Суки 6

- Вчера договорилась на 5 мешков сахара за полцены! Знали бы вы, чего мне это стоило! Но, не это главное, девочки! Есть заказ на свадьбу дочери первого секретаря обкома. Одних эклеров 250 штук, ну и других пирожных!
- А где берётся сахар за пол-цены?

Кабинет заведующей столовой-кондитерской взорвался дружным бабским смехом. Молодой худощавый повар сконфузился, поняв, что спросил что-то неуместное.

В кондитерском цехе пахло ванилью, шоколадом и свежим тестом. Повара в белых колпаках растапливали масло в сотейниках, месили крем, заполняли большие кондитерские мешки бежевой кремовой массой, отсаживали, и выпекали тесто, набивали и украшали пирожные. Шеф - Анна Юрьевна, тучная женщина с бесцветным мясистым лицом и крупными красными, будто сардельки, пальцами ловко лепила розочки из крема, напевая себе под нос на мотив простенькой песни из комедии: “Я вам сахарок привёз, сахарок за полцены…”. Работа спорилась.

Если молодожёны довольны, то и “Папа” доволен, а если “Папа” доволен, то тут и премия, и слава, и знакомства полезные. Хорошо, что сахар нашла такой дешёвый! Конечно, продавцы мутные какие-то… Но, одного - Додика, я знаю хорошо, раньше он продуктовой базой заведовал, потом пропадал куда-то, сейчас опять появился. Сахар дали попробовать: при мне вспороли мешок, зачерпнула рукой жмоньку, кинула в рот, - отличный сахар! Правда этот Додик, я знаю, что попадался, ещё до продуктовой базы, в колхозе, на махинациях с подсолнечным маслом.

Привозит их колхоз сдавать подсолнечное масло в цистерне. Выходит инженер-технолог, водитель поднимает при нём крышку с цистерны, лаборант зачерпывает поварёшкой масло на пробу в лабораторию. Уносят, тут же проверяют. Всё в порядке: прозрачность, запах, вкус, цветное и кислотное число, без ФОСов, примесей, мылов, и воды, хорошее перикисное число - заглядение масло! Принимают масло на комбинат, а в цехе мастер-производственник жалуется: прогорклое, пенится, бензином воняет, тёмное, мутное! Не пригодно такое масло для пищевой промышленности, не пригодно!

Долго голову ломали, а потом поймали Додика на нехитрой манипуляции. Они в колхозе с мастаками аккуратно вварили в один из люков цистерны бочку, и туда наливали образцовое свежее прессовое подсолнечное масло “Высший сорт”, а в цистерну - бракованную дрянь для промышленной переработки…

Двести пятьдесят пирожных “Эклер”, пятьдесят “Корзиночек”, и ещё пятьдесят кондитерских изделий различных наименований выстроились перед Анной Юрьевной в строгие шеренги и ряды. Пробу перед отправкой продукта она снимала всегда лично! Степаныч - пожилой рабочий кухни, и верный помощник директора, представил алюминиевый поднос с пирожными.

Шеф взяла двумя пальцами понравившейся ей эклер, своим блестящим коричневатым бочком и вытянутой формой делавший его похожим на личинку невиданного насекомого, открыла свой крупный, по сравнению с пирожным рот, обнажив ряд тусклых золотых зубов, и откусила ими половину эклера, который скупо брызнул выдавленным из трещины кремом на поднос Степаныча.

Лицо Анны Юрьевны, чуть было уже не впавшее в органолептическое благолепие, вдруг исказилось гримасой отвращения, недоумения и обиды. Крем эклера был тошнотворно солёным…

- Вот, суки!

***
Поезд “Сибирский экспресс” несётся на всех парах, гремит по рельсам ребордами, разрывает прожектором глухую темноту ночи. Спешит экспресс в Москву - столицу! Вагон номер 19, не смотря на глубокую ночь, не спит. Репетирует вагон. Народный хор “Замолоть” едет в Москву на музыкальный фестиваль.

Чтобы попасть на столичный конкурс, пришлось выходить через Министерство культуры края на местных железнодорожников, и уговаривать их добавить в состав поезда ещё один, дополнительный вагон. Билетов до Москвы уже не было. Так и идёт “Девятнадцатый”, нагоняет время, чтобы “Замолоть” успела на конкурс!

Кряжистые мужички в красных сапогах, псевдорусских рубахах и картонных картузах на чубатых головах рвут гармошки, истово стучат о бёдра деревянными ложками в такт, и подхватывают припев бесконечной песни, которую воют и охают полу-бабки, полу-тётки в цветастых платках на блеклых лицах с натёртыми красными румянами щеках, одетые в длинные белые, украшенных красными принтами в стиле “а ля рюс” платья.

Только затихла катавасия этого хора, как, какая-то, похожая на матрёшку из сувенирного магазина в Измайловском кремле, молодуха, оказавшаяся солисткой, в костюме, состоящем из белого сарафана, чёрной душегреи, красных сапожков, и кокошника, заунывно и голосисто затянула бесконечную песню.

Ой, горе мне, горе горькое, ой, лихо да тяжкое
Не помысле было мне, красной девице горемычной
По утру раннему, по росе холодной, да немилой
Невесте веночек сплестиси, да на головушку надети
Подико, всяко цветочки даве вянули
Да экой больно хорош был токмо один - одинёшонёк
А остальны - пыль, да трава сухая, вишь, неча и радоваться
Живо слеза покатилася, высуслять её неча, да тужить неча
Ой, да соловьюшко лонись ещё пел, а нонче да схоронился во кусточке
Сердце моё ретиво эстоль растревожил, да и замолк покамест
Белый сок слеза горькая из раны берёзоньки да капал, да плакал
Глотнула я горького, да не сладко стало, иже большина в горле встала
Неча было пить, а токмо тужить, да горевать, хоша и ладу в том нету
Ой, да тишь-то лесная нонче больно глуха, да воля широка
По тропке извилистой в чащу густую побрела ножоньками
С берёзонькою белою долгую думу думала, да токмо разбалякать не вышло
Вишь, акой он был - ладный давеча, акой пригожий, а нонче да ушёл
Покамест не воротится, да и быде ли воротится - неча знать
Хошь и больно хорош был, а мне токмо тужить да высуслять слезоньки
Артелью девичьей гуртом лонись смеялись, а тосковати да мне одною
Ой, да сколько мне лет ещё кукушке куковати да выспрашивати
Судьбу свою девичью пытати-перепытати, да токмо ответа не дожыдатися
На ромашке любовь свою гадати, лепесток за лепестком да отрывати
А токмо всё одно - не любит, не любит, не любит
Подико, всяко гадала, да неча было верить, токмо тужити, да пеняти
Ой, да водички ключевой напилася студёной, да зубки то белы да свело
Медку да из сот пчёлок отведала, да приелся живо, до оскомины
В полюшке чистом ноченькою тёмною, да под небом звёздным
Душу растворити хотела, да токмо пуще разболелася
Воне-то, звёзды эстоль далече, да вишь, мигають, да не греють
Не помысле было так долго тужити, а нонче неча и стати
Быде так быде, покамест живо сердечко стучит - буде тосковати, да ныти…

Мирослав Юльевич, директор коллектива, - низкорослый, толстый, почти круглый, мужчина в двубортном костюме родом из 90-хх, с аляповатыми значками на лацканах, причитал: “Эх, бабоньки! Хорошо поёте, душу рвёте! Чувствую, победим конкурс! Кассету запишем, будем на столичных концертах выступать со звёздами. Плакаты сделают наши, и открытки! Будут по телевизору показывать! Нам лишь бы на фестиваль успеть! Дорога каждая минута!”

Наконец, вагон угомонился. Захрапели, забулькали гортанями басы и баритоны, бабки - хоровые спали тихо-тихо, будто мёртвые, молодухи, кто стыдливо свернувшись в калачик, и закутавшись в синтетическое железнодорожное одеяло, а кто разнузданно раскинув небритые ноги, спали на вторых полках. Баяны, балалайки в кофрах, деревянные ложки в солдатских вещмешках, пара синтезаторов “Yamaha”, и микшерский пульт были свалены в одно купе. Хор уверенно подбирался к грядущей победе.

- Гражданин директор! Просили сообщить: пути занесло снегом. На Москву опаздываем часов на 6 - 8…
- Вот, суки!

***
Туберкулёзный барак Красностроецкого трудового исправительного лагеря ГУЛЛП (Главное управление лагерей лесной промышленности). Длинное низкое серое бревенчатое здание, покрытое черепичной кровлей - дранкой. Земляной потресканный пол. Ряды нар с матрасами, набитыми сеном, и разбросанными солдатскими шинелями, столы, сколоченные из грубых досок, такие же табуреты. В начале, середине и конце барака стоят армейские чугунные печи - “буржуйки” с кривыми коленчатыми ржавыми трубами, выходящими в окна. Под потолком горят тусклые жёлтые лампочки, летает пара сизых голубей. Запах табачного дыма, пота, затхлых нестиранных тряпок, хлорки и печного угара.

В бараке пусто, лежит несколько заключённых, кашляют, сплёвывают мокроту на пол под нары. Худой длинный заключённый в грязной телогрейке, шапке-треухе, холщовых штанах и кирзовых сапогах, круглых расколотых очках на уставшем лице, - Эрик Андерсен, сидит на нарах, и обреченно смотрит в захарканный земляной пол.

Эрик был шведским коммунистом, приехавшим на помощь молодой Советской республике и, будучи инженером и радиолюбителем, служил радистом в закрытой организации в Петрограде - Ленинграде, где обеспечивал связь штаба с военными разведывательными станциями Красного заполярья.

В 1938 году, по доносу соседа по коммуналке, претендовавшего на его комнату, был доставлен в следственный отдел НКВД, и через два месяца допросов осуждён судом в составе начальника областного Управления НКВД, секретаря обкома ВКП(б) и районного прокурора, в соответствии с приказом № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» был приговорён по Статье 58-6 “Шпионаж” к лишению свободы сроком 10 лет, с конфискацией имущества.

Не получить расстрельное решение Эрику помогло родство со шведским учёным - сотрудником научной лаборатории Университетской больницы в Гётеборге, где его брат, Бьорн Андерсен, под руководством Йоргена Эрика Леманна - изобретателя, наряду со стрептомицином, первого эффективного средства от туберкулёза - пара-аминосалициловой кислоты (ПАСК), изучал эффективность противотуберкулёзных препаратов в условиях клиники.

- Сказочник! К доктору!
- Иду, гражданин начальник!

Эрику удалось через лояльных к нему в Ленинграде знакомых передать весточку Бьорну в Гётеборг, и тот, узнав что брат болен открытой формой лёгочного туберкулёза, направил в РСФСР посылку из Швеции по дипломатической линии - фанерный короб, набитый фасованными в бумажные конвертики порошками с ПАСК. Забрезжил лучик надежды.

- Андерсен?
- Да, гражданин начальник
- Эрик?
- Да, гражданин начальник
- Курить будешь?
- Да, гражданин начальник

Доктор - такой же тощий, как и Эрик, с землистым лицом болезненного вида человек в галифе, сапогах, и расстёгнутой гимнастёрке, сидящий за столом в жарко натопленном кабинете лагерного медпункта, раскрыл самодельный портсигар из авиационного дюралюминия, и угостил Эрика папиросой. Сам тоже закурил, покашливая, и пуская дым в сидящего напротив него заключённого.

- Тебе посылку передали из Управы лагерей. Целый ящик какого-то нового лекарства от туберкулёза, говорят из Швейцарии.
- Из Швеции
- А, ну, из Швеции… Какая разница? Вот эту бы посылку да лично товарищу Дзержинскому! Может, сейчас был бы жив!
- Да, гражданин начальник
- Я посмотрел карточку, у тебя очаговый туберкулёз лёгких. А у меня вот, смотри!

Доктор скинул с одного плеча гимнастёрку, оголив тощее бледное плечо, поднял кверху руку, и Андерсен увидел на ребристом неровном боку грудной клетки дырку - свищ из плевральной полости. Эскулап глубоко затянулся папиросой, заткнул нос пальцами, напрягся, и из свища повалил сизый папиросный дым.

- Короче, Сказочник, не нужен тебе ПАСК! Ты и на Стрептомицине выздоровеешь, а скоро тебя освободят, - у тебя срок кончается, и поедешь в Плёс, а может даже к братцу своему - капиталисту, и вылечишься, понимаешь, вылечишься! А я здесь буду гнить до пенсии! Так, что я поговорил, переводят тебя в другой лагерь, а посылку ты не получал, здесь твоя посылка останется…
- Вот, суки!

***
2461 год. Межгалактический грузовик “KADIB 4” на крейсерской скорости идёт по курсу к промысловой исследовательской станции “Barra Neik 17”. На станции заканчивалось питание, и надо было отвезти туда контейнеры с пищевыми брикетами, иначе исследовательская группа, промысловики и группа обслуживания станции умрёт с голода.
Прошлый грузовик “KADIB 3” на подлёте к станции попал в метеоритный дождь, а они здешних местах частое явление, и потерпел крушение. “Будьте предельно внимательны!”, “Будьте предельно внимательны!”, “Будьте предельно внимательны!” - рефреном передаёт “АМОБ” - автоматический модуль обеспечения безопасности.

Пока экипаж спал в криокамерах, капитан Wang (Ван) стоял на мостике, и читал “молитву” - сверял показания приборов по чек-листу:
DE/ANTI-ICING TREATMENT DONE - ON
APU - ON
SEAT BELTS - ON
FUEL QUANTITY
PASSENGER DOOR - CLOSED
CARGO DOOR - CLOSED
LOGO LIGHTS - ON
ALARM CHECK TESTED
CABIN LIGHTS - ON
ICE - ON
LANDING LIGHTS - OFF
FASTEN SEATBELTS - ON…

Проснулась связь с ЦУПом
- KADIB 4, KADIB 4 - Вышке. KADIB 4, KADIB 4 - Вышке.
- Вышка - KADIB 4, капитан Wang.
- Ваня, ты что ли?
- Я. С кем разговариваю?
- Это я, Женя - диспетчер!
- А, Майор Zhang (Чжан)! Как дела?
- Всё Ок, Ваня! На дежурство заступил, обзваниваю экипажи.
- Давай! Спокойной смены!
- Давай! Попутного ветра! Осторожно там! Метеоритная активность!
- Понял! До связи!

Голос диспетчера из динамика звучал бодро. Капитан Wang улыбнулся, вспомнив Землю, космодром, комнату пилотов, диспетчерскую вышку. С Zhang они учились в одной академии, только он на пилота, а Zhang на диспетчера. Хороший парень!

В последний раз, - стоп! В космосе нет слова “последний”! Крайний раз когда удалялись от Земли, капитану она показалась такой уютной! Пятнистый зелёно-голубой шар, подёрнутый белой дымкой облачности, быстро уменьшался в размерах в иллюминаторе, разгоняющегося с первой до второй космической скорости “KADIB 4”, оставляя вдалеке любимый домик на берегу Волги, камыши, комаров, и рыбалку на утренней августовской зорьке, когда выходишь на речку ещё до восхода солнца, и рыба, вроде бы ещё сонная, но уже успевшая проголодаться, за начинающуюся к осени удлиняться ночь, клюёт так, что… Воспоминания прервал тревожный треск радиосвязи.
 
- KADIB 4, KADIB 4 - Вышке. KADIB 4, KADIB 4 - Вышке.
- Вышка - KADIB 4, капитан Wang.
- Внимание! Предупреждение! Приближаетесь к слоям станции “Barra Neik 17”. В этой точке потерпел крушение “KADIB 3”. Риск столкновения с обломками разрушенного корабля! Как понял?
- Вас понял!

Wang склонился над радарами. Корабль приближался к белесому неоднородному пятну шума на радаре. Видимо, это было облако на месте взрыва “KADIB 3”. В принципе, его можно обойти, и добраться до “Barra Neik 17” по параболе. Так будет безопаснее. ЦУП, будто, прочтя мысли капитана, оживилась связью.

- KADIB 4, KADIB 4 - Вышке. KADIB 4, KADIB 4 - Вышке.
- Вышка - KADIB 4, капитан Wang.
- Следуйте курсу 3415.56712, парабола NNW. Обходите место аварии “KADIB 3”. К облаку “KADIB 3” не приближаться! Как поняли?
- Вас понял: следую 3415.56712, парабола NNW. Облако “KADIB 3” вижу, не приближаюсь.

Wang стал вводить новые данные в навигационный компьютер. Грузовик потрясывало на ухабах магнитного поля, долетающих с “Barra Neik 17”, по обшивке ударялись мелкие, то-ли метеориты, то-ли осколки “KADIB 3”. Опять ожила связь.

- KADIB 4 - KADIB 3, KADIB 4 - KADIB 3 (Что?!)
- KADIB 3 - KADIB 4, капитан Wang.
- Я Xiong (Сюн) - капитан потерпевшего крушение KADIB 3. Прошу помощь!
- Капитан Сюн, что с вами?
- Мы попали в метеоритный дождь, корабль повреждён, но на ходу. У меня нет рулей высоты, и одного двигателя. Подойдите к нам, пришвартуйтесь, заберите груз, и экипаж.
- KADIB 3! Мне надо связаться с ЦУПом!
- KADIB 4! Не надо! Они всё знают, но не хотят нас спасать. Они говорят, что мы погибли, и отправили вас на “Barra Neik 17”, так же не предупредив о метеоритной опасности! Просто, на удачу! Авось, проберётесь! И… Вань, они не собираются вас выводить с “Barra Neik 17” обратно на Землю…
- Не может быть! Вот, у меня полётное задание: “Доставка пищевых брикетов на Barra Neik 17. Плановая проверка систем корабля по маршруту “Barra Neik 17 - Земля”.
- Капитан Wang! Это не правда. Нам говорили тоже самое! Но, когда мы попали в метеоритный шторм, то про нас просто забыли, и отключили от общей связи…

Капитан переключился на связь с ЦУП.
- Вышка - KADIB 4
- KADIB 4 - Вышке
- Капитан Wang. Со мной вышел на связь капитан Xiong с поврежденного KADIB 3. Как это понимать?
- Капитан Wang! Следуйте полётному заданию, и указаниям ЦУП! Не поддавайтесь на провокации космических радио-хулиганов! Следуйте полётному заданию, и указаниям ЦУП! Как понял?
- Вас понял!

Капитан задумчиво склонился над пультом. Ребят в криокамере пока будить не буду. Надо как-то понять, кто врёт: ЦУП, или парень “на том конце”, и, если ЦУП врёт, то это - катастрофа! Нас, получается, послали в путешествие с “билетом в один конец”! Но, как проверить: настоящий капитан Xiong, или липовый… А если он липовый, то он не знает конкретный состав груза! Эврика! Он не знает, что именно содержит груз!

- KADIB 3 - KADIB 4
- KADIB 4 - KADIB 3
- Слушай, Сюй, скажи, а ты что вёз на “Barra Neik 17”?
- Пищевые брикеты, ну, и так, по мелочи, всякое…
- Что именно? Что у тебя в пищевых брикетах?
- Как что? Суп гороховый, тушёнка, яичный порошок, сгущёнка, сухари.
- Так и есть… Xiong! Я принимаю решение идти к тебе на помощь!

Зазвенела сигнализация, загорелся яркий свет, внезапно капитан Wang перестал ощущать перегрузки, а по корпусу корабля прекратила сыпать метеоритная дробь. Откуда-то с потолка раздался знакомый голос начальника тренажёра учебного центра космонавтов - полковника Liu (Лю).

- Капитан Wang! Выполнение учебного задания прекратить! Вы не справились! Не послушались приказа командира, усомнились в его действиях. Не выполнили приказ. Это недопустимо! Вы навсегда отстраняетесь от полётов!
- Вот, суки!

***
Они гуляли уже четвёртый час по летнему, несколько запущенному, городскому парку, Игорь - молодой человек, по виду, типичный студент - технарь, в голубых джинсах и серой футболке, и Милана-Кэрэ-Куо - странновато одетая девушка, чьи чёрно-белые Converse могли показаться кому-то не очень подходящими к розовому платью, и жёлтой вязанной длинной, до пят, кофте.

Если взгляд Игоря был вполне определённым, и описывался бы русскими писателями конца прошлого века, как “взгляд влюблённого юноши”, что объективно сводится, вероятно, к некоторой маслянистости и нездоровому расширению зрачков, вызванными опьянением медиаторами влюблённости, то взгляд Миланы-Кэрэ-Куо, был таким же непонятным, как и её не очень распространённое в современной России имя.

Ни дубы, ни берёзы, ни тополя, ни рододендроны не интересовали Игоря, и даже магнолии и жасмин не привлекали его взора, но её лицо: тонкое, скуластое, с острыми чертами, бледное, выразительное, какое-то инопланетное, и в тоже время, знакомое и родное, притягивали студента, и каждый раз, когда он смотрел на неё, зрачки автоматически расширялись, что делало его, вкупе с двигательным беспокойством и тахикардией,  подозрительным по употреблению метамфетамина.

Они накручивали круги по парку, Игорь бесконечно болтал, рассказывая всё подряд, что всплывало в его памяти, и воображении, включая кадры и сюжеты из просмотренных фильмов, прочитанные рассказы, повести и романы, воспоминания из школьного детства, истории, рассказанные отцом, дедом, и соседом по подъезду, ситуации из Университетского настоящего, и их, как ему казалось, совместного с Миланой-Кэрэ-Куо, счастливого будущего.

Присели на скамейку. Угловатые, окрашенные зелёной краской, брусья садовой скамьи приютили пару под разлапистым дубом. Милана-Кэрэ-Куо последние четыре часа отстраненно слушавшая, или не слушавшая Игоря, что в этом случае было одно и тоже, вдруг внимательно всмотрелась куда-то в пустоту садовой дорожки, и впервые за сегодняшний день заговорила.

“Я сижу, а деревья гудят гимнами, - это Индра молотом бьёт, и рвётся к нам пришелец, Золотой Сурья на семи конях, но кони – чёрные антигены, сосут муладхару, как Вал в пуранах! Он читает нашу мантру: "Гатри Ригва заром, Ом бухур!” - это ключ архонтов! Агни прячут в воде, а Сома в листве деревьев. Сушумна идёт вниз, в ад Паталу, где Индра пьёт сомовый нектар Яджурведы, а я была риши в древней юге, сочиняла гимны Варуне, но утопила океан в молоке Большой матери, слишком много амриты, слишком много амриты… "

- Милана! Что с тобой?
- Фу… Опять…
- Что опять, Милана? Что?
- Да, бывает накрывает. Сейчас, на «Арипипразоле» и “Седалите” гораздо лучше.
- Что это?
- Это болезнь, Игорь. Шизофрения… Теперь ты всё знаешь, и я понимаю, что мы не будем вместе. Зачем тебе инвалид? Красивый, но инвалид! Я никогда не буду нормальной! А эти таблетки, они несут за собой осложнения, и побочные эффекты
- Милана! Я люблю тебя, и ни за что не оставлю! Какой бы ты ни была! Чем бы ты не болела!
- Ну, и хорошо! Молодец!

Милана-Кэрэ-Куо поднялась со скамьи, отогнула полу жёлтой вязанной кофты, и сняла с неё скрытый микрофон - петличку, с мигающим светодиодом.

- Всё, давай, Гарри, досвидос! Мы исследовательскую работу делали по психиатрии. Custdev-ы у мужиков брали, которые, типа, влюблённые. Смотрели до какой херни они готовы терпеть…
- Вот, суки!