Как сон...

   Сквозь соты зарослей леса, супротив бурелома, сочился мёдом рассвет, угадывались отбрасываемые ими алмазные брызги и лёгкими мазками розового пачкали высотины крон...

   Или нет, не так.
   Дебелое, растрёпанное утро дремало, разметавшись на пышной перине снега в дурно, на скорую руку заштопанном белье, сквозь которое просвечивало загорелое докрасна круглое плечо солнца. Утро было не из тех, которые расслабленно позволяют румянить себя, как дорвавшиеся до морского побережья обыватели.  Золотистый, приятный взгляду, вызывающий добрую улыбку загар обрело оно в трудах, когда, не покладая...
– Рук?!
– Какая разница! Важен исход дела.
– Да в чём же он!
– Таки вот в чём...

   Как бы не была воздушна и мягка перина снега, но под её спудом самоё звучание округи делается глуше и глубже. Даже паровозный гудок, что исторгается из недр сего чайника на колёсах по велению оглохшего от собственной удали машиниста, и в обычный час вгоняет в испарину испуга даже самого невозмутимого пассажира, теперь звучит будто через подушку. Приоткрывает тот великовозрастный шутник заслонку, давая волю пару, машина тужится, не смея осрамить ожиданий Глинки... Ан нет. Напрасны сии поползновения, тщетны надежды. Глуха к его стенаниям округа, как есть глуха.

   От предвкушения наступления новолетья, щёки леса стянуты судорогой, будто не решившись разрыдаться, он силится рассмеяться, да не выходит ни того, ни другого. И не докричаться, не дозваться до него теперь. Покуда не наберутся срЫпу ходики, да не пробьёт двенадцатый час последнего дня года, он как бы не в себе.  А уж как случится. тут он и вздохнёт:
– С Новым Годом!

   И вскрикнет во сне со дна оврага приветно ёж, и белка притянет плотнее к шее рыжий воротник, закусит чем-либо из тех запасов, про которые вспомнит, поделится теми, про которые по обыкновению, запамятовала, да на боковую.
Дабы поскорее уже весна, а зима закончилась, не начавшись, или пролетела скоро-скоро, как сон.