Обращение к себе

Аннотация

В пустом архиве Иннокентий Решетников сравнивает новогодние обращения президента России за несколько десятилетий. Он видит, как живое слово постепенно превращается в формальный, самовоспроизводящийся текст: исчезает дыхание, движение, человеческая интонация. Через диалоги с Валентиной, погружение в записи 2000–2026 годов и собственные размышления Иннокентий осознаёт, что власть больше не нуждается в человеке. В финале он записывает своё личное обращение — не к стране, а к себе, пытаясь сохранить живое слово, дыхание и присутствие там, где формулы заменили жизнь.


1


Иннокентий Решетников вошёл в архив на стыке двух лет — как будто пересёк невидимую черту, где прошлое становится настоящим, а настоящее — чем-то ослепительно чужим. В комнате запах старой электроники, пыли и холодного света ламп — точно то место, где обитают не люди, а воспоминания. Его пальцы почти автоматически касались клавиш, но взгляд был напряжён, как у человека, который впервые за долгие годы ощущает, что его работа важна не только для отчёта.
— Иннокентий, — сказала Валентина, подходя с наушниками, — ты опять за этим? Снова смотришь новогодние обращения? — Она усмехнулась, но в её тоне слышалась тёплая ирония, а не осуждение.
Он покачал головой:
 — Да… Но не просто смотрю. Я пытаюсь понять, когда живое начало исчезать.
Валентина поставила на паузу запись 2000-го года — обращение молодого президента Путина на фоне ночного Кремля. В кадре он улыбался чуть робко, руки свободно двигались, плечи слегка раскачивались в такт речи, как человек, живущий своим текстом, а не только произносящий его.
«Дорогие друзья, — звучало в записи, — мы вступаем в новый век и новый год с уверенностью, что только вместе мы способны преодолеть все трудности и построить мощное, успешное общество…».
— Смотри, — прошептал Иннокентий, — здесь есть дыхание. Люди ещё дышали в этих словах.
— И что? — скептически спросила Валентина. — Это просто поздравление.
— Не просто, — он повернулся к экрану. — Там есть конкретные события, упоминания проблем, страх и надежда одновременно.
Он перемотал запись вперед на обращение 2023 года. Там риторика стала другой: не про мечту и построение, а про тяжёлый год, про единство и стойкость. И даже слово «война» звучало уже не только как геополитическая формула, а как тяжёлый груз, оброненный в речь: «…вы — наша сила, наша опора, мы уверены в победе»
Валентина нахмурилась.
 — Ты хочешь сказать, что речь меняется не по сути, а по духу?
— Да, — он ответил мягко, — не по сути, а по живому присутствию. Здесь — ещё был человек, а здесь… — он кивнул на экран.
Новая запись 2025-го года почти не отличалась от предыдущей: те же слова о единстве, те же формулы о любви к Родине, о стойкости и победе, но движения меньше, дыхания почти нет, голос ровный, как запись, а не живой человек.
В архиве воцарилась тишина. Иннокентий почувствовал, как что;то внутри дрогнуло: не жалость, не страх, а странное ощущение, что он потерял что;то важное и не может вспомнить, что именно.
— Почему ты этим занимаешься? — вдруг спросила Валентина, и в её голосе прозвучало не любопытство, а искренний вызов.
 — Что ты ищешь?
Иннокентий замолчал. Он долго думал, но ответ не приходил сразу.
 — Живое, — наконец произнёс он, — или то, что похоже на живое. Чтобы понять, когда человек в этих словах умер, и осталась только форма.
Валентина опустила взгляд на монитор, где снова играла запись 2000-го года, затем снова переключилась на 2025-й. Фон города, про который они ещё не говорили, казался живым только на экране, но за окном архивного здания слышался фейерверк — механический, как автоматическая мишура: радость, но без смысла.
— Может быть, — сказала она тихо, — ты не ищешь живое в чужих словах, а боишься признать, что оно ушло из нас всех?
Иннокентий не ответил сразу. В его голове звучали слова из той самой записи 2000-го года: «лишь вместе мы способны преодолеть…» и он вдруг понял, что эта простая фраза теперь стала редкостью — искрой, которую почти никто не замечает.
— Тогда я запишу своё, — сказал он наконец, — но не для всех. Только для одного слушателя. Для себя.


2


Иннокентий сидел перед камерой в пустом архиве. За окнами мерцали огни новогоднего города, но никто не смотрел сюда. Он включил запись для проверки света и звука, глубокий вдох — и вдруг почувствовал тяжесть молчания. В этот момент вспомнились старые обращения:
 «Мы вступаем в новый век с уверенностью, что только вместе мы сможем преодолеть трудности…» (2000).
 «Мы уверены в победе, потому что вы — наша сила…» (2023).
Каждое слово когда-то несло дыхание, движение, интонацию, а сейчас — пустая форма, повторяющая сама себя. Иннокентий посмотрел на свои руки, дрожащие от усталости и волнения: я ещё живой, а они… — он не мог закончить мысль.
— Валентина… — тихо произнёс он, — если я записываю это, разве кто-то услышит?
Она стояла в дверях, чуть прислонившись к косяку:
 — Может быть, и нет. Но ты делаешь это не для них, — мягко сказала она, — а для себя.
Иннокентий кивнул. Он запустил запись. Камера начала фиксировать его лицо, руки, плечи, дыхание — всё то, чего так давно не было в официальных обращениях. Он начал говорить:
— Дорогой слушатель… — голос дрожал, слова не шли ровным потоком, паузы растягивались и смещались, как дыхание человека, который говорит впервые за долгое время. — Сегодня я хочу сказать… не народу, не стране, не ритуалу… — он замолчал, вслушиваясь в собственное дыхание, — а себе. Чтобы помнить, что есть настоящее, а не форма.
Слова переплетались с внутренним монологом: я помню, как они шли в кадр в 2005-м, 2010-м… там были живые глаза, плечи, руки… а сейчас — только текст. Я хочу вернуть хотя бы частицу этого живого.
Валентина тихо включила один из мониторов и показала кадр последнего официального обращения: неподвижное пальто, ровный голос, руки под рукавами, лицо без тени эмоций.
— Видишь разницу? — спросила она.
 — Да… — кивнул Иннокентий. — Они говорят о войне, о единстве, о стойкости… но не живут этим. А я хочу почувствовать.
Он продолжал говорить, слова смешивались с паузами, с дыханием, с жестами рук, плечами, с дрожью, с усталостью. Он понимал, что это обращение никогда не выйдет в эфир, но в этот момент оно было настоящим, живым, искренним.
За окном город продолжал мерцать, телевизоры транслировали чужие, идеально ровные, «бессмертные» речи, а Иннокентий впервые ощутил, что живое слово — это не власть, а присутствие.
Он посмотрел на Валентину:
 — Я думаю… что даже если никто этого не увидит, я сделал шаг к пониманию того, что ещё остаётся человечным.
Она улыбнулась, не говоря ни слова, но в её взгляде было понимание, которое дороже любых обращений, любых слов, любых ритуалов.
Иннокентий ещё раз посмотрел на монитор, вдохнул и выключил камеру. В комнате остался звук его дыхания и мерцание огней, которые, в отличие от телевидения, всё ещё были живыми.


3


Иннокентий перемотал запись на 31 декабря 2000 года и вслушался. На экране появилось знакомое лицо президента, но в нём был ещё человек: голос не был идеально ровным, в словах звучали оттенки эмоций.
 «В стране появились элементы стабильности, — говорил он, — далеко не у всех богатый стол, не в каждом доме счастье и успех, поэтому нужно не забывать о том, что ещё очень много работы, которую выполнить по силам только всем вместе. Тогда, во что бы то ни стало, придёт время, когда мы будем спокойны и за наших стариков, и за наших детей».
Иннокентий увидел, как плечи слегка смещаются, как глаза на долю секунды задерживаются на словах «стариков и детей», как будто мужчина перед камерой искренне хочет, чтобы люди его услышали.
— Видишь? — шепнул он Валентине. — Здесь есть тревога и надежда одновременно.
Она кивнула, но оставалась скептичной.
 — Да, но это всё ещё политика. И хорошо, что ты улавливаешь живость.
Иннокентий перемотал дальше — на обращение 31 декабря 2001 года. Президент говорил уверенно, структура речи стала более чёткой, но присутствовала конкретная оценка года:
 «…год 2001-й заметно отличался от предыдущего. Удалось не просто сохранить тенденцию экономического роста и — пусть немного — но всё-таки улучшить жизнь наших людей… к России стали относиться с большим доверием и уважением в мире».
— Там ещё звучит оптимизм прошлого времени, — пробормотал Иннокентий, — это как отчёт о реальных событиях, а не просто формула «всё будет хорошо».
На следующем кадре — 2002 год — риторика менялась:
 «…на пороге третьего тысячелетия Россия, страна с тысячелетней историей, достойно встречает своё будущее».
Иннокентий заметил, как в этих словах уже появлялся обобщённый тон, меньше конкретных повседневных переживаний — больше обобщения и величия.
— В 2000-м и 2001-м были люди, которые словно думают вслух, — сказал он. — А здесь уже речь словно идёт от имени абстракции — «мы достойно встречаем будущее».
— Это эволюция стиля, — заметила Валентина. — Не обязательно утрата смысла, но смена фокуса: от людей к идее.
Иннокентий замолчал. Он ещё не подозревал, как быстро этот сдвиг превратится в исчезновение телесности и дыхания, но уже в этих ранних фразах он начинал чувствовать, что речь перестаёт быть чем-то живым.


4


Иннокентий снова включил один из мониторов. На экране медленно появилось 31 декабря 2005 года — тёплый голос Путина звучал иначе, чем в начале века.
 «Год, уходящий в историю, был позитивным практически по всем направлениям», — говорил он, затем добавляя: «Мы будем укреплять обороноспособность России и в самом широком смысле слова защищать интересы наших граждан». Слова сопровождались лёгким движением головы, глаза смотрели не в пустоту, а в зрителя, словно приглашая к диалогу.
— Смотри, — шепнул Иннокентий, — здесь ещё есть забота о людях, даже в формальной риторике.
— Да, — ответила Валентина. — Но тут уже меньше чувства непосредственной встречи. Это уже речь политики, а не человека.
Монитор переключился на 31 декабря 2006 года. Путин сказал: «Мы уже увереннее смотрим в будущее. Мы существенно расширяем горизонты наших планов. Это стало возможным благодаря общим усилиям…» — и его голос звучал более уверенно, но почти без тремора, который был заметен в ранних годах.
Иннокентий прищурился:
 — Он ведёт речь о будущем, но уже не о людях, а об усилиях. Люди — только средство, не участники.
В следующей записи — 31 декабря 2007 года — Путин благодарил граждан за совместную работу «для того, чтобы сохранить страну, превратить её в современное, свободное, сильное государство…». Слова выглядели выверенными, отточенными, без видимых пауз или колебаний.
— Видишь, — произнёс Иннокентий, — раньше были конкретные «старики» и «дети», а теперь только «мы» и «страна». Человек исчезает за гранью общего.
Валентина не стала спорить. Она знала, что дальше будет ещё более интересно и тревожно.
Экран сменился — и на нём появилось 31 декабря 2008 года: теперь обращение произносил другой президент — Дмитрий Медведев. Голос звучал ровно, спокойнее, словно текст был продуман и повторён не раз. Медведев говорил, что Россия прошла через тяжелые испытания и «убеждён, что какие бы трудности ни ждали нас в будущем, мы сможем с ними справиться, и государство сделает для этого всё необходимое».
— Это уже не обращение правительства к людям, — заметил Иннокентий, — это обращение государства к себе самому. Больше не диалог, а утверждение.
Монитор показывал 31 декабря 2009 года — слова Медведева: «Новый год — это новый шанс, а успех зависит от каждого, от того, что каждый делает для своей семьи и страны».
— «Каждый» звучит красиво, но это опять абстрактный гражданин. Он никак не смотрит в глаза слушателю.
Иннокентий почувствовал, как внутри что-то тянулось к концу: от живого контакта к общим формам, без конкретной личности.
Потом экран сменился на 31 декабря 2010 и 2011 годов — Медведев говорил о древней истории страны, о долге «сохранить Россию, построить передовое государство», где каждому будет «комфортно жить и интересно работать».
— Смотри на паузы, — тихо сказал Иннокентий, — они почти идеально выверены, но в них нет дыхания.
Валентина возле него нахмурилась, словно прислушиваясь не к словам, а к тишине между ними.
Иннокентий продолжал:
 — Раньше слова и паузы были живыми, как дыхание. Теперь — это текст без тела.
Он сел обратно, задумчиво смотря на неподвижные лица на экране, и вдруг почувствовал, как между словами возникла пустота — не пауза, а пробел в человеческом присутствии.
В этом срединном отрезке истории обращений он впервые ясно ощутил: речь становилась всё более формальной и всё менее телесной, а люди, стоящие за этими словами, словно уходили из самого языка.


5


Иннокентий и Валентина сидели в полумраке архива, на экране — очередной набор файлов. Экран загудел, и вскоре в кадре появился знакомый силуэт Путина — но вид был иной, чем раньше, даже чем в записях середины 2000-х.
— Это… 2013 год, — произнёс Иннокентий, слегка осуждающе нащёлкивая клавишами. Он остановил запись.
На экране Путин говорил ровным тоном о сложностях года, о том, что страна столкнулась с испытаниями — террористическими актами и стихийными бедствиями, и что Россия в трудные дни всегда была единой и сплочённой, а впереди — новые задачи, включая организацию Олимпийских игр. Но в речах было заметно меньше той живой эмоциональной интонации, которую Иннокентий ещё ловил в обращениях 2000–2004 годов.
— Он вроде говорит о реальных событиях… — произнёс Иннокентий. — Но как будто это не человек говорит, а заготовленный текст, прочитанный без дыхания.
— Да, — согласилась Валентина. — Здесь уже нет трепета, есть аккуратно выверенные формулы.
Он перемотал дальше на 2014–2015 годы. В этих обращениях Путин благодарил людей за “сплочённость и готовность отстаивать интересы страны”, повторяя слова о том, что «единство — это наша сила», и что никакие внешние силы «не смогут остановить развитие России». Но даже упоминание о трудностях страны и мире звучало как рапорт, а не как разговор пережившего год человек.
— Смотри, — сказал Иннокентий. — «Сплочённость», «единство», «интересы страны». Это слова, но они уже не касаются конкретного слушателя, они просто… звучат.
Валентина молчала и листала список файлов. Он нашёл записи 2016–2017 годов: в них Путина можно было увидеть в знакомом зимнем пейзаже — но даже здесь движение тела становилось скованным, слова повторяли те же самые формулы о том, что страна «продолжает уверенное движение вперёд» и что «будущее зависит от стойкости и ответственности каждого».
— Обрати внимание, — сказала Валентина, — тут почти нет персональных упоминаний, только «каждый» как абстрактная категория.
Иннокентий глубоко вздохнул. Он понимал, что речь о войне ещё не вошла сюда так, как война в речи конца 2010-х и начала 2020-х, но сюжет исчезновения конкретных людей из текста уже стал явным: вместо этого — повторение риторических конструкций и общей метафизики судьбы.
— Это больше не речь, — сказал он. — Это надиктованный набор смыслов. Человек, который это произносил, скорее всего, уже не думал теми словами.
И действительно: в этих годах тексты становились всё более заготовленными, минимум пауз, минимум сомнений, максимум формулы единства, стойкости, стабильности и движения к «будущему», которое никогда не было конкретным.
Иннокентий остановил запись на одном из файлов 2018 года.
— Видишь, — сказал он, — теперь это почти автомат. В словах звучит одно и то же снова и снова: «развитие», «единство», «стойкость».
Валентина смотрела на него, и в её взгляде он прочитал не только понимание, но и печаль: не только за речь, но за тех, кто слушал её, не задавая вопросов, как будто слова были, но перестали быть чем-то живым.
— И ты всё ещё считаешь, что это просто эволюция стиля? — спросила она тихо.
— Это уже не стиль, — ответил Иннокентий. — Это форма, лишённая дыхания.


6


Иннокентий нажал кнопку и включил запись 31 декабря 2020 года. На экране появилось лицо Путина — уже зрелого, уверенного, но ещё не безликого. В его словах звучал тот же «мы», что появлялся ещё в середине 2000-х, но теперь «мы» было не просто союзом людей, а коллективной сущностью, за которой стояло государство. Он говорил о завершении непростого года, о достижениях в науке и здоровье, о благодарности людям, которые «делали всё возможное».
 Паузы были ровными, модуляции — уже меньше, но ещё ощущалось стремление к формальным словам, а не к человеческим».
 — Здесь ещё есть тон, который вроде бы пытается услышать слушателя, — пробормотал Иннокентий.
 — Но это уже не диалог, — отозвалась Валентина.
Он переключил на 31 декабря 2021 года — обращение было длиннее и активно напоминало структуру речи: «…нам нужно ценить то, что есть, объединяться и строить планы на будущее», — а затем неожиданно появлялось упоминание о «внешних вызовах, глобальной нестабильности и необходимости стойкости».
 — Обрати внимание, — тихо сказал он. — «Мы ценим… мы строим… нам нужно». Уже нет конкретных событий — только обобщённые призывы.
Взгляд Иннокентия задержался на глазах говорящего — снова словно ожидалось живое тепло, но его не было.
Затем запись 31 декабря 2022 года. Здесь речь была долгой — рекордной за несколько лет — и включала упоминание о «сложнейших вызовах», которые страна пережила, как бы провозглашая новую эпоху истории своей независимости и суверенитета». Эта формула звучала почти как заготовленная: не рассказ, а факт.
— У него почти нет дыхания между словами, — шепнул Иннокентий. — Это уже не попытка сказать, это утверждение.
Он посмотрел на Валентину, которая сидела неподвижно, как будто всматриваясь не в экран, а в собственные мысли.
Запись 31 декабря 2023 года началась иначе: столь же ровно, но с явным фокусом на тему «единства в твердом стоянии перед испытаниями». Особое внимание уделялось военным действиям, солдатам и их «героизму» — но это было пассивное упоминание, как будто война стала фоном, а не трагедией людей на фронте и дома.
— Уже не просто слова, — произнёс Иннокентий. — Это дух ритуала, а не речь человека.
Наконец он включил самые последние обращения — 2024, 2025 и 2026. Тексты были короткими и собраны из формул:
 — «мы продолжаем наши цели»;
 — «единство народа гарантирует суверенитет и безопасность»;
 — «народ нашей страны пишет новые главы тысячелетней истории»;
 — «мы верим в вас и в нашу победу».
«Победа» здесь была не конкретной, а метафоричной — как если бы она означала только продолжение того же пути»», — сказал Иннокентий, наблюдая за ровным, почти механическим тоном и отстранённым взглядом.
 Фраза звучала так, словно сам текст речи стал автономным: он повторял себя, независимый от ситуаций, конкретных судеб людей, от живого присутствия говорящего».
— В этих словах — не жизнь, — сказал он вслух, — а идея о жизни, абстрактная и незримая.
Валентина взглянула на него, и в её глазах впервые мелькнуло ощущение, которое Иннокентий давно пытался сформулировать: не только исчезновение живого в словах власти, но и изменение отношения людей к этим словам — словно они стали фоновой музыкой, которую никто уже не слушает внимательно.
В тишине архива, где за окном начинались очередные праздничные салюты, стены казались пропитанными эхом всех этих обращений. В каждой фразе было чувство не просто стабильности, а предсказуемости, выверенной до автоматизма. Это была не речь, не рассказ, а самовоспроизводящийся текст, независимый от конкретных людей и событий — слово, ставшее высшей формой власти.


7


Иннокентий сидел перед камерой в пустом архиве. Мониторы мерцали, показывая последнюю запись 2026 года. Лицо президента на экране было неподвижным, слова ровные, без дыхания, без пауз — словно сам текст стал автономным, самовоспроизводящимся.
Он посмотрел на свои руки, которые дрожали, хотя пальцы знали каждую клавишу архива. Плечи слегка опустились, грудь тяжело дышала. Вот так выглядит конец живого слова, — подумал он.
— Валентина, — сказал он тихо, — все эти годы… они читали текст, а не говорили. Они не дышали этим.
— Я вижу, — ответила она, присев рядом, — и это страшно.
Он включил запись. Камера замерла, как зеркало, готовая ловить каждое движение. Иннокентий глубоко вдохнул. Дрожь прошла по спине. Он начал говорить:
— Дорогой слушатель… — пауза, дыхание — — сегодня я говорю не стране, не народу, не ритуалу… — он посмотрел на руки, на плечи, на собственное отражение в камере, — а себе. Чтобы помнить, что живое слово существует только тогда, когда в нём есть дыхание, движение, сомнение и усталость.
Он повторял слова, делал паузы, поправлял плечи, чувствуя, как голос дрожит и меняется. Каждый звук, каждый жест — противостояние тем ровным, бездушным обращениям, которые он только что видел.
— Мы вступаем в новый год, — продолжал он, — не как абстракция, не как «мы» без лица, а как я, с теми ошибками, сомнениями и страхами, которые есть у каждого человека.
Валентина смотрела молча, но в её взгляде был отклик. Она понимала: это не обращение к миллионам, это обращение к самому себе, к живой части мира, которая ещё осталась.
Иннокентий закрывал глаза на мгновение, слушал своё дыхание, шевелил пальцами, плечами, и чувствовал, что это движение — единственное доказательство того, что жизнь ещё есть, даже когда слова власти стали пустыми формулами.
— Я верю в себя, — сказал он наконец, — и это достаточно.
Мониторы мерцали фоном: чужие ровные речи продолжали играть, но теперь Иннокентий знал — их власть живёт без человека, а я всё ещё живой, хоть и один.
Тишина архива была полной. Только дыхание, движение пальцев и лёгкая дрожь плеч говорили: здесь есть жизнь, здесь есть присутствие. Здесь есть живое слово, которое не требует зрителя и не боится одиночества.
Он выключил камеру. В комнате осталась только тишина, мерцание огней города за окном и ощущение, что несмотря на все ритуалы, текст и власть, живое ещё существует.


Авторецензия


В своей работе я стремился показать, как форма власти в России постепенно расчеловечивается через призму новогодних обращений президента. Сравнение обращений 2000–2026 годов позволило проследить эволюцию речи: от живого, эмоционально окрашенного и телесного взаимодействия до полностью ритуализированной, механической формы, лишённой спонтанности и диалога. Центральная мысль главы — власть может существовать автономно, без человека, если её язык и ритуалы превращаются в самовоспроизводящийся текст.
Через фигуру архивиста Иннокентия Решетникова и его наблюдения я хотел показать внутреннее восприятие этого процесса: как постепенно исчезает доверие, дыхание, движение, личная ответственность, и как воспринимающий зритель интуитивно ощущает искусственность власти. Включение анализа каждого периода обращений и детальная фиксация телесных и речевых изменений позволяет читателю почувствовать постепенность этого расчеловечивания и его логический финал в обращении 2026 года.
Работа обращается к философским и эстетическим аспектам власти: как форма и язык политики влияют на восприятие, как исчезновение живого слова меняет отношения между властью и людьми, и как личность может противостоять этому через внутреннее осмысление и сохранение собственного, живого голоса. Глава «Обращение к себе» — попытка осмыслить не только публичную риторику, но и роль человеческого присутствия в истории, где слова власти становятся автономными, а личность остаётся последней точкой живого контакта.