Бурная ночь-1

Всю ночь ветер бродил по крыше, цепляясь за острые углы и нетерпеливо теребя слуховые окна. Его ворчание, похожее на невнятную человеческую речь, сплеталось со звуком глухих шагов. Порой казалось, что кто-то расхаживает по кровле, тихо беседуя с самим собой... Вдруг слышались резкие вскрики, сменяющиеся протяжными причитаниями, переходящими в глухой плач...

Ветер вдруг затихал, словно прислушиваясь к тишине дома. Потом вновь набирал силу, яростно бросаясь на стены. В этих звуках чудились обрывки забытых песнопений, то ли жалобы хозяев, покинувших этот дом. А может, и предостережения от чего-то, которые никто уже не мог разобрать. В такт его порывам старинные ставни вздрагивали. Возможно, стараясь сказать что-то напоследок, но эти звуки тонули в завываниях ветра.

Деревья, вплотную подступившие к окнам, царапали стёкла ветвями. И в этом скрежете слышался тихий призыв: «Пора».

Что пора? Кому пора? Куда? Фёдор Ильич не знал. Да и не мог знать. Его разум был занят иным. В голове пульсировала новая идея, не давая уснуть. Сюжет будущей картины оживал перед глазами, яркий и цельный. Ему представлялась причудливая игра света и тени, фигуры, словно выхваченные из сумрака. И какой-то неуловимый, почти мистический ритм, пронизывающий всё полотно. Он видел композицию целиком. От первого мазка до последнего штриха. И это видение будоражило, не давало заснуть.

Не подниматься же в четыре утра… Мысль об этом вызывала усталость даже в полусне. Тем более искусственное освещение в мастерской находилось в запущенном состоянии: в пятирожковой люстре горела лишь одна лампочка, остальные одна за другой «приказали долго жить». Вставить новые не доходили руки: ехать в ближайший городок чего-то там покупать было выше его сил.

Жёлтый свет ложился на стены неровными пятнами, превращая привычные предметы в загадочные силуэты. Работать в таких условиях казалось безумием. Если днём его раздражало всё: каждый лишний предмет, каждый неверный оттенок, каждая мелочь, нарушающая внутренний порядок. То, что уж говорить о ночи? Работать ночью — просто нелепость, абсурд, игра с самим собой. И всё же…

Фёдор приоткрыл глаза. Ветер за окном усилился. Ветви всё так же скребли по стеклу. И на мгновение ему показалось, что разговор деревьев стал чуть внятнее. «Пора», — повторили они, и в этом звуке проскользнуло что-то настойчивое, призывающее к действию.

Он сел на кровати. В груди разрасталось странное чувство: не то вдохновение, не то тревога. Картина, ещё минуту назад казавшаяся такой ясной, теперь будто ускользала, растворяясь в полумраке. Если не взяться за неё сейчас, она может исчезнуть навсегда, оставив лишь смутное воспоминание.

Фёдор Ильич вздохнул, поднялся и направился к мольберту. В комнате по-прежнему царил полумрак. Свет исходил от фонарей на улице. Но в его сознании уже разгорался свой свет — тот самый, который он так долго искал. Пора было начинать. Но как трудно взять кисть в руки. Заставить себя выдавить на палитру нужные краски...

Нет, только не сейчас. Потом. На этом всё и закончилось. Он тут же почувствовал усталость. Присел на стул. Посидев немного, вдруг понял: ничего не выйдет. Нужно ещё поспать, а наутро на свежую голову разобраться до конца, чего он там навертел в своих фантазиях...

Ему казалось непостижимым, каким образом Гойя мог работать в ночное время. Укреплял свечи на цилиндре, устраивая на своей голове целый костёр. В воображении Фёдора возникала сумрачная мастерская, дрожащий свет, отбрасывающий причудливые тени. И художник, склонившийся над полотном, со свечами на голове.

Риск возгорания кажется неоправданно высоким: малейшая неосторожность —  пламя может охватить одежду или волосы. Стоит лишь чуть наклониться, задеть подсвечник рукавом или неловко повернуться... Вот уже тлеет край камзола, а через мгновение огонь перекинется на длинные пряди волос. При таких обстоятельствах даже инквизиция с её «святыми» кострами становилась излишней. Опасность поджидает на расстоянии вытянутой руки. Таится в каждом порыве сквозняка. В каждом неверном движении.

Фёдор невольно провёл ладонью по волосам, словно проверяя, насколько они близки к возможной угрозе. Он представил, как жар пламени щекочет кожу. Запах расплавленного воска смешивается с едким дымом. Треск огня заглушает все остальные звуки… От этой мысли по спине пробежал холодок...

И всё же — как они это делали? Что заставляло их пренебрегать столь явной опасностью? Возможно, то самое неуловимое пламя вдохновения. Оно горит ярче любой свечи. Заставляет забыть об осторожности. Или же ночное одиночество, когда тишина становится единственным собеседником. Мерцающий свет —  проводником в мир образов.

Он взглянул на свой мольберт, затем на одинокую лампочку, дрожащую в полумраке. В сравнении с описанными им опасностями её тусклый свет казался совсем мирным. Но в этом контрасте Фёдор вдруг ощутил странную связь с теми далёкими мастерами: пусть способы освещения изменились, но суть оставалась прежней. Художник всегда балансирует на грани: между тьмой и светом... Между риском и творчеством, обыденностью и откровением.

Когда не спится, Фёдор Ильич, предпочитал мечтать. Работать? Засучить рукава и действовать? Нет, это не для него. В глубине души он понимал: подобные мысли — лишь оправдание бездействию, тонкая завеса, за которой пряталась боязнь провала.

Где-то в лабиринте его фантазий наверняка прятались перспективные идеи. Возможно, одна из них могла бы и «выстрелить». Преобразиться в нечто великое, оставить свой след. Но он так и не удосужился зарядить ружьё, чтобы произвести этот выстрел. Не собрал волю в кулак, не сделал первого шага. Жизнь перешагнула свой «рубикон», а выстрел так и не состоялся...

Может, стоит наконец притормозить? Перестать биться, как рыба об лёд, в тщетной надежде добраться до проруби. Эти метания уже не казались борьбой. Они больше напоминали  бессмысленные повторения одних и тех же движений...

Он закрыл глаза, позволяя усталости окутать себя. Скоро наступит утро — равнодушное, неизбежное. А он уснёт и проспит до полудня. А когда откроет глаза, идея, ещё недавно казавшаяся столь яркой и живой, ускользнёт из памяти. Уступит место чему-то иному: такому же мимолётному, такому же неуловимому. 

Наконец утро. Дневной свет... Ба, сегодня суббота! Значит, вечером нагрянет Настя — его «палочка-выручалочка», его шанс на очередную перезагрузку. В эти встречи он находил странное, почти детское воодушевление. С её приходом в дом вливалась свежая струя воздуха, разгоняя застой сомнений и уныния.

Да, разница в 25 лет… Ну, и что? Кто сказал, что шестьдесят — это старость? Это просто новый уровень, на котором понимаешь, как здорово жить и брать от жизни всё! А если что-то не получается — не беда: медицина с её таблетками всегда на страже, готовая подкорректировать любую ситуацию. 

Что связывало их? Этот вопрос давно вертелся в его голове, но ответа он не находил. Настя — молодая, энергичная, с блеском в глазах, с улыбкой, которая заряжала пространство вокруг. Он — художник (скорее, то, что от него осталось), чья слава угасала на глазах. Когда-то его имя гремело, картины раскупались, а теперь… Теперь он чаще слышал вежливые полунамёки: «Ваш стиль уже не так актуален. Вы перестали следить за временем. Оно обогнало вас».

Он пытался анализировать: может, её привлекала его былая известность? Или, напротив, трогательная уязвимость нынешнего положения? А может, просто нравилось чувствовать себя спасительницей. Той, кто возвращает к жизни угасающий огонь?

Но всякий раз, когда он пытался сформулировать эти мысли вслух, Настя лишь смеялась и говорила: «Ты слишком много думаешь. Просто радуйся тому, что ты есть и я впридачу». И в её простоте, в этой непосредственности было что-то завораживающее. То, что ему не хватало сейчас.

Он взглянул на часы. До вечера ещё далеко, но внутри уже зарождалось предвкушение события... Вот она войдёт, сбросит пальто. Скажет что-нибудь весёлое, и комната наполнится её смехом, молодой энергией. На несколько часов он снова почувствует себя живым... 

 

                (продолжение следует)"