Белая сирень. Глава 2

Какая-то невиданная сила помогла ей добежать до дома, было очень странно, что никто не встретился на её пути. Когда она вбежала в квартиру, мама закричала. Иру трясло, вбежав , она поняла, что не может даже идти больше. Упала у двери, и ей стало плохо.

Мама закрыла дверь, гладила дочку по голове, успокаивала.Ребятишек прогнала в другую комнату. А по городу уже шли обыски, знали, что какая-то партизанка убила двух немцев. Ире надо было уходить из города, но уйти в таком состоянии она не могла. Мама кинула ей одежду, приказала одеваться, быстро написала бумажку на дверь: "ТИФ". Дверь закрыли на замок, зашла к соседке, сказала, что ребятишки заболели тифом.

 Вскоре во дворе появились немцы, они ходили по дому, открывая двери ногами, расспрашивая про партизан, пугая расстрелом, но никто ничего не знал,  ничего не видел. Когда немцы подошли к квартире, на двери которой было написано "Тиф", они не стали даже стучать, сдуло их как ветром. Мама обняла дочь и вздохнула, перекрестилась. Ира от произошедшего свалилась в сон.

Сон был тревожный, во сне ей снились грязные, вонючие фашисты, которые протягивали к ней свои руки, чтобы снова и снова она пережила ужас произошедшего. Но из города ей всё же надо было уходить, кто знает, что может случиться завтра. Сейчас, после случившегося, Ирина спала тревожным сном.

А её подруга Люба шла по глубокому тылу немцев, совсем недавно она приземлилась в лесу, вроде обошлось, и её не заметили. Она спрятала свой передатчик, нашла укромное место, несколько раз осматривая его, чтобы не забыть. Лицо вымазала землёй, молодых могли и не пропустить, просто растреляют на месте, да могли быть и другие проблемы.

 По дороге, на которую ей надо было выходить, ехали и шли немцы, надо было дождаться гражданских, и Люба терпеливо сидела и ждала.
Люба долго сидела. По дороге шли и шли немцы, ехал немецкий транспорт. Прошло несколько танков. Гражданского народа не было вообще. Люба уж было подумала, что сорвала задание, но иссяк поток немцев и их техники. Сначала дорога была пустынная, потом показалась одна телега со скарбом, потом другая, и вот уже по дороге пошли беженцы одной тёмной массой, усталые, неразговорчивые.

В основном женщины, старики, даже ребятишек было совсем мало, и три девушки, одна с длинной косой, светлые такие, юные, красивые. Люба подумала: «Что ж они, дурёхи, не прикрыли свою красоту ничем?» Этому всему обучали их: как вести себя, чтобы не бросаться в глаза, как разговаривать, чтобы не привлекать внимание, лучше молчать, глаза в пол.

Выбрав время, Люба влилась в толпу, как будто отходила по нужде. Теперь надо точно знать, знакомые идут беженцы или просто примкнули к толпе. Люба огляделась: шли, не разговаривали, друг друга не окликали, не заботились друг о друге. Видимо, просто попутчики. Что и хорошо для Любы. Она теперь привычная молчунья, опустила голову и двинулась со всей толпой, сливаясь с беженцами.

Изучив дорогу, Люба знала, что по дороге два поста. Первый пост должен был быть километров через пять. Она оказалась, как ей подумалось, в окружении староверов. У стариков были длинные бороды, какие-то старинные коцевейки ,шапки. Люба таких не видела никогда. Женщины, как и она, были обмотаны чёрным и серым. Видимо, понимали, чтобы не бросаться в глаза.

Все они держались гружёной телеги, в которую впрягались по очереди. Наверное, в начале пути была лошадь, но её, скорее всего, отобрали немцы. Впереди показался немецкий пост. Люба очень переживала: будут проверять документы, которых у неё нет, или не будут. Конечно, можно было, как говорили, состряпать какой-то документ, но вот подойдёт ли он или нет. Решили лучше так.

 Люба всматривалась исподтишка на окружающих её беженцев, они вели себя относительно спокойно. Вдруг движение остановилось, послышались визги, вопли. Что там происходило впереди, было не видно, слышны были только какие-то крики на немецком, но и на русском языке. Крики были женские.

 Потом с левой стороны дороги все увидели: побежала девушка с косой, за ней гнались немцы. Она уже почти добежала до леса, но упала как подкошенная после автоматного выстрела. Немцы скопились и начали громко ругаться. Потом повернулись и пошли назад, тело девушки осталось лежать у леса.

Толпа беженцев двинулась дальше. На посту немцев почти не было, они были в стороне, разделились на две группы, некоторые были с приспущенными портками. Беженцы шли мимо, глядя в землю, притворяясь, что ничего не видят. Но женский визг не утихал в середине этих двух групп. Было понятно, чем они там занимаются, немцам было не до беженцев.

 Минут через сорок показался второй пост, документы не проверяли, только осматривали телеги и отбирали то, что им понравилось. У Любы не было ничего, что заинтересовало бы немцев. Она, опустив голову, прошмыгнула мимо. Ну вот и всё, она в городе, услышала краем уха, что ночевать её попутчики будут на рынке, отдыхать хотят остаться на несколько дней.

 С тем и отошла от них, желание было закончить задание за день и вернуться обратно в лес, где спрятан передатчик. Передать сведения, а потом возвращаться как угодно, время на возвращение не определено. План города у неё был выучен наизусть, она с закрытыми глазами могла сказать, где какая улица и номер дома.

 Поэтому без труда вышла на улицу, но, проходя мимо нужного дома, во дворе заметила мотоцикл с люлькой, он точно был немецким. Рисковать не стала, скорее всего, это провал. Решила обойти город, всё посмотреть, посчитать, запомнить для передачи данных нашим.

Весь день она ходила везде, прикидывалась, что потерялась, впрочем, внимания к своей персоне Люба не заметила. И это было замечательно. Наступил вечер, ходить по городу в комендантский час было бы неправильно. Люба решила примкнуть на ночлег к своим бывшим попутчикам.

 Рынок, как и городок, был небольшой. Люба их сразу увидела, человек пятнадцать расположились кучкой у строения окошками на реку. Она к ним подошла, попросилась на ночлег рядом. Ей никто не ответил, но и не прогнали. Постояв, Люба стала стелиться, она увидела клок сена, забралась на крышу этого небольшого здания, чтобы быть в безопасности, сено положила под голову и уснула.

 Проснулась от разговора двух женщин внизу, они разговаривали тихо, но ей наверху было слышно, как будто она была рядом. Одна плакала, говорила, что жить не будет. Другая её утешала. Та, которая плакала, рассказывала о насильниках. Как Люба поняла, это одна из девушек, которые оказались в лапах немцев.

Видимо, отпустили, подумала Люба, но в это время девушка начала говорить о Марии, которую застрелили. Они её потащили, третьей, но их было уже мало, двух девушек, в том числе и девушку, которая рассказывала, уже истязали, сорвали всю одежду.

 А Мария вырвалась и побежала от них в надежде добежать до леса. Больше ничего не видела, так как её тоже немцы раздели до гола и истязали до вечера, пока она не потеряла сознание. Когда она очнулась, была вся в крови, голая, никого рядом не было. Она отползла в сторону и наткнулась на остывшее тело подруги, рядом около неё валялась шаль и кофта.

 Они были не совсем разорваны. Видимо, Поля не вынесла мучений и умерла, а может, её застрелили. Девушка хриплым голосом сказала, что она не знает, почему умерла подруга. Теперь она одна, нет Маши и нет Поли в живых. Она опять заплакала каким-то странным хриплым плачем.

 Они долго ещё шептались, в основном девушку уговаривала старшая подруга. Люба не могла выдать себя, но и заснуть до утра после этого рассказа не смогла. Утром она потихоньку слезла и, опять стараясь не привлекать внимание, пошла по городу выполнить задание для наступления наших войск.

 К вечеру она справилась, зашла опять на место ночлега беженцев, но их уже не застала. Они отправились дальше в свой путь. А Любе надо было вернуться на место схрона передатчика, по дороге теперь идти было нельзя. Надо было идти по лесу и переживать, чтобы не заблудиться.

Заблудиться ей было нельзя , нужно вернуться к месту, где она оставила рацию. Идти дорогой  в город, по которой она пришла, было невозможно: она была в одну сторону, а если идти по другой дороге, круг получается в сто двадцать километров. Люба решила идти максимально близко к  дороге по которой шла, чтобы не потерять место, где спрятан передатчик.

 Она осмотрелась:- не умытое давно лицо и тело горело и чесалось, но пока еще рано было отмываться. Она вспомнила девочек, над которыми издевались фашисты, и содрогнулась. Она шла и шептала, что за каждую слезинку наших женщин придет возмездие. Села, осмотрелась, надо, чтобы ни одна душа не видела ее место захода в лес, ведь тогда облава, ее вычислят в два счета.

 Огляделась,  никого нет, но на улице появилась  женщина с ведрами на коромысле. Люба сглотнула слюну, она уже который день не ела и хотела пить. Вчера была мечта, что ее угостят чаем, но не удалось. Подумав, решила попросить попить, ведь дорога дальняя. Пошла в сторону женщины, та ее не видела, шла к колодцу. У колодца они встретились глазами.

 Люба с умоляющей ноткой в голосе хотела попросить попить, но из голоса вырвался только хрип. Она давно не ела и не пила, оказывается, все пересохло во рту, и говорить было невозможно. Женщина ее поняла, набрала воды из колодца, поставила ведро. Люба с жадностью стала пить, она даже не думала, что это ей так необходимо. Она попила, женщина хотела вылить воду, но Люба ухватилась за ведро и стала жадно пить еще.

 Когда оторвалась от ведра, подтеки воды вокруг губ омыли чистое лицо, что не скрылось от глаз женщины. Она выплеснула воду из ведра и неожиданно позвала Любу с собой, предложила ее накормить. При слове еда у Любы внутри все зашевелилось, требуя пищи.

Отказываться было глупо, но мотива приглашения она не поняла, а он должен быть. Люба напрямик  спросила:" Почему женщина хочет ее накормить? " Женщина ответила, что где-то так же бродит ее сестра с матерью, а она вот осталась при доме со стариком отцом.

 Люба спросила про немцев, женщина сказала, на этой улице только две избы занято, что им тут делать, вся округа заминирована до леса. Боятся немцы партизан. Любу передернуло, сам Бог послал эту женщину ей. Но она узнала еще одну очень важную новость для наших: с этой стороны заходить нельзя.

 Они подошли к дому, небольшому, но добротному. Женщина вошла, крикнула: «Отец, это я». Поставила ведра, повесила коромысло, стала собирать на стол. Любу, которая до этого и думать забыла про еду, от голода стало подташнивать. Женщина показала ей, где помыть руки и лицо. Люба смутилась, умываться она не хотела, но потом подумала, что она сможет снова вымазаться.

Пошла, умылась и вышла в горницу к столу. За столом сидел старик, крепкий на вид, лет шестидесяти, увидев Любу, крякнул, как будто узнал ее. Люба удивилась, присела на краешек стула. Женщина поставила на стол горшок со щами, немного хлеба. Любе налили тарелку щей, она, сдерживая себя, потихоньку ела, кто бы знал, каких это стоило ей усилий. Она могла проглотить эти щи вместе с тарелкой за минуту, но, сдерживаясь, тихонько  черпая ложкой жидкость из тарелки, ела.

Сытость пришла не сразу, когда щи в тарелке кончились, желание было попросить еще, но Люба понимала, нельзя. Она отказалась, когда ей предложили налить щей еще. Она столько дней не ела, может быть, заворот. Теперь ей надо было обдумать, куда идти. Ее бросило в холодный пот от мысли, что было бы, если она пошла здесь.

Хозяйка предложила чаю, Люба от чая не отказалась. Сейчас она чувствовала себя совершенно счастливой: она не подорвалась на минном поле, сытно покушала и сейчас будет пить чай. Напрягал ее только дедок, отец хозяйки, он пристально смотрел и молчал, изредка покрякивая. Женщина заметила, что Люба поглядывает на ее отца, махнула рукой: «Не обращай на отца внимание, он после того, как его хотели расстрелять, немного не в себе».

Женщина охнула, засмеялась негромко и назвала себя Розой, как бы приглашая к разговору, Люба назвалась своим именем, какая разница, как ее зовут. От разговора ушла, после чая попросилась, можно ли где отдохнуть. Женщина отвела ее в чулан, там стоял старенький диван. Кинула ей плед и тихонько вышла. Люба стала обдумывать, не может ли хозяйка ее предать? Наверное, нет, про нее она ничего не знает, да и не похожа она на предателя, дед пострадал.

Интересно, за что его хотели расстрелять? Как ей теперь быть, идти вокруг, она точно не найдет место рации, надо находить, где выходить с этой стороны. Время у нее было немного, потом вся ее информация будет никому не нужна. Со своими думами Люба и заснула.

Проснулась от чего-то теплого, что лежало на ней. Люба рукой потрогала, это был кот. Он прижался к ней и мурлыкал тихо, по-домашнему. Как будто не было войны, не было ее этой миссии, и она дома. Она встала, вышла с котом, кот был старик, одного глаза у него не было, но он бодро побежал к миске. Роза засмеялась: «Кота на улицу не пускают, немцы могут убить, живет в доме, ходит в подвал.

Кот довоенный, берегут, любит его отец». Роза спросила, как она оказалась здесь. Люба сказала, заблудилась, в городе первый раз, а надо ей в Хахали. Там дальние родственники живут. Роза видела перед собой маленькую хрупкую девочку, которая, видимо, одна осталась, она от жалости предложила Любе остаться у них пожить, в Хахалях полно, говорят, немчуры, остерегла она Любу.

По крупинкам образовывалась картина для передачи нашим. Как только попасть к своему передатчику – самый главный вопрос не решался. Роза помолчала и вдруг предложила немного ее проводить к деревне Хахали, есть тайная дорога, а она там клюкву собирает. Все равно собиралась идти. Живет их семья сейчас этим: ягодами да грибами. Люба в голове представила карту, это был нужный район.

 Днем идти нельзя, только к вечеру, сказала Роза, днем заметят, заберут в комендатуру. Уже забрали не одного человека. В лес нельзя, а что делать, есть-то что-то надо. Там и грибы, и ягоды, говорят, и партизаны, вот немцы и бесятся, боятся. Роза говорила и говорила, видимо, поговорить ей было не с кем, а в Любе она нашла благодарного слушателя.
 Люба была рада, что ее выведут из города, доведут до того квадрата, что ей нужен.

А в это время два друга, Валера и Николай, выходили из окружения. Они столько пережили за это время, раскурочили кучу танков, похоронили много новых друзей, убили огромное количество немцев. В последнем бою их осталось только двое. Сейчас им надо было выходить из окружения, пока они вроде от немцев оторвались, но куда идти — непонятно, может, опять на них и нарвешься.

 Шли потихоньку, с оглядкой, к дорогам не выходили. Лес кругом был густой: сосны, ели лет под тридцать. Они шли голодные который день. В последнем бою всех убили, ребят хороших, смелых, а их даже не ранило, поэтому они радовались, что живы.

Валерий и Николай остановились на привал. Как они теперь вспоминали урок физической географии в школе! Надо сказать, знали они его относительно. Они прилегли на осеннюю траву, она еще не пожухла и была пряная, пахучая. Валерий спросил у Николая, вспоминает ли он Любу. Николай задумчиво сказал, что больше всего на свете он хотел бы вернуть те моменты, когда он был с Любой рядом, он бы позвал ее замуж.

 И, может быть, у них бы кто-то родился. Валера молча слушал. Николай продолжал: если нас сейчас где-то убьет, мы даже не знаем, как это — быть с женщиной, как ее любить, как она тебя будет любить. Как это — она будет носить твоего ребенка, родит его. Николай, помолчав, спросил: а ты любил Ирину?

 Валера промолчал. В душе от слов Николая у него что-то перевернулось, он помнил каждый поворот головы девушки, каждое ее слово, улыбку. Помнил, как они поцеловались первый раз, кружилась голова, сердце таяло, таяло, и вихри силы вселялись в тело, хотелось сделать что-то невозможное для нее. Имя у нее тоже необыкновенное — "Ира".

Продолжение следует...