выговаривала она всё это, не глядя на него прямо, а будто плавая взглядом над ним, по окну, по портьерам, и в тонах таких будто очень глубоко сожалела, что они знают друг друга с его юности и тогда, в первую его пору здесь, были в отношениях вполне добросердечных и никак, ну никак не ожидала, что Семенов его так испортит, огрубит; а потому хоть он и опять над ней начальник, но как человек глубоко неприятный, и она выскажет ему всё, потому как так вот с людьми  нельзя!
Высказала. Ушла довольная.

Простушка Марь Михална, он уж знал, не умела, а теперь - уж очень демонстративно вышло - не хотела, скрывать того, что она думает и что по этому поводу чувствует, хотя всё это не так, совсем не так… А впрочем, может, и так. В той части, которая без него. Ведь начальник гороно тоже новый и он с ним не знаком даже «шапочно». Однако, видать, в городе слухи ходят именно в таком вот виде. Что теперь? А - что? А - ничего. На чужой роток платок не накинешь. Жаль. Осталось принять и смириться.
Впрочем.

А вот и - впрочем!
Он сюда зачем приехал?
Не мириться!

И не приехал, а - прискакал. На Россинанте. И не с ветряными мельницами биться, а - для катарсиса. Вот именно! За новые умы и сердца! А целина, как видно, непаханая, необъятная, вековая. Так вот и, пожалуйста, - глубже плуги!..

Встал, к шкафу в углу подошел, дверцу открыл, на себя в зеркале глянул, галстук поправил, чтобы узел - строгим квадратом, сказал Донкихоту в зеркале мысленно с бодрой улыбкой:»Вот и дерзайте! Перекуём орала на мечи!» Дверцу прикрыл, к столу вернулся, на место устроился - будем ковать. Ведомость гонорарную взял, глянул на выработку по сотрудникам - так и есть. Светочка эта! Тоже мне - светоч! Первый кандидат на увольнение. Трубку поднял, позвонил Тостоверовой, попросил послать к нему Светлану Юрьевну.

Явилась. Вызывали? Да, он вызывал. И разговор будет длинный. А может и короткий. На стуле напротив удобно устроилась, ножку - на ножку, коленочки в капроне, спинка прямая, бюстик, личико круглое, щёчки-губки-глазки подмалеваны, короткая стрижка, в ушках клипсы-капли золотые. Смазливенькая, глядит, будто спрашивает: »Вы не забыли, что мой папа - секретарь?» Как эта глупая луна на этом глупом небосклоне.

-Так вот, Светлана Юрьевна, итоги февраля. А у вас всего четыреста одиннадцать строк. Вот Колосков - три тысячи семьсот, Карагин - четыре пятьсот. Даже у меня, редактора, - тысяча семьсот. Нас здесь всего пятеро пишущих, и четыре тысячи - это норма. Хотя бы под зарплату. И так у вас, видимо, с прошлого лета.

-Я много написала, много вам пишу, а вы всё режете. Я не виновата.

-Но публиковать в полном виде то, что вы даёте, невозможно. Не хочется об этом говорить, но, может, вам что-то по работе другое подыскать. Я вот полгода, даже больше у вас, так сказать, наставником, но прогресса не вижу ни малейшего.

-Я учиться пойду. На журналиста. Николай Михайлович когда из больницы  выйдет, направление попрошу, чтобы от редакции.

Он не стал говорить ей, что из больницы Катушев плавно переедет в санаторий - куда-нибудь подальше (вопрос уже решён), а из санатория так же плавно -  домой, на диван, и в редакции больше никогда, никогда уже, к счастью для газеты, не появится, а он, Костя, направление ей не даст, а сказал:

-Насколько я знаю, в таких случаях надо иметь стажа два года, а у вас, и то на первое июля, будет год.

-А я попрошу Николая Михайловича один-то уж годик приписать. Что ему, жалко ещё один? Будто нештатно, по договору. Проверять ведь никто не будет.

Смотри-ка, дочурка-то в папу пошла, - вспомнил он недавнюю публикацию по Износову, по спаренной квартире. Диво дивное! Весь город на ушах! И дочка  - туда же. И ни стыда нисколько и ни совести! Ладно, - чтобы разговор закончить, поскольку всё рано «на журналиста учиться», отпустил с миром, без сожаления. До лета досидит тут, а там - досвидания. Встала - бюстик дрогнул, пошла; спинка прямая, талия, ниже, подколеночки в капроне; пробка пробкой, но смазливенькая, и кому-то достанется; не хухры - секретарская дочка…

Письма решил посмотреть, да что - письма? Для такого города разве это почта? В первом - кому-то не хватает автобусов, и просят «продёрнуть» начальника автоколонны. Второе… опять по квартире Износова, автор - сварщик шестого разряда, и повторно давать стоит ли? С Михаилом Юрьевичем надо посоветоваться. Третье опять под акцию - … по Савиной. Что за день сегодня! И вновь… хвалят… ну конечно, - за успехи в спорте! Автор? Автор - «группа товарищей». Значит, - анонимка. И как эта «группа» тонко язвит! Ни слова под Уголовный Кодекс, а всё будто вокруг «спорта» да «успехов». Уж он-то, Костя, знает, что это за «спорт» у неё, что за «успехи»! Весь город знает. И помнит, смотри-ка! И будь бы его воля, будь бы, то есть, газета его личная, то есть, частная, как на диком Западе, он бы письмо это, пусть повторное, или третье да хоть бы и пятое и хоть бы десятое появись об этой Савиной с ее «спортивным прошлым», он подряд печатал бы, не колеблясь. Потому что есть, есть пусть неписанный, но моральный кодекс человека, и дугой, особый, - моральный кодекс женщины. Без срока давности. И нарушать который женщине грязно, мерзко, и после чего уважающий себя джентльмен к такой пальцем не притронется, не говоря уже чем другим.
Как всё запущено!

Потом позвонила заведующая главной городской библиотекой, напомнила о встрече с орловскими писателями после завтра, в воскресенье, просила «не забыть». Обещал. Хотел было взяться за интервью с банкиром - в прошлый ещё вторник в гости ходил - да провозился с пишущей машинкой. Югославская, а тоже мне, вечно - ну, не гадство! - что-то с лентой у неё. Петр звонил. Сообщил, что вечернее застолье перенесли с шести часов на пять, поскольку он «придумал пустить в строй баню» и под встречу «на высшем уровне», то есть на полкЕ, сейчас с большой сумкой побежал за пивом. Просил не забыть насчёт пяти. Обещал, конечно, день-то короткий.

Потом - дела разные. До обеда с интервью провозился, страничку отстучал, на вторую перебрался. К Толстоверовой по поводу полос сходил. Нет ещё. Странно. Впрочем, собственно, читки своего там - первая да вторая полосы, дальше - телепрограмма да реклама. Это - разве глазами пробежать. Потом прогулялся до дома, запахами весны подышал, пообедал. Когда вернулся, сразу - к Толстоверовой: где полосы? А номер... уже подписан, говорит?! Она в двенадцать, говорит, сходила в типографию, все шесть готовых полос взяла, съездила «на Лёньке» в больницу, в кардиологию, и Катушев в палате номер подписал. И тоном таким всё это сообщила, будто так оно испокон века, чтобы газету в больницах подписывать. Будничным таким, как о чем-то бросовом, минуты внимания не заслуживающем, когда человеку вот так вот харкают в душу - намеренно и планово...

И что же он, Костя, Константин Алексеевич, пусть и «и.о.» пока, может сказать по этому поводу? А - ничего. Нормальненько всё. Вообще - чудненько. Номер подписан. А - сказать? Так уж то разве, что, похоже, суицидантка вы, Вера Васильевна. Потому вас наверно ваш бывший и лягнул. Да сказать ещё, что уж воистину, кого боженька захочет наказать, так разума лишит.
 
Сказать-то он может, но - не скажет. Сами выбрали. Так и привет вам - до восьмого июня. Удивительно, как люди ещё не понимают, что - всё, ребята. Всё! Пришло его время. Они наверно думают, что так будет всегда, как у них в болоте устоялось. Думают наверно, что он в августе в отпуск пойдет, поскольку исполнится одиннадцать месяцев его работы здесь, и он на первый отпуск получит право. А он вот не пойдет! Не пойдё-о-от! Потому как с 8 июня он кадрами займется. Вот именно. И первой толсто...пову эту выгонит. А если другим не в науку будет, если и так ничего не поймут, так что же, ребята, что же тогда, - кто не спрятался, я не виноват.

С такими вот всякими разными мыслями и не успокаивая себя - не-ет, не успокаивая, он вообще спокоен, раз номер подписан, так что беспокоиться, - он интервью с банкиром абзаца, правда, на три ещё продвинул, да судьба, к нему сегодня злодейка, взяла да ещё бяку подкинула. Позвонила из приемной райкома секретарша и сказала, что у них на четыре... аппаратное назначено, так Михаил Юрьевич велел пригласить.

Аппаратное - это свое, рабочее. И сказала ещё, что недолго. И личное мнение ещё «себе позволила», что его, Константина Алексеевича, наверно, будут линчевать. Но утешила, что больно не будет, поскольку его «порвут мигом, и даже ничего не успеете почувствовать». Любочка эта, Нинина подружка, девушка старая, в смысле - дева, но веселая такая, смешливая. На гильотину приглашает, а вся прямо-таки ухихикалась. Обещал, конечно. Гильотина - она же раз в жизни бывает. И не всякий еще удостоится.

Трубку положил, не успел одуматься, к чему готовиться, - Настя Дорофеева звонит. Напомнила о завтрашней встрече в школе, сразу после четвертого урока. Он, конечно, будет, как обещал, как договорились, не опоздает.

Вот они - после неприятностей радости. Жизнь-то и катится себе, полосатая.

(Продолжение следует)