Зарисовки в метро, 61. 2025 год

Первое января. Семь утра. Метрополитен, исполняющий роль всеобщего желудка, медленно и неохотно переваривает последствия праздника.

Здесь нет людей — здесь только последствия. Последствия шампанского, тостов и плохо взвешенных решений. Они принимают форму тел, распластанных на пластиковых сиденьях, как выброшенная на берег рыба. Или на полу, в позах, которые не опишешь ни в одном учебнике анатомии. Лица у них помятые, будто их не спали, а комкали и пытались разгладить. Конечности двигаются медленно и отдельно друг от друга, как будто управляются по спутниковой связи с катастрофической задержкой.

Мужская часть населения преимущественно стоит в универсальной позе покаяния — наклонясь, опираясь руками на колени. Они ведут тихий, сосредоточенный диалог с собственным нутром, пытаясь договориться о возвращении вложенных активов: селедки под шубой, долей оливье, нескольких шотов неизвестного происхождения. Это священнодействие.

Рядом — их стражи. Женщины. Суровые, крепкие, с руками, привыкшими нести тяжелые сумки и, как выясняется, взрослых мужчин. Они держат своих благоверных с выражением лица, в котором усталость смешана с брезгливостью, а любовь — с холодной яростью. Они — соль земли и единственная причина, по которой эти мужчины вообще доедут до дома.

На соседнем сиденье — молодая любовь. Два зеленых, невыспавшихся змееныша, свившихся в один липкий, сонный клубок. Дышат друг другом и перегаром.

Их диалог прерывают трое. Три узбека с классическим славянским перегаром и чисто раша-ментальным взглядом на мир. Они спорят о чем-то важном, морща лбы и щедро сдабривая речь грамотным, структурным, почти былинным русским матом. Ассимиляция прошла успешно. Дух Нового года вселился в них без остатка.

И я.
Красивый. (Относительно окружающего контекста — просто Аполлон).
Умытый. (Водой, а не слезами раскаяния).
Свежий. (Как тот огурец, которого так не хватало в их оливье).
Я еду сквозь эту коллективную животную тоску не пассажиром, а скорее антропологом. Наблюдателем с другой планеты, где не пили дешевое шампанское. В моей сумке лежит кусок пармезана, твердый и благородный, как скала, и бутылка коньяка — не для того, чтобы забыться, а чтобы отметить. Еду к любимой жене. В тихую гавань, где нет запаха дезинфекции «Лайны» и стона.
Я — живое нарушение правил этого пейзажа. И от этого мне как-то особенно тепло. И очень смешно.