Бурная ночь-1

Всю ночь ветер бродит по крыше, цепляясь за острые углы и нетерпеливо теребя слуховые окна. Его ворчание, похожее на невнятную человеческую речь, сплетается со звуком глухих шагов — будто кто-то расхаживает по кровле, тихо беседуя с самим собой. Порой слышатся резкие вскрики, сменяющиеся протяжными причитаниями, переходящими в глухой плач...

Ветер то затихает, словно прислушиваясь к тишине дома, то вновь набирает силу, яростно бросаясь на стены. В этих звуках чудятся обрывки забытых песнопений: то ли жалобы хозяев, покинувших этот дом, то ли предостережения от чего-то, которые никто уже не в силах разобрать. Старинные ставни, вздрагивая в такт его порывам, пытаются что-то сказать напоследок, но эти звуки тонут в завываниях ветра.

Деревья, вплотную подступившие к окнам, царапают стёкла ветвями — и в этом скрежете слышится тихий призыв: «Пора».

Что пора? Кому пора? Куда? Фёдор Ильич не знал. Да и не мог знать — его разум был занят иным. В голове пульсировала новая идея, не давая уснуть. Сюжет будущей картины оживал перед глазами, яркий и цельный: причудливая игра света и тени, фигуры, словно выхваченные из сумрака, и какой-то неуловимый, почти мистический ритм, пронизывающий всё полотно. Он видел композицию целиком — от первого мазка до последнего штриха, — и это видение будоражило, не давало заснуть.

Но подниматься же в четыре утра… Мысль об этом вызывала усталость даже в полусне. Тем более искусственное освещение в мастерской находилось в запущенном состоянии: в пятирожковой люстре горела лишь одна лампочка, остальные одна за другой «приказали долго жить». Вставить новые не доходили руки: ехать в ближайший городок чего-то там покупать было выше его сил.

Жёлтый свет ложился на стены неровными пятнами, превращая привычные предметы в загадочные силуэты. Работать в таких условиях казалось безумием. Если днём его раздражало всё — каждый лишний предмет, каждый неверный оттенок, каждая мелочь, нарушающая внутренний порядок. Что уж говорить о ночи? Работать ночью — просто нелепость, абсурд, игра с самим собой.

И всё же…

Фёдор приоткрыл глаза. Ветер за окном усилился, ветви всё так же скребли по стеклу, и на мгновение ему показалось, что разговор деревьев стал чуть внятнее. «Пора», — повторили они, и в этом звуке проскользнуло что-то настойчивое, призывающее к действию. 

Он сел на кровати. В груди разрасталось странное чувство — не то вдохновение, не то тревога. Картина, ещё минуту назад казавшаяся такой ясной, теперь будто ускользала, растворялась в полумраке. Если не взяться за неё сейчас, она может исчезнуть навсегда, оставив лишь смутное воспоминание о чём-то важном, недосказанном.

Фёдор Ильич вздохнул, поднялся и направился к мольберту. В комнате по-прежнему царил полумрак. Свет исходил от фонарей на улице. Но в его сознании уже разгорался свет — тот самый, который он так долго искал. Пора было начинать. Но как трудно взять кисть в руки, а перед этим ещё выдавить на палитру нужный набор красок...

Нет, только не сейчас. На этом всё и закончилось. Он тут же почувствовал усталость и присел на стул. Посидев немного, вдруг осознал: ничего не выйдет. Нужно ещё поспать, а наутро на свежую голову разобраться до конца, чего он там навертел в своих фантазиях...

Ему казалось непостижимым, каким образом Гойя и другие великие художники могли работать в ночное время, укрепляя свечи на цилиндре. В воображении Фёдора тут же возникала картина: сумрачная мастерская, дрожащий свет, отбрасывающий причудливые тени, и художник, склонившийся над полотном, с целым костром свечей на голове.

Риск возгорания кажется неоправданно высоким: малейшая неосторожность — и пламя может охватить одежду или волосы. Стоит лишь чуть наклониться, задеть подсвечник рукавом или неловко повернуться — и вот уже тлеет край камзола, а через мгновение огонь перекинется на длинные пряди волос. При таких обстоятельствах даже инквизиция с её «святыми» кострами становилась излишней: опасность поджидает на расстоянии вытянутой руки, таится в каждом порыве сквозняка, в каждом неверном движении.

Художник невольно провёл ладонью по волосам, словно проверяя, насколько они близки к возможной угрозе. Он представил, как жар пламени щекочет кожу, как запах расплавленного воска смешивается с едким дымом, как треск огня заглушает все остальные звуки… От этой мысли по спине пробежал холодок.

И всё же — как они это делали? Что заставляло их пренебрегать столь явной опасностью? Возможно, то самое неуловимое пламя вдохновения, которое горит ярче любой свечи и заставляет забыть об осторожности. Или же ночное одиночество, когда тишина становится единственным собеседником, а мерцающий свет — единственным проводником в мир образов.

Он взглянул на свой мольберт, затем на одинокую лампочку, дрожащую в полумраке. В сравнении с описанными им опасностями её тусклый свет казался совсем мирным. Но в этом контрасте Фёдор вдруг ощутил странную связь с теми далёкими мастерами: пусть способы освещения изменились, но суть оставалась прежней — художник всегда балансирует на грани: между тьмой и светом, между риском и творчеством, между обыденностью и откровением.

Когда не спится, Фёдор Ильич, предпочитал мечтать. Работать? Засучить рукава и действовать? Нет, это не для него. В глубине души он понимал: подобные мысли — лишь оправдание бездействию, тонкая завеса, за которой пряталась боязнь провала.

Где-то в лабиринте его фантазий наверняка прятались перспективные идеи — причудливые, мерцающие, словно светлячки в ночной тьме. Возможно, одна из них даже могла «выстрелить», преобразиться в нечто великое, оставить след в этом мире. Но он так и не удосужился зарядить ружьё: не собрал волю в кулак, не выстроил план, не сделал первого шага. Жизнь подошла к концу, а выстрел так и не прозвучал — лишь эхо несбывшихся замыслов разносилось по пустынным коридорам его сознания.

Может, стоит наконец притормозить? Перестать биться, как рыба об лёд, в тщетной надежде добраться до проруби. Эти метания уже не казались борьбой — скорее монотонными действиями, бессмысленным повторением одних и тех же потуг.

Он закрыл глаза, позволяя усталости окутать себя. Скоро наступит утро — равнодушное, неизбежное. А он уснёт и проспит до полудня. А когда откроет глаза, идея, ещё недавно казавшаяся столь яркой и живой, ускользнёт из памяти, уступив место чему-то иному — такому же мимолётному, такому же неуловимому. И вновь начнётся круг: мечты, оправдания, сожаления… вечный цикл, из которого он так и не нашёл выхода.

Наконец утро. Дневной свет... Ба, сегодня суббота! Значит, вечером нагрянет Настя — его «палочка-выручалочка», его шанс на очередную перезагрузку. В эти встречи он находил странное, почти детское воодушевление: будто с её приходом в дом вливалась свежая струя воздуха, разгоняя застойные тени сомнений и уныния.

Да, разница в 25 лет… Ну, и что? Кто сказал, что шестьдесят — это старость? Это просто новый уровень, на котором наконец-то понимаешь, как здорово жить и наслаждаться каждым моментом. Пока можешь — надо брать от жизни всё! А если что-то не получается — не беда: медицина с её таблетками всегда на страже, готовая подкорректировать любую ситуацию. В этом он находил своеобразную иронию: тело подводит, но наука подставляет плечо, позволяя держаться на плаву.

Что связывало их? Этот вопрос давно вертелся в его голове, но ответа он не находил. Настя — молодая, энергичная, с блеском в глазах, с улыбкой, которая заряжала пространство вокруг, — и он, художник (скорее, то, что от него осталось), чья слава угасала на глазах. Когда-то его имя гремело, картины раскупались, а теперь… Теперь он чаще слышал вежливые полунамёки: «Ваш стиль уже не так актуален. Вы перестали следить за временем. Оно обогнало вас».

Он пытался анализировать: может, её привлекала его былая известность? Или, напротив, трогательная уязвимость нынешнего положения? А может, просто нравилось чувствовать себя спасительницей, той, кто возвращает к жизни угасающий огонь?

Но всякий раз, когда он пытался сформулировать эти мысли вслух, Настя лишь смеялась и говорила: «Ты слишком много думаешь. Просто радуйся тому, что ты есть и я впридачу». И в её простоте, в этой непосредственности было что-то завораживающее — то, чего ему отчаянно не хватало сейчас.

Он взглянул на часы. До вечера ещё далеко, но внутри уже зарождалось предвкушение: вот она войдёт, сбросит пальто, скажет что-нибудь весёлое, и комната наполнится её смехом, молодой энергией. На несколько часов он снова почувствует себя живым — не стариком, размышляющим о закате, а человеком, у которого ещё есть завтра.

И пусть этот завтрашний день не принесёт великих свершений. Пусть. Зато сегодня будет Настя — и это уже немало...

                (продолжение следует))