Баффы из Росс-Шира

Автор: Джеймс Грант.
***
I. — ВСТУПАЕТ В БОЙ II. — ДЯДЯ ГЕЙНСВУД 3. — ОТВЕТ ПОЛКОВНИКА IV. — ЛОРД КЭМПСИ
V. — ГУСАРЫ ПРИНЦА 6. — В ПИРСХИЛЛЕ 7. — ЗНАТНЫЙ ЛОРД РЕШАЕТ ПОЖЕРТВОВАТЬ СОБОЙ
8. — НОВОСТИ ИЗ ИНДИИ 9. — ЯБЛОКО РАЗДОРА X. «Это может длиться годами, а может — вечно» XI. — ГОЛУБКА В СВОЕЙ ПЕЧАЛИ XII. — «КУИДИЧ Н РИ!»13. — В ПЕРСИДСКОМ ЗАЛИВЕ XIV. — БИВАК И «АЛЕРТ» НА ШИБАЗСКОЙ РАВИНЕ XV. — БИТВА ПРИ ХОШ-АБЕ
 XVI. — ИЗВЕСТИЯ О ПОТЕРЯННОМ XVII. Обстрел и захватывающее приключение
 XVIII. Джиллиан делает поразительное открытие XIX. Распутанная паутина.
***
ГЛАВА I.ОБРУЧЕНИЕ.

"И ты будешь любить меня всегда — всегда, как сейчас?" — спросила девушка тихим и проникновенным голосом и после паузы густо покраснела.
«Смогу ли я когда-нибудь разлюбить тебя, Голубка, дорогая моя?» — ответил другой, вопросительно и трепетно.«Значит, ты будешь моей — только моей».
«Пока бьётся моё сердце, Голубка!»
Так начинается наша новая история с фрагмента «старой, старой истории», впервые рассказанной в Эдеме, и рассказанной в настоящем Эдеме.
где в лучах великолепного летнего заката, казалось бы, растут все
цветы, какие только может вырастить земля, где деревья имеют
непревзойденную красоту, а высокие перистые пальмы превосходят по размеру и
красота, которой хвастались жители Кью, рядом с бассейном, где плавали белоснежные
лилии и сновали туда-сюда золотые рыбки, - и все же место
с самым прозаичным названием - Ботанический сад Кью
Эдинбург, наши два юных друга обменивались тем, что Лесаж назвал бы
"знаками взаимного уважения".

С юга доносился гул соседнего города, возвышавшегося в небе.
с приглушённым ритмом, ласкающим слух; вокруг щебетали птицы,
единственные свидетели полубезумных ласк, которые с нежной бессвязностью
составляют прелесть такого времени года, когда само время, кажется,
останавливается.

Пара сидела очень чинно и скромно, пока мимо не проходили другие двуногие.
Судя по всему, они довольно свободно беседовали о ботанике или о чём-то ещё, что приходило им в голову.
Но как только они оставались наедине, они поворачивались лицом друг к другу и смотрели глаза в глаза, снова беря друг друга за руки.

Любовные разговоры в романах, хоть и доставляют удовольствие влюблённым в целом,
и, возможно, в особенности для юных леди, мы сами склонны
пропускать это мимо ушей; ведь, помня о собственном небольшом опыте в таких
делах, мы редко находим в них что-то, что можно связно описать; но, поскольку это правдивое повествование, а не роман,
необходимо немного рассказать об этом в качестве прелюдии и вступления.

«И ты всегда будешь меня любить?» — проворковала девушка, когда её возлюбленный, бросив быстрый взгляд по сторонам, поцеловал её во второй раз.
Но её надутые губки манили к третьему поцелую, после которого она начала и
сказал: "Теперь, Джиллиан, мы должны вести себя очень прилично, потому что сюда идут люди, которые
могут нас знать".

"Тогда пойдем прогуляемся".

И, покинув деревенский диван, стоявший под величественным деревом, они
вышли на длинную, покрытую листвой аллею, известную как Аллея влюбленных, где
несомненно, "старую историю" будут рассказывать снова и снова.

А теперь представим их читателю более полно.

 Дав Гейнсвуд — её вполне заслуженно называли «Дав», такой нежной и милой была эта девушка — была единственной дочерью богатого адвоката,
который жил на одной из самых престижных площадей в западной части города.
Шотландский мегаполис — персонаж, о котором, к несчастью, нам придётся рассказать гораздо больше, чем просто его имя. При среднем росте у неё было
очаровательное по форме и выражению лицо с чистой
светлой кожей, которая обычно сопутствует таким густым
богатым волосам, как у неё, — великолепным тёмно-каштановым,
можно сказать, двух оттенков, потому что на солнце они
казались пронизанными золотом, а её мягкие тёмные глаза
были того фиолетово-серого цвета, который при свете лампы
кажется чёрным.

Джиллиан Ламонд, её возлюбленный и кузен, был, скажем так,
красивым, крепким и хорошо сложенным молодым человеком, выше Дова.
Он был выше меня больше чем на голову, с ясными, честными карими глазами, которые делали его старше своих лет и мягче, чем он был на самом деле, — а он был гордым, вспыльчивым и обидчивым, ведь он был, как следует из его имени, горцем по крови.

 На заре любви, но не в полдень, её влияние на мужчин и женщин различается. Поначалу молодой человек робел — зачастую он был самым робким из них двоих.
Поэтому нерешительность, надежда и сомнение — сомнение в себе и ещё большее сомнение в своём дяде Гейнсвуде — заставляли Джиллиан Ламонд почти краснеть.
В то время как Дав был совершенно или почти совершенно собран.
с застенчивой, но торжествующей улыбкой на милом личике.

 Когда они в последний раз виделись, они были ещё подростками, ей было пятнадцать, и с тех пор она провела три года в пансионе.
Она была в восторге от того, что ей удалось так быстро повзрослеть. Теперь, когда она вернулась в Шотландию, ей было восемнадцать, а кузине Джиллиан почти исполнился двадцать один год.
Им было несколько рискованно постоянно находиться вместе, ведь родство и близость — главные помощники Купидона.
Джиллиан входила в их семейный круг, поскольку её отец был его законным опекуном.

Шалунья, которой было три года назад, вернулась из Франции хозяйкой
многих достижений; у неё был очень чистый выговор, и она говорила очень
сладко, мягким, низким, воркующим голосом, вполне соответствующим её
имени; и вдобавок к тому великому очарованию, которое присуще женщинам,
она приобрела на континенте — или, возможно, оно было ей свойственно
— несколько милых привычек и манер, которые были очень привлекательны.

 Джиллиан был единственным сыном. Его отец и мистер Гейнсвуд женились на двух сёстрах.
Обе они умерли несколько лет назад.
в то время, когда начинается наша история. Мать Джиллиана со всем своим маленьким выводком, из которого он был единственным выжившим, умерла далеко отсюда
Индия; и он, будучи ещё ребёнком, был отдан на попечение своему дяде,
в то время как его отец, полковник Лахлан Ламонд, которого он не видел
четырнадцать лет, оставался, как говорится, «в глубинке», служа
и из кожи вон лез, чтобы скопить денег для одной цели, которая всегда была страстью всей его жизни.

Вернуть себе путём покупки старое поместье Эйвон-на-Гиллиан, которое веками принадлежало его семье, пока не перешло в другие руки из-за
Невезение, связанное с тем, что у него был экстравагантный дед, было его целью и мечтой с тех самых пор, как он впервые пересёк Песчаные Хребты Хугли, будучи бедным кадетом.

Как поступил вождь клана Доноки, когда выкупил своё конфискованное имущество; как надеялся поступить покойный Гленгарри, когда расстался со всеми своими обширными владениями, кроме старого замка и места захоронения своей семьи, — вот цель полковника Ламонда.
После многих лет, проведённых в качестве сборщика налогов в Центральной Индии, за которые он постепенно, без особых сражений, конечно, стал главой
Служа в своём полку, он никогда не забывал засушливые скалы и вересковые долины Эйвон-на-Гиллиана.
Но ему пришлось пережить унижение, трижды увидев его на
рынке, прежде чем он смог передать своему шурину Гейнсвуду
сумму, достаточную для покупки. Ведь желанное поместье, хоть и
маленькое и изначально бедное, теперь стало более ценным благодаря
овцам и дичи.

Полностью доверяя Гидеону Гейнсвуду, которого он считал человеком
исключительной честности, пользующимся безупречной репутацией, и которого он
считал таким же надёжным, как банк в Агре или сам «Индийский дом», он доверился
всё для него; среди прочего, самое бесценное — его единственный сын,
который, как и он сам, должен был унаследовать поместье после его возвращения; и которому
он не позволил — хотя это было заветным желанием юноши — стать
военным, чтобы война или тропический климат не оборвали его жизнь, как это случилось со всеми его младшими братьями,
похороненными далеко друг от друга в разных частях Индии.

Не связывая его никакими обязательствами и не готовя его полностью к юридической профессии — старый полковник относился к ней с некоторым презрением, — Гидеону Гейнсвуду было велено, чтобы Джиллиан училась
Он приучил себя к порядку и трудолюбию, заведя письменный стол в своём кабинете, и приобрёл достаточные познания в юриспруденции, чтобы быть осторожным и способным дать отпор любому, кто на него нападёт. Так он стал Ламондом из Эйвон-на-Гиллиана на Западных островах.

Джиллиан вздохнул, услышав это решение, но был вынужден уступить желанию отца, хотя и с горечью. Но вскоре, несмотря на сильнейшее нежелание и отвращение, он внезапно начал с некоторым упорством постигать сухие тайны юриспруденции и корпеть за столом с готовностью, которой его отец не замечал.
братья-клерки, как предполагалось, возникли из-за простого факта, что он был
своего рода волонтером в работе, но на самом деле это произошло из
желания угодить своему дяде Гейнсвуду и завоевать его прекрасное мнение,
по причине, которая на первый взгляд не поразила этого обычно проницательного
персонажа; и это было возвращение домой Доув, в обществе которой проходили все
часы досуга Джиллиан, и он сопровождал ее
повсюду, к великой зависти и восхищению его приятелей по кабинету, которым
разрешалось знать юную леди только в лицо, и среди которых
Джиллиан был очень популярен — настоящий лев, если говорить о его добродушии, учтивости и щедрости, ведь он всегда «поддерживал»
ланчу и ужины, как они выражались, «в любом масштабе».
Это было вполне естественно, их общение, подумала девушка, — разве они не кузены? Он был совсем как красивый брат, но, конечно, в тысячу раз нежнее и внимательнее. Дела
шли быстро и успешно. Гидеон Гейнсвуд не замечал
обстановки, настолько он был поглощён юридической работой в своём грязном мирке и духовными делами в мире ином.
как старейшина Кирка; но старая миссис Элспет МакБрайар, бедная вдова, приходившаяся ему родственницей и управлявшая его хозяйством, разглядела это без помощи своих очков.


И вот, принимая во внимание всё, что мы объяснили, пока они медленно прогуливались взад и вперёд по тенистому туннелю Аллеи влюблённых, его рука нежно обнимала Голубку за

- Я должна была стать солдатом, - сказала Джиллиан. - солдатом, как мой отец
и все наши предки, если бы не его эксцентричное нежелание и
на это есть явное возражение; но теперь, Голубка, когда ты вернулась к нам
и теперь, когда... когда ты...

- Ты любима мной, Джиллиан?

«О, моя дорогая, да!»

 «Ну?»

 «Все мои амбиции, кроме желания любить тебя в ответ и доставлять тебе удовольствие — да, обожать тебя, — мертвы во мне!»

 И так далее.

 Помолвлены! Итак, они были помолвлены, эти двое, и оба были в восторге от того, что они помолвлены, и от всей новизны этой милой, но тайной ситуации. Но с какой целью? Содержание, которое получал Джиллиан, было небольшим,
и он считал, что полковник, несмотря на жалованье и пособия, которые он получал в Индии, был беден, поскольку, по словам его дяди
Гейнсвуда, деньги, предназначенные для покупки Эйвон-на-Джиллиан,
Деньги поступали медленно и небольшими суммами, но у него была смутная надежда на то, что в будущем он получит от него больше финансовой помощи.

 Он знал, что отец Дова богат, намного богаче, чем все юристы в  Шотландии, но не осмеливался рассчитывать на это, так как знал, что тот жаден и скуп. Тем более бедный юноша не знал, что
он, лично он, был втайне ненавидим им с той ненавистью, с какой
обвиняют невиновных и боятся разоблачения и распутывания паутины
обмана.

Но об этом позже.

А пока их любовь была в самом расцвете, брак был естественным
Продолжение казалось далёким — даже невозможным; но они оба были так молоды, и времени было достаточно; и оба были так счастливы, так надеялись на Небеса и были так верны друг другу.

Бедные сердца! они тогда не знали, каким испытаниям подвергнутся их любовь, надежда и верность.
Это было в прекрасное летнее время, когда Джиллиан
Ламонд шла туда рука об руку с Довом, и сердце его переполняла вновь обретённая радость.

Увы! он и представить себе не мог, где через полгода его застанет этот день — с Аутрамом и Хэвлоком лицом к лицу с персидскими кавалеристами в меховых шапках
 из Нусрат-уд-Дина, в стране великих
Сайрус — Нусрат-уд-Дин, тот самый шах, которого мы совсем недавно видели среди нас, в Букингемском дворце и Трентеме, — поистине поразительная перемена.




ГЛАВА II.

ДЯДЯ ГЕЙНСВУД.

Персонаж, которого мы собираемся изобразить, хоть и не является чем-то необычным,
— задача столь же трудная, сколь и неприятная.

Мистер Гидеон Гейнсвуд, секретарь Тайного совета и нотариус, был
ярким представителем тех грубоватых местных знаменитостей, чьи
портреты в натуральную величину, написанные чёрной краской,
ежегодно появляются на стенах Королевской шотландской академии. Его фигура была крепкой, а руки и
Его ноги были как у вождя, каким, возможно, был в своё время его более достойный предок. Черты его лица были грубыми
шотландскими; хитрый и язвительный ум покрыл мелкими морщинами кожу вокруг его холодно-серых, похожих на хорьковые, глаз, которые, казалось, фокусировались на всём, к чему он обращался. У него была жёсткая шерсть песочно-коричневого цвета,
которая к пятидесяти годам сильно поседела; седые бакенбарды,
тонкие губы, жестокий на вид рот, челюсть как у бультерьера и
нос, который можно назвать только большим пятаком. Он редко
смеялся, а если и смеялся, то только зубами, и они были
Жёлтый цвет неприятно контрастировал с безупречно белым галстуком, без которого его никогда не видели, поскольку он был не только профессионалом, но и старейшиной кирка.

 И всё же он был лишь одним из легиона...

 «Они едят, они пьют, они спят, они тратят,
 Они ходят в церковь по воскресеньям;
 Ибо многие боятся Бога,
 Но ещё больше боятся миссис Гранди...»

типичная женщина, которая является пугалом — современным Гайром Карлином — для «благородных» классов в Шотландии, особенно в её столице, тем самым сдерживая всякую честность в действиях и вызывая некоторую робость
и снобизм, который для постороннего человека кажется поразительным.

 Он, безусловно, имел репутацию способного юриста и самого честного старейшины — «хитрого лиса, проницательного парня», как говорили некоторые недоброжелатели.
«Того, кто чертовски хорошо заботится о том, чтобы его не разоблачили»,
 что бы это ни значило. Его главной слабостью, помимо ненасытной алчности, было желание, столь свойственное шотландцам и французам из среднего класса, выступать на трибунах на публичных собраниях и видеть, как их имена должным образом увековечиваются в провинциальных газетах.  Как правило, представители образованных профессий в Шотландии сейчас вносят почти
ничего не добавил к литературе страны, но мистер Гейнсвуд выпустил аннотированное издание «Толчка в небо для закоренелых грешников», которое принесло ему некоторую известность и укрепило его религиозную репутацию, которую он заработал, постоянно цитируя Священное Писание, — больше, чем мы можем сделать для него. И тексты оттуда — не
иллюминированные, поскольку это пахло папизмом и епископатом, а написанные чётким чёрным римским шрифтом — висели по всему его дому, одному из самых красивых в городе.

Он соблюдал седьмой день с суровостью, которая служила примером для
вот так-то. Под руководством миссис Элспет МакБрайар воскресный стол никогда не ломился от яств, потому что, как выразился один писатель, «в субботу можно злиться, но нельзя есть горячую картошку и читать романы», — вздыхала бедняжка Дав, когда после трёх лет во Франции вернулась домой и увидела всё это.

То, как у такого человека могла родиться дочь, столь добрая, бесхитростная и, более того, столь утончённо женственная, как Дав, было крайне странно и являлось одной из тех особенностей природы, «которые», как говорит Дандрири, «ни один человек не может понять».

Хотя ему было выгодно никогда этого не говорить, полковнику нравилась романтическая идея выкупить Эйвон-на-Гиллиан, провести там остаток своих дней,
где отвесные скалы встречаются с бескрайними волнами Атлантики, и
в конце концов быть похороненным под старыми соснами, где покоились поколения клана Ламондов.
Он считал это «полной чушью», поскольку не питал симпатии к подобным «старомодным» размышлениям.

Он всегда считал этот план неосуществимым; и, по правде говоря,
если бы истинная правда стала известна, то по ряду веских и тайных причин,
которые были у него самого, он был бы только рад, если бы пришло известие о том, что
что его шурин погиб в Индии от лихорадки, в бою или от руки убийцы и так и не вернулся домой, хотя он надеялся сделать это до того, как Джиллиан исполнится двадцать один год; однако он никогда не обращался к старому солдату, которому доверял, без предлога «Д. В.», как и ко всем своим клиентам.

Для такого существа, как он, и таким, каким он может оказаться,
несомненно, существуют — даже в его профессии — хорошие и яркие исключения;
но в «Коллегии правосудия», как её называют в шутку или всерьёз,
они часто встречаются редко; и он был одним из них
представители довольно многочисленного класса религиозных самозванцев, которых можно встретить на всех этапах жизни.

Мы уже говорили, что втайне мистер Гейнсвуд более чем не любил своего
племянника, однако из любви к своему кузену молодой человек был
неутомим и ничего не оставлял незаконченным, чтобы доставить ему удовольствие; но так поглощен
будучи юристом в своих делах, он, казалось, так мало осознавал, что
такое чувство - "безумие", как он назвал бы это, - как любовь, существовало.
что когда богатый клиент, старый лэрд Тордаффа, с которым он
был знаком, крепкий краснолицый пожилой джентльмен в черном костюме с вырезом
В сюртуке, ботфортах и бриджах в обтяжку он осмелился намекнуть на то, на что не осмеливалась намекнуть бедная миссис Макбрайар, — на истинное положение дел между кузенами, — и со смехом поздравил их.
Чаша весов внезапно склонилась в сторону Гейнсвуда, и он действительно был, как и утверждал, удивлён больше, чем когда-либо в своей жизни.

«А чего ещё ты ожидал, приятель?» — спросил Тордафф, раскручивая и раскручивая плеть своего охотничьего кнута.


 «Это осложнение, на которое я не рассчитывал, — ошибка, которую я мог бы
не предвидел, когда брал на себя заботу... опекунство над племянником моей покойной жены
", - сказал Гейнсвуд, как бы наполовину разговаривая сам с собой.

"Они и красивая пара, и все, кто знает и видел
они говорят, что это будет отличный матч".

"Дьявол они делают!" чуть не сбежал от старшего. - Отличная партия для
кого? - спросил он, нахмурив кустистые брови и поджав тонкие губы.

"Почему сын полковника, конечно", - пробормотал другой; "он
прекрасный мужественный парень-молодой, конечно, но я одобряю молодых
браки".

- Я не... женюсь в спешке и раскаиваюсь на досуге.

- Нет, - раздраженно ответил Тордафф. - Наша шотландская пословица гласит: "Женись по
любви, а работай ради прибыли".

"Тот, кто женится на моей дочери, должен иметь не нужно, кроме того,
отношения-это слишком близко, и у меня другие мысли для Dove."

"Тогда, мне жаль слышать это. Ну же, Гейнсвуд, не будь так суров с молодёжью, —
воскликнул жизнерадостный пожилой джентльмен из провинции. —
К этому времени ты сколотил немалое состояние.
 — Мой дорогой сэр, мне достаточно Божьей милости, —
сказал Гейнсвуд, внезапно снова впадая в благочестивое нытьё. — Я из тех, кто принимает
не заботься о том, чтобы сколотить состояние — по крайней мере, в этом мире.
 «Что ж, надеюсь, я не навредил тебе, рассказав об этом — я узнал об этом от своих девочек, — добавил Тордафф, застёгивая перчатки для верховой езды. — Но ты так редко ходишь в места развлечений, что не знаешь, что происходит даже в нашем маленьком мирке.  А теперь я отправляюсь в клуб — доброго утра».

«Доброе утро, мой _дорогой_ сэр, — доброе утро».
 С безмятежной улыбкой, большим _энтузиазмом_ и тёплым рукопожатием он проводил клиента до двери, а затем, топнув ногой, плюхнулся в своё кожаное кресло.
безошибочно — ну, междометие вертелось у него на языке; он сжал свои грубые руки и свирепо уставился на некую зелёную шкатулку на железной подставке неподалёку — шкатулку, в которой хранилась его переписка с полковником Лэмондом и всё, что с ним связано, — и пробормотал:

 «С одной стороны, я не могу отослать Джиллиан, а с другой, так больше продолжаться не может; в любой день его отец может нагрянуть ко мне, и что мне тогда делать?» Это расстраивает все мои планы ... планы
лет!"

Он землю свои желтые зубы, с яростью purpling в его лицо, и его
Его взгляд рассеянно скользил по пейзажу за высокими окнами его комнаты, но он, казалось, ничего не видел.

Летнее послеполуденное солнце сияло во всей своей красе
над лесистыми холмами Корстоферских холмов и над всем, что
лежало между ними: виллами с белыми стенами, зелеными
лесами и колышущимися зарослями. Пейзаж был разнообразным
и очаровательным, но это мерзкое создание его не замечало.
Все его мысли были заняты собственными планами, тем, что он
услышал, и содержимым зеленой шкатулки.

Так-так! Должно быть, эти молодые люди действительно зашли слишком далеко
дома, когда другие ясно видели то, чего он не замечал, и соединяли их имена, как имена помолвленной пары.

 Он был настолько поглощён своими мрачными мыслями и планами, что прошло несколько минут, прежде чем он заметил одного из своих клерков, совсем мальчишку, бесплатного работника, который робко подошёл к нему из соседней комнаты и молча смотрел на него с удивлением. И конечно же! В тот момент мистер Гидеон Гейнсвуд был не в лучшем расположении духа.
Так что теперь у него был беззащитный объект, на который можно было излить свой гнев.

Ещё сильнее нахмурив брови, он громовым голосом потребовал:

"Ты заплатил за эти бумаги в процессе Грабалла в Регистрационной палате в то время, как я тебе сказал?"
"Вы сказали мне слишком поздно, сэр," — ответил мальчик, дрожа с головы до пят.

"Слишком поздно, щенок!"

Хоть он и не отличался особым терпением, он редко позволял себе вести себя столь не по-христиански.

"Сэр, это был день выплаты жалованья," настаивал парень. "Когда офис закрывается в два часа, и так далее, я подумал..."
"Какое тебе дело до того, что ты подумал? Выйди из моего кабинета, Макквиллан, это
Мгновение — и я больше не хочу тебя видеть!»
Он был сообразительным молодым человеком, Макквиллан, и хранил на своём столе экземпляр «Пробуждения небес».
В его столе часто можно было найти и более лёгкую литературу, но сейчас она ему не помогала.
Что всё это могло значить?

Он чувствовал себя раздавленным этим увольнением — раздавленным, сам не зная почему, — и в полном смятении удалился, чтобы выплакаться на плече у матери в каком-то захудалом квартале города.
Через месяц бедный писарь поднял ещё больший шум
в мире больше, чем он когда-либо ожидать, от бить в барабан в ней
Черный Величества часы.

Внезапная мысль захватила Мистера Gainswood, и он резко вызвал
Джиллиан Ламонд, но этот молодой джентльмен рано ушел из конторы.
и, надев шляпу и перчатки, первый угрюмо направился домой.
когда, к удивлению Доув, он появился в гостиной
как раз в тот момент, когда она пила послеобеденный чай, за час до его обычного времени,
рядом с ней стоял Джиллиан, внезапно занявшийся
журналом и ножом для бумаги.

"Вот твой чай, дорогой папочка, — это неожиданное угощение," — сказала
девочка, повернувшая к нему свое мягкое и красивое лицо, выражение
которого теперь разгладилось и было непостижимо для всех, кроме его дочери.

- Ты же знаешь, Голубка, я никогда не пью чай, особенно в это время дня,
и я не могу понять никого, кроме дураков, которые пьют его в обычное время.
обеденный перерыв, - хрипло ответил он. - Ты вовремя встала из-за стола,
Джиллиан, - добавил он.

«Только для того, чтобы принести Дав этот журнал».

 «И ты собираешься вернуться?»

 «Если вы меня извините, дядя…»

 «Сделай это, папа, дорогой, мы идём гулять», — убеждала Дав самым мягким тоном, стараясь не показывать, что он раздражён.
потому что у неё возникло внезапное предчувствие, и она заметила что-то, сама не зная что, в глазах отца, который делал вид, что увлечён газетой; но в его глазах читалось то, что она не раз замечала в последнее время, — мрачный и неприятный взгляд на спящую Джиллиан.

 Сегодня они были непривычно молчаливы в его присутствии, подумал он, а это было совсем не похоже на них.  Джиллиан стояла рядом
Голубка и очаровательная картина, которую нарисовала девочка, словно в рамке, на фоне драпировки высокого окна, через которое лился поток солнечного света
Казалось, он окутал её, окаймляя её каштановые волосы сияющим золотом.
Она сидела на оттоманке, потягивала чай и играла с чайной ложкой самым очаровательным образом на свете, время от времени застенчиво улыбаясь своему возлюбленному.

Мистер Гейнсвуд пристально и мрачно наблюдал за ними. Дав допила чай, и Джиллиан поспешила поставить её чашку на ближайший столик. Каким бы простым и обыденным ни был этот маленький знак внимания, он уловил, как они обменялись взглядами, полными нежности и тайны.
понимание - вместе с прикосновением руки, почти быстрым, как свет,
и это, казалось, вполне подтверждало то, что сказал Тордафф, и
его собственные внезапно пробудившиеся страхи.

Итак, каковы бы ни были его тайные планы и устремления, Гидеон Гейнсвуд
был человеком быстрых решений, и когда Доув, встав, сказал,

- А теперь, Джиллиан, пойдем прогуляемся - мы оторвем папу от его газеты.

— Остановись, — сказал он. — Джиллиан, нам нужно поговорить в моей комнате.
 Джентльмены удалились вместе, и всё, что за этим последовало, было на удивление кратким по сравнению с важностью того, что было поставлено на карту.
интервью. Малейшее подозрение о том, о чем пойдет речь
, пришло в голову Джиллиан Ламонд и наполнило ее замешательством,
тревогой и общим чувством ужаса. Они никоим образом не уменьшились
когда мистер Гейнсвуд, очень серьезно глядя на него, сказал несколько резко
,

"Такого рода отношения между вами и Дав не могут больше продолжаться!"

«Что за глупости?» — пролепетала Джиллиан, не зная, что сказать.

 «Пожалуйста, не повторяй мои слова. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, но, возможно, не знаешь, что люди — сплетники — уже связывают ваши имена».

Джиллиан густо покраснела, а затем сильно побледнела. Было ли это
началом черного конца? и был ли яркий рассвет любви, который
незадолго до этого пришел так сладко, смениться закатом из
облаков и бури?

"Дорогой дядя, - настаивал он, - тогда возможно ли, что вы, такой умный и
проницательный, были последним, самым последним, кто видел..."

"Что?"

"Как сильно мы любим друг друга?"

"Вздор!"

"Ты одобряешь это?" - спросила Джиллиан, чуть дрожа под
прочие холодные серые глаза.

"Я верю", - последовал резкий ответ.

"Дядя!"

"Верю - пока мы не получим полного разрешения твоего отца".

- О, сэр, мы уверены в этом, но есть ли у нас ваши?

Гидеон Gainswood остановился и играл с его глаз-стекла, хотя
хорошо разбирается в двуличии и в каждом виде искусства, и фраза его, в
нынешняя ситуация была ... с ним ... странная. Он одарил Джиллиан
неописуемым взглядом - если только он не казался угрожающим - и все же
сказал голосом, похожим на вздох,

"Да, у вас есть мое разрешение".

«Да благословит тебя Бог, дорогой дядя, за эти слова!» — воскликнул импульсивный молодой человек, пытаясь взять его за руку.
Но его «дорогой дядя» намеренно спрятал обе руки за спину.
Он повернулся и сказал коротко и почти сурово — как ни странно —

 «Я сегодня же напишу вашему отцу, полковнику, и, если он одобрит, больше не о чем будет говорить — дело закрыто».
 Произнеся эту профессиональную фразу, он взмахнул рукой, как бы говоря, что разговор окончен. Вся манера этого человека была необычной.
В пылу своей безудержной радости Джиллиан не придал этому значения, но пришло время, когда он вспомнил об этом с печалью и страхом.  Он уже собирался заговорить снова, когда мистер Гейнсвуд сказал:

«Голубка сейчас будет готова. Иди прогуляйся и оставь меня в покое».
 «Что может означать эта холодность? — подумала Джиллиан. — Что за резкие перемены в поведении?»

«О, какое счастье для нас, дорогой!» — воскликнула Дав, когда он, задыхаясь, рассказал ей всё. Она вцепилась в его руку, когда они отправились на прогулку, после того как он с трудом удержал её от того, чтобы броситься назад и выплакаться на груди у «самого дорогого папочки», который, казалось, был не в настроении для таких проявлений чувств. «Но как всё это произошло?»

«Я едва ли могу сказать... мне всё равно, я не хочу ни спрашивать, ни думать ни о чём, кроме
что ты будешь моей — моей навеки, Голубка, моя дорогая Голубка!
Однако Джиллиан был озадачен поведением своего будущего тестя; и ещё больше он был бы озадачен, если бы услышал, как тот, сидя за столом и обмакивая перо в чернильницу — ведь письмо полковнику нужно было переписать, — бормотал сквозь стиснутые зубы:

«В этом поступке я делаю всё, что в моих силах! Это не то, что я намеревался сделать, и не то, что я могу сделать _пока_. Но, в конце концов, всё могло быть и хуже — могло быть и хуже! Если Лаклан Ламонд когда-нибудь вернётся домой, он должен
Будьте милосердны ко мне ради его сына, если не ради самого Дова.
Милосердны к кому? Но адвокат бормотал что-то себе под нос, пока с множеством тихих междометий, долгих пауз и яростных, украдкой бросаемых взглядов в пустоту писал обещанное письмо полковнику Ламонду, который тогда находился далеко в Центральной Индии.




Глава III.

Ответ полковника.

Их любовь была дозволена и признана, и для Джиллиан Ламонд и Доува это
казалось более чем реальным фактом, и как же они были счастливы в своих юных сердцах, наполненных благодарностью к мистеру
Гейнсвуд. Но последний по-прежнему относился к их помолвке с неприкрытой холодностью; в этом не было никаких сомнений. Он внезапно согласился, но с одним строгим условием:
всё должно быть как можно более секретным, никому не должно быть об этом известно, никому не должно быть позволено об этом говорить, пока не придёт время, потому что такие договорённости лучше не обсуждать с кучкой девушек и старыми сплетницами, пока не придёт время, и это имело только одно радостное значение для пары, которая его услышала и дала своё обещание; но в другой раз мистер Гейнсвуд потёр руки
и заскрежетал зубами от удовольствия, радуясь собственной предусмотрительности в этом вопросе.

 За индийской почтой велось пристальное наблюдение, и все с нетерпением ждали ответа полковника.
Но Джиллиан прекрасно понимала, что с того дня, когда было получено разрешение на помолвку, характер мистера Гейнсвуда и его отношение к ней не улучшились. Он не знал, что и думать, но смутно надеялся, что письмо отца всё объяснит.

 По отношению к своим несчастным подчинённым он порой вёл себя почти жестоко, словно на них он мог беспрепятственно излить свой тайный гнев.

Шли недели, а из Индии не приходило ни одного письма; влюблённые считали дни, но время для них шло довольно быстро и счастливо.
Столь же быстро оно шло и для занятого мистера Гейнсвуда, ведь когда он не вкалывал среди других работников в своих просторных офисах, не расставлял ловушки для клиентов, не запугивал должников, не подлизывался и не делал чего-то столь же достойного для продвижения собственных интересов, он посещал религиозные собрания или другие мероприятия, о которых провинциальная пресса обязательно упоминала в своих заметках.

Однажды утром среди множества других писем пришло письмо из Индии — _то самое_
на его стол легло письмо. Он яростно фыркнул или
пробормотал проклятие себе под нос, схватил письмо и по
привычке взглянул на почтовый штемпель и увидел, что оно
должно было прийти накануне.

"Кто должен был подготовить для меня эти письма — вы или мистер
Смит?" — строго спросил он одного из своих клерков.

«Либо мистер Смит, либо я, сэр, — но я по ошибке оставил его на дне почтового ящика, и, пожалуйста...»
 «Вы и мистер Смит, — прогремел он, обращаясь к дрожащему юноше, — можете пойти к кассиру, получить причитающиеся вам деньги и уволиться.  Я никогда...»
«Прощаю тебе пренебрежение долгом — уходи!»
Несчастный парень понял, что настаивать бесполезно, и
удалился, без сомнения, с тяжёлым сердцем. Он был одним из тех, кто
день за днём, год за годом трудился за гроши и перерабатывал,
пока все надежды не угасли и все высокие стремления не
растворились в утомительном процессе самого скучного труда с его
непрекращающимся однообразием.

А теперь о письме полковника, которое было отправлено из Калькутты
и некоторое время назад следовало за ним «по пятам» в течение
нескольких недель, пока он спускался по стране. Это было мужественное и
Письмо в духе солдата, наполненное самыми теплыми словами о Гейнсвуде и искренней благодарностью ему за заботу и любовь,
которые этот человек дарил его единственному сыну, оставшемуся ему в наследство от
последствий и превратностей жизни и службы в Индии.

"Предполагаемый брак, о котором вы мне пишете," — продолжал полковник
Ламонд — именно тот, кем я хотел его видеть, и во всех отношениях он — воплощение моей надежды, которая часто приходила мне в голову, хотя я никогда об этом не упоминал.  Две сестры, наши дорогие покойные жёны, любили друг друга с большой нежностью, и ради них обеих, а также ради Джиллиан я
Я буду нежно любить твою дочь Дав. Я часто думаю о ней сейчас, когда все обязанности выполнены и я остаюсь наедине с бренди и сигарой в своем одиноком бунгало. Я хорошо помню ее, когда она была совсем маленькой, всего три или четыре года от роду, и я и подумать не мог, что она когда-нибудь станет моей дочерью. Поцелуй её ради меня и скажи, что я привезу ей набор золотых украшений, лучших из тех, что может предложить Дели и которые могла бы носить королева.

 До тех пор, брат Гейнсвуд, у меня есть для тебя работа.
 Мне нужно взять на себя командование небольшим смешанным отрядом, состоящим из воинов всех родов.
Мне предстоит выступить против некоторых горных племён, которые совершают набеги
вблизи границы с Бхотаном. Это положит конец моей долгой службе в Индии,
и, к счастью, это будет лишь временное явление, как мы привыкли говорить.
Как только всё закончится и полевые войска будут расформированы, я отправлюсь в Европу, чтобы присутствовать на свадьбе. Так что молодым людям придётся подождать несколько месяцев ради старика, который их очень любит. А пока — да благословит вас всех Господь!
Затем последовал постскриптум о выкупе Эйвон-на-гиллиана, который адвокат прочитал с горьким нетерпением и пробормотал с мрачной улыбкой на тонких губах.

«Задолго до этого он отправился в поход на Бхотан, где будут летать пули и отравленные стрелы, и одна из них может... ну...
но мы все в руках Господа, так что не буду
предвосхищать... не буду предвосхищать», — добавил он, потому что этот человек действительно мог говорить сам с собой!

 «Мой бедный старый отец снова отправляется на войну!» — воскликнула Джиллиан, когда ей зачитали письмо. "О, дядя Гейнсвуд, если бы не его
твердое желание и моя любовь к Доув, какой трусихой и рабыней я
чувствовала бы себя сейчас".

- Не драматизируй, Джиллиан, - сказал мистер Гейнсвуд, глядя на парня
Он мрачно посмотрел на него из-под густых бровей, словно действительно ненавидел его за нежность и энтузиазм, которых он не мог понять.
— Когда твоя добрая тётя покинула меня, чтобы отправиться в лучший мир, — «блаженны мёртвые, умирающие в Господе», — она доверила тебя мне, как и твой отец, Джиллиан. Но, увы! мы не можем собирать смоквы с чертополоха. Мы не знаем, _что_ может случиться; и, несмотря на все светлые надежды твоего доброго отца, ты, мой мальчик, можешь остаться без гроша.
В голове у адвоката, возможно, крутились мысли о ботанских пулях.

Джиллиан не раз слышал от своего дяди эти неприятные и, по его мнению, необъяснимые намёки, но не придавал им значения.
Однако со временем он был вынужден это сделать.

«Замысел Провидения таинственен — да, поистине таинственен,
и никто не знает, что может принести нам этот день!» — сказал мистер Гейнсвуд,
торжественно покачав головой и воспользовавшись одной из тех фраз,
которые он всегда держал наготове и которые чаще всего использовал,
когда плел паутину обмана, складывая, регистрируя и датируя документы
Он подписал письмо в соответствии с традицией: «Полковнику Ламонду, по поводу женитьбы его сына», а затем положил его в специальную жестяную коробку, ключ от которой всегда хранил у себя.

Итак, дорогой старый полковник дал согласие, и теперь не хватало только его возвращения и присутствия, чтобы увенчать всеобщее счастье, как думала Джиллиан.
С разрешения мистера Гейнсвуда он поспешил домой, чтобы
познакомить Дова с содержанием отцовского письма, которое произвело на получателя совсем другое впечатление. Оставшись
один, он долго сидел, погрузившись в раздумья, нахмурив брови и стиснув зубы
Он сжал кулаки и засунул руки глубоко в карманы брюк, где они бессознательно перебирали — ещё одна его привычка — мелочь, которую он так любил.




Глава IV
Лорд Кэмпси.

Через несколько дней после этого за ужином мистер Гейнсвуд после своего обычного долгого
благословения добавил, несколько резко, как будто это было частью благословения, —

«Только что прибыли гусары принца».
 «Действительно, папа», — сказала Дав, не слишком заинтересованная этой новостью, хотя и удивлённая тем, что её отец так взволнован. Джиллиан тоже был удивлён и вопросительно поднял голову от тарелки с супом.

  «В Пирсхилл?» — спросил он.

«В казармы Пирсхилла», — добавил мистер Гейнсвуд с некоторой напыщенностью.
 «И я только что получил письмо от нашего клиента, виконта Килсита,
в котором он сообщает, что его сын, лорд Кэмпси, капитан полка,
зайдёт ко мне и что я должен быть осторожен, выдавая молодому человеку денежные авансы, но что он хочет, чтобы я уделил ему немного внимания как сыну старого друга».

«Как это, папа?»

 «О, может быть, ужин или бал!»

 «Бал, папа?» — повторила Дав, и в её прекрасных глазах отразилось скорее абсолютное изумление, чем восторг, а на лице появилось испуганное выражение
над морщинистым лбом старой миссис Макбрайар.

"Подобное тщеславие мне чуждо — более того, я никогда не одобряла совместные танцы мужчин и женщин, но мы, конечно, будем устраивать званые ужины — что вы об этом думаете, миссис Макбрайар?"
"Я хорошо помню, как когда-то квартирмейстер Макбрайар из шотландского
полка «Серые» был расквартирован в Джоке..."

— Чёрт бы побрал квартирмейстера Макбрайара! — сказал мистер Гейнсвуд, прерывая одно из шаблонных воспоминаний пожилой дамы о её покойном муже.
— И без малейших церемоний.

Тем не менее было решено _нем. кон._ устроить званый ужин
дано. Но, хотя Доув и ее компаньонка, миссис Макбрайер, достаточно привыкли к подобным развлечениям в большом
и роскошном масштабе, они не привыкли
принимать гостей такого уровня, как лорд Кэмпси и его братья
офицеры. "Люди из здания парламента", как называют юридическое братство
в Эдинбурге, из-за расположения старого зала шотландского
Поместья были их «Вестминстер-Холлом», а сельские священники — торжественными, грузными или грубыми, любителями пунша.
В последнее время она к ним привыкла, и они ей постоянно надоедали, поскольку составляли «круг общения» её отца.
Но гусары принца!

Бедняжка Дав была скорее напугана, чем обрадована перспективой стать хозяйкой бала.
Хотя ситуация была для неё в новинку, она и миссис Макбрайар, которая, конечно же, посвятила Джиллиан в свои планы, с головой погрузились в вопрос о том, кого пригласить, и в ещё более важный вопрос о том, кого не приглашать.
Ведь в таких небольших кругах, как в столице Шотландии и в городах, где есть соборы, это зачастую самая важная деталь, связанная с развлечением.

Джиллиан и Дав тщетно искали ответ в ежедневных газетах.
никто не ждал с таким нетерпением, как Гидеон Гейнсвуд, каких-либо известий о
далёкой и малоизвестной экспедиции полковника Ламонда против горцев.
Какими бы ни были её результаты, в журналах
«современных Афин», где даже сейчас, в эпоху железных дорог,
«Таймс» и другие столичные журналы можно найти разве что в
клубах, ничего не сообщалось.

Однажды — Дав никогда этого не забудет — она и её близкая подруга и сплетница Флора Стюарт, хорошенькая блондинка Девушка, чьё милое личико и привлекательная фигура были знакомы всем бездельникам на модных прогулочных аллеях этого города бездельников, собиралась уходить.
Они уже собирались уходить, когда по огромной и в остальном пустой площади мимо них проехал джентльмен верхом на лошади.


"Выдающийся молодой человек — разве это не он, Дав?" — сказала Флора, когда всадник проехал мимо них, пустив лошадь шагом, и бросил на них небрежный, но оценивающий взгляд через очки.

Прямой, высокий, с плоскими плечами, он сидел в седле с непринуждённостью, которая выдавала в нём опытного наездника.
власть над прекрасным животным, на котором он ехал. Ему было около семи или восьми лет, и ему было двадцать. Он был гладко выбрит, за исключением тёмных усов, с глубокими серыми глазами и чертами лица, которые, несомненно, свидетельствовали о благородном происхождении. Он вёл себя спокойно и самоуверенно, как подобает настоящему светскому человеку наших дней, а лошадь, на которой он ехал, была достаточно хороша, чтобы подчеркнуть и доказать превосходство его вкуса в этом вопросе.

Это был тёмно-гнедой жеребец ростом около шестнадцати ладоней, с маленькой головой, тонкой шеей, широкой грудью, полным корпусом, широкими бёдрами, мускулистый и
У него были стройные ноги. За ним следовал конюх в традиционном английском стиле — не то мужчина, не то мальчик, в кожаной одежде и сапогах с белыми отворотами, в шляпе, обвязанной тонким золотым шнуром, с кокардой и золотым желудем. Он был одет в зелёный сюртук наглухо застёгнутый, с поясом и аккуратно сложенным белым шейным платком. Лошадь, на которой он ехал, чистокровная гнедая, была светлее, чем его хозяин, но, казалось, как и он, сочетала в себе силу и кровь.

Хозяин был из тех людей, которых чаще можно встретить на Роу, Леди-Майл или в других местах Вест-Энда в Лондоне, чем в Вест-Энде
В Эдинбурге или в любой другой его части. Взгляд Дов случайно
пересекся с одобрительным взглядом Флоры Стюарт, но она и представить себе не могла,
какие неприятности доставит ей этот всадник в будущем.


"Он остановился у твоего дома, Дов!" — воскликнула её подруга, когда они вышли с площади.


"О!" «Без сомнения, один из этих гусар», — сказала Дав и выбросила эту мысль из головы, за исключением того, что касалось неизбежного званого ужина.

 Конюх подал визитную карточку своего хозяина, на которой было выгравировано:
 «КАПИТАН ЛОРД КЭМПСИ,
Гусары принца»

кусок картона, которому суждено было занять видное место в
корзине для визитных карточек мистера Гейнсвуда, к которому,
возможно, его светлость никогда бы не обратился, если бы не
тот факт, что он был управляющим в том немногом, что осталось
от шотландских поместий Килсит, и что, как и у всех гусар, у
него были долги, которые требовали погашения, и он постоянно
затягивал с этим, чтобы достичь желаемого результата.

Мистер Гейнсвуд был дома, и лорд Кэмпси оказался в
величественной двойной гостиной, общий стиль которой был обусловлен
на вкус Дова; но их размеров и великолепия было бы достаточно, чтобы произвести впечатление даже на него, если бы его не привлекало величие открывающегося из окон вида — бескрайние просторы прекрасной страны, которая простиралась за глубоким и суровым ущельем, где река Лейт устремлялась к морю между скалами и садами, за Боски
Динхо с его старинными мельницами и величественным мостом, протянувшимся
в солнечной дымке до Форта со всеми его островами и
берегами Файфа со всеми его городами, зелёными лесами и холмами,
где каждый оттенок и контур были смягчены и размыты расстоянием.

"Благопристойность, по мнению Сидни Смита, стоит на втором месте после удобства," — подумал молодой лорд.
— "Я всегда полагал, что благопристойность здесь достаточно
довольна тем, что может существовать без удобства, но, клянусь
Гейнсвудом, ты, должно быть, хорошо обустроил своё гнёздышко для стервятника!"

В каком-то смысле это действительно было гнездо стервятника, но в нём жил голубь, о котором лорд Кэмпси ещё ничего не знал.

 Мистер Гейнсвуд торопливо подошёл, поправляя браслеты, и с большим энтузиазмом пожал лорду Кэмпси руку.
Если бы на нём не было перчаток, он бы с неприятным чувством осознал, что адвокат только что в спешке вымыл руки, когда привёл себя в порядок, услышав, что к нему пришёл благородный гость.

 Он с большим _impressement_ поинтересовался здоровьем дорогого
Виконт Килсит; и хотя, конечно, пэр, о котором шла речь, был виконтом, то, что адвокат называл его так, выдавало его невежество в вопросах хорошего тона.
Поэтому его сын ответил с необычной улыбкой:
 «Спасибо, у его светлости всё хорошо — по крайней мере, так было, когда он навещал меня некоторое время назад в Хаунслоу».

Старина! Мистер Гейнсвуд счёл, что это очень свободный и непринуждённый способ говорить о пэре королевства. Ведь в Шотландии, хотя она и является одной из самых демократических стран в мире, существует — как и в Америке — раболепное восхищение титулами и рангами и преклонение перед ними. В первом случае это можно объяснить тем, что аристократия не живёт в столице. Ведь когда они не наведываются в свои поместья, то, конечно же, находятся в Лондоне.

После обмена общими фразами и согласия с тем, что погода для этого времени года была хорошей, молодой лорд, который не испытывал особого
Он наслаждался обществом мистера Гейнсвуда и думал о цели своего визита.


"Полагаю, вы знаете, что я остановился в Пирсхилле,
недалеко от... недалеко от..."

"Ах... да, милорд... недалеко от Джонс-Лодж, милорд."

"Вульгарный сноб!" — подумал Кэмпси, и его красивое лицо исказилось от тихого смеха.

«К сожалению, моей дочери нет дома», — сказал мистер Гейнсвуд, которого очень раздражало, что она отсутствовала в столь важный момент. Но он любезно добавил:
«Мне бы так хотелось, чтобы она увидела вашу светлость, о которой она так много слышала».
Дов, вероятно, и не подозревала о существовании такого человека, пока отец не упомянул о нём.

"Очень жаль ... Очень рад ... Я уверен", - прошепелявил Кэмпси, поглаживая свои
усы и не особо интересуясь вопросом; "Возможно, мне следовало бы
заехать к вам на работу; но я испытывал новую лошадь
этим путем".

Затем он сразу приступил к рытью траншей.

- Я в затруднительном положении, Гейнсвуд.

- Собираешься жениться?

«Вовсе нет — ничего настолько глупого».
Гейнсвуд так не считал, но решил, что нет ничего плохого в том, чтобы предложить ему эту личную жертву или хотя бы внушить ему эту мысль.

«Что же тогда, милорд?» — спросил адвокат, который знал, что клиенты всегда рассказывают свою историю по-своему.

Он хотел получить аванс — «всего несколько сотен — очень срочно —
неотложное дело — но только на время».
Гейнсвуд любезно улыбнулся и кивнул, потирая грубые руки. Он досконально знал финансовые возможности и перспективы Ливингстонов из Килсайта и решил выдать им в качестве займа только ту сумму, в возврате которой он был уверен, с процентами, и ни шиллингом больше. Однако какое-то время он делал вид, что колеблется и сомневается.  Спустя некоторое время, дав тем самым Кэмпси повод для небольшого беспокойства, он сказал самым дружелюбным тоном:

«Мы все уладим завтра, милорд. Пообедайте со мной здесь в два часа.
Здесь тише, чем в кабинете, мы просто поедим и спокойно поговорим».
«Спасибо, тысяча благодарностей, я очень рад», — протянул Кэмпси,
беря шляпу и не задумываясь о том, что «птицей», скорее всего,
имелся в виду бедняга Дав Гейнсвуд.

К её большому неудовольствию, молодой лорд трижды приходил на обед до того, как были улажены финансовые вопросы, и каждый раз адвокат пристально наблюдал за ним.

 Он был доволен, если не сказать очарован, красотой юной девушки и
Несмотря на свою безыскусность, Кэмпси уделял ей немало внимания. Флора Стюарт, которая однажды присутствовала при этом, заявила, что это было явное проявление внимания; но Дав, которой этого не хотелось, определённо так не считала. В обращении со всеми женщинами Кэмпси был естественным образом галантен, мягок и обаятелен, хотя бывали случаи, когда в конюшне и в других местах он мог вести себя довольно развязно; но Дав, хоть и не привыкла к «лордам и
«Рыцари Подвязки» — она была слишком умной девушкой, чтобы не замечать таких мелочей, которые в сочетании с обходительной манерой могли сойти за
для зарождающихся любовных отношений и для того, чтобы вести себя как настоящий влюблённый.

 Мистер Гейнсвуд не обладал такой тонкой чувствительностью, но Доу знала сердце своего отца и могла читать по его глазам, как по книге.
Она начала опасаться того, что может произойти, и старалась никогда не оставаться наедине с лордом Кэмпси даже на мгновение.

С того первого визита начались её испытания — испытания, о которых она не решалась рассказать даже Джиллиан Ламонд, чтобы не ранить любящее сердце этого честного и преданного человека.




 ГЛАВА V
ГУСАРЫ ПРИНЦА.

 Как и всё, за что она бралась, маленький званый ужин Дов был
Успех сопутствовал всему: от супа и рыбы до мараскино или шартреза и кофе.
Что касается пар, то нам почти нечего сказать, кроме того, что, конечно же, её проводили в столовую
Лорд Кэмпси, гость вечера, в то время как Стаффорд Мартингейл,
один из самых быстрых кавалеров в полку, любимец быстрых женщин,
который всегда хвастался тем, что не женится, — к своему отвращению и недоумению,
был вынужден сопровождать старую миссис Элспет Макбрайар, в то время как прекрасная Флора Стюарт была счастлива в обществе сэра Хейворда
Кэррингтон, симпатичный баронет, довольно «конский» и _пресыщенный_,
мужчина лет сорока, который за половину этого срока узнал о жизни столько же, сколько другой человек мог бы узнать за сотню лет, — но с развлечениями во всех их мелочных подробностях у нас меньше хлопот, чем с тем, к чему они ведут.

Немного взволнованная новизной происходящего, Дав покраснела.
Румянец на её нежных щеках сделал её ещё красивее, чем она была.
 Она была одета в синее, которое, как она знала, лучше всего подходило к её цвету лица
и ярко-рыжие волосы с золотистым отливом. Она носила их распущенными.
На ней было самое роскошное кружево, а драгоценности, которых было немного, как и подобает молодой девушке, были хороши и подобраны с безупречным вкусом, а браслеты из итальянской проволоки подчёркивали белизну её прекрасных рук, которые
Кэмпси, истинный ценитель таких вещей, мог бы сказать, что они были так же красивы, как её глаза и контур ослепительного горла. Как же Джиллиан гордился ею, время от времени поглядывая на неё во время затянувшегося ужина.


 Не совсем чувствуя себя в своей тарелке, адвокат слишком усердствовал в роли хозяина.
но то, что было беспокойством, сошло за гостеприимство; в то время как пожилая
Миссис Макбрайер, в честь гостей, появилась в пышной
черной юбке из старинного муара, неизвестной ныне в этом мире,
нервно вертя в руках квадратные золотые очки своей бабушки, но при этом
кивая и любезно улыбаясь всем, и что-то шепча ей на ухо.
Мартингейл была разочарована тем, что они пришли не в форме, как она.
полностью ожидала, что они справятся, с помощниками и снаряжением, потому что во времена
Квартального мастера Макбрайара - и так далее - она дала несколько прозаичных
анекдот, который гусар выслушал с благовоспитанным безразличием.

Поначалу её смущало присутствие за столом настоящего лорда. К лордам из газетных статей или из «Парламентского дома» она привыкла.
Это были простые, полуобразованные, пьющие пунш и часто грубовато
разговаривающие старые шотландцы, но Кэмпси и его друзья из «Принца» своим общим стилем, манерами и непринуждённой
_беззаботностью_ — именно так это и было — произвели на неё глубокое впечатление.

Среди этих гусар с их светскими манерами и солдатской выправкой, с их широкими политическими взглядами, с их отсылками к модному миру, который он был так же неспособен понять, как и
Бедняга Гидеон Гейнсвуд чувствовал себя не в своей тарелке из-за их случайных «конских» разговоров. Возможно, в глубине души он ненавидел их за то, что они обладали тоном, титулом и манерами, которые были неизмеримо выше его собственных. Но он гордился своими гостями — настоящим лордом и баронетом — и ему очень нравилось, что его друзья-адвокаты видят их за его столом. Однако он чувствовал себя спокойнее, когда они уходили в гостиную.

С другой стороны, такова благодарность «общества», что Кэмпси, Каррингтон, Мартингейл и ещё двое гусар, которые были там, понравились
Его вина, его комнаты и девушки, с которыми он знакомился, были лучше, чем его собственная компания. А когда открывали пианино, на него тут же переставали обращать внимание. Но он не обращал на это внимания — или, возможно, не чувствовал этого.

Три девушки из рода Стюартов, дочери старого Тордаффа, и ещё две или три девушки, которые, как и все их соотечественницы, были искусными музыкантами и хорошо пели, теперь, когда их представили гусарам, с нетерпением ждали очередных балов и собраний в наступающем сезоне, который начинается в феврале каждого года.
Поэтому они были полны благодарности к Доуву и, конечно же, не скупились на похвалу.
Джиллиан изо всех сил старался преуспеть, в то время как Джиллиан, сам того не желая, довольно угрюмо наблюдал за ходом всего этого дела.

Красота Дав и, в особенности, её предполагаемые ожидания
привлекли к ней множество поклонников среди мужчин, часто бывавших в доме её отца.
Но в основном это были выходцы из провинциальной адвокатской среды — «молодые выскочки», как их обычно называл Кэмпси, чья непомерная самонадеянность лишь забавляла девушку.

Как и Гейнсвуд, они привыкли только к тем «лордам», которые были выходцами из их собственного общества. Но теперь те, кто присутствовал, когда они
Увидев сына пэра и английского баронета, состояние которого, по слухам, составляло 70 000 фунтов стерлингов в год, разговаривающего и выглядящего совсем как другие люди, они, возможно, удивились, и таким образом Кэмпси и Каррингтон начали терять свой статус в их глазах.

 Поскольку Стаффорд Мартингейл не претендовал на то, чтобы быть музыкальным человеком, миссис
Макбрайар набросилась на него с воспоминаниями о шотландских серых, которые она перемежала отборными отрывками из «Илии Тишбита», «Толчка в небо» и подобных произведений, произнося их с резким западно-хайлендским акцентом.

«Клянусь Юпитером, эта старая дева не в своём уме!» — вздохнул
Мартингейл, разглядывая её через бокал, словно какое-то животное из семейства мартышковых.

 Поскольку левая рука Мартингейла была на перевязи — всего лишь с широкой чёрной лентой, — дамы решили, что он, должно быть, где-то
получил ранение, и когда миссис Макбрайар осмелилась спросить, где именно, он ответил:

"На охоте, мадам".

"В поле--Боже мой!" - добавила она, полна интереса, взяв с собой только в
последнее слово.

"Это было в Лестершире, когда я ездил с гончими. Я растерзал
снегиря, но второй забор был оградой - свирепой оградой - канавой
Глубокий и широкий ров, высокий частокол и крепкие столбы в четырёх-пяти футах от него. Я даже не стал вытягивать шею, а направил лошадь прямо на него, миссис.
Макбрайар, крепко держа её за поводья, слегка сжал коленями, пришпорил, и она взлетела, как птица!
— продолжил Мартенгайл, который мог довольно бегло говорить на такие темы. «Я
врезался в рельсы и сильно пострадал — вы меня понимаете, миссис Макбрайар; но, несмотря на то, что у меня была сломана рука, я вскарабкался в седло и был на коне до самой смерти, потому что дорога после этого была лёгкой, как переход через Красное море, разве вы не знаете».

Миссис Макбрайар была шокирована этим сравнением не меньше, чем заинтригована анекдотом.
Но ещё больше она растерялась, когда услышала, как лорд Кэмпси сказал сэру Хейворду:
«Да, конечно, королева скачек в Гудвуде не раз показывала хорошие результаты на «Прядильной Дженни» с равными весами. Я поставил на неё целое состояние».

«Горшок на королеву!» — подумала миссис МакБрайар, затаив дыхание.

 «Горшок, — повторил баронет. — Клянусь Юпитером, я бы не поставил больше, чем на обезьяну. Боюсь, это продажа».
 «Моя книга готова, разве ты не знаешь, и я уверен, что выиграю, старина», —
 уверенно ответил Кэмпси.

«Гад, я на это надеюсь, но я дал прямой совет — К. Т. для света.
Если ты потерпишь неудачу...»

«Не говори об этом — тогда моим ресурсом неизбежно станут
дети Израиля».

«Красное море и дети Израиля?» — задумалась пожилая дама.
«Возможно, они были религиозными и богобоязненными молодыми людьми», но их речь казалась непонятной.

 Лорд Кэмпси был из тех людей, которые чувствуют себя как дома в любом месте.
Это был его четвёртый или пятый визит в дом Гейнсвуда, которому он покровительствовал и который относился к нему с подобострастным почтением.
Лорд Кэмпси чувствовал себя настоящим _l'ami du maison_, и теперь
Он склонился над Доув, сидевшей за фортепиано, и время от времени поглаживал усы с видом красавца, который совершенно доволен собой, своим «нарядом» и тем впечатлением, которое, как он надеялся, он производит, переворачивая страницы нотной тетради, что до сих пор было приятной обязанностью Джиллиан Ламонд.

 Она это чувствовала; когда вокруг неё собиралась толпа, после долгих препирательств
Исполнялись французские, посредственные немецкие и на удивление слабые английские песни — слабые в том, что касалось композиции, — когда Кэмпси с
со всем своим _empressement_, в котором он был мастером, он шёпотом уговаривал её
чем-нибудь его порадовать — так близко, что его усы касались её уха, —
Доув покраснел от смущения и, жестом подозвав Джиллиан к себе, чтобы
она перевернула страницы, сказал:

"Ты знаешь все мои песни, Джиллиан, — что мне спеть?"

"Спой 'Дикую Джоанну'" — сказал он с довольным видом, пока
Кэмпси отступила на шаг.

"Я знаю, что это твоя любимая — поставь её передо мной — спасибо, дорогая
Джиллиан," — прошептала она.

 Её музыкальный вкус был утончённым и изысканным, а выбор
Её песни отличались нежностью и необычностью, и она знала, что
Джиллиан никогда не уставал слушать, как она поёт балладу
— ту самую, которая была печальной по настроению; нежные воспоминания о ней часто возвращались к нему, когда они были далеко друг от друга.

Песня какого-то неизвестного автора повествует о девушке, которая поклялась в своей вере, что навестит своего возлюбленного даже после того, как смерть разлучит их.
Мы можем позволить себе привести здесь первые строки по памяти:

 «Ты поклялась, о дикая Джоанна!
 Когда смерть придёт к тебе,
 если когда-нибудь душа вернётся,
 Твоя душа придёт ко мне.

 «Но подумай, пылкая дева!
 Как ни дорога эта сияющая голова,
 Смертное сердце слабо,
 И мертвецов оно страшится.

 «О, пусть ничего не изменится!
 Приди такой же светлой и прекрасной, как сейчас;
 С теми же тенями на щеках,
 И с темными волосами на лбу.

 «Но не приходи, не приходи, дева!
 К моей постели ночью,
 Когда мои глаза сомкнутся,
 Чтобы сердце моё не дрогнуло от страха».

Самые нежные стихи были последними; и долго, очень долго
нежно-фиолетовые глаза Голубки смотрели вверх.
на мгновение встретился взглядом с Джиллиан, обрекая себя на то, чтобы вечно преследовать её в связи с историей, которую они рассказали.

 Он отошёл, и Кэмпси снова занял свой пост с едва заметным _подозрением_ в надменном раздражении на лице; в то время как
Джиллиан, которую встревожил ранг другого гостя и раздражало его внимание,
ни в малейшей степени не ревновала, потому что этот честный парень
просто не мог понять, как можно знать Дав Гейнсвуд и не восхищаться ею и не любить её.


Но вечер наконец подошёл к концу, и карета сэра Хейворда отвезла гусар домой в казармы в Пирсхилле, оставив
настойчивые приглашения мистера Гейнсвуда и Джиллиан поужинать с ними
в столовой в следующий «чужеземный день».
Некоторые из присутствующих дам — не дочери Тордаффа, которые были деревенскими
девушками, а представительницы юридического круга — получили огромное удовольствие по одной конкретной причине. Теперь, когда их спрашивали, знают ли они
Сын и наследник виконта Килсайта, или сэр Хейворд Каррингтон, или
капитан Стаффорд Мартингейл — богатый гусар — говорят, и говорят правду, что они познакомились с ним на званом ужине в Гейнсвуде и так далее.


От замечаний Флоры Стюарт о лорде Кэмпси в адрес Дова у него покраснели щёки
последний цвет.

"Разве он не очарователен, Дав?"

"Очень мил."

"Мил! он восхитителен — такой красивый, такой богатый и такой весёлый,
милый!"

"Говорят, он потратил все свои деньги," — прокаркала миссис МакБрайар.

«Вовсе нет — кто посмеет так сказать?» — спросил мистер Гейнсвуд с некоторой резкостью.


 «Неважно — есть деньги или нет, — сказала Флора Даву, закутываясь в шаль, когда объявили о прибытии кареты, — однажды он станет пэром, и ты совершишь настоящее завоевание.
 Вам так не кажется, мистер Лэмонд?»

«Молодых редиски» сегодня вечером точно нигде не было», — ответил
Джиллиан улыбнулась, чтобы скрыть раздражение, которое вызывала у него болтовня этой беспечной девочки.

Но он забыл, что его помолвка с Доув была официально расторгнута.
Она, как и другие, была в неведении.




Глава VI.

В ПИРСХИЛЛЕ

Впервые за всю свою прозаичную жизнь Гидеон Гейнсвуд начал предаваться
воображаемым мечтам, из которых он сплёл своё будущее, как Алнашар сплёл его из своей стеклянной корзины.


Он был уверен, что красота Дав произвела благоприятное впечатление на молодого лорда, о финансовых трудностях которого он знал, и что
Денежные авансы, которые он с тех пор делал, были лишь средством для достижения цели — заполучить в свою власть молодого наследника виконта Килсайта.
 Фамилия и титул последнего, конечно, были шотландскими, но в том, что касалось национальности, он был таким же шотландцем, как и сам Гейнсвуд, а по своим чувствам он был таким же шотландцем, как житель острова Фиджи.

Помимо возвращения поместий в обеих странах, у Кэмпси было не так много имущества. Его гардероб был безупречен, как и его украшения.


В Пирсхилле у него было четыре лошади, не считая его боевого коня; дорожный сундук
Это могло бы подойти герцогине, и считалось, что это подарок одной из них.
У него была книга для ставок, переплетённая в золото и сафьян, которая, несомненно, стоила ему больше размышлений, чем когда-либо стоила Евклиду.

"Нет, Кэмпси не играет в азартные игры, — задумчиво произнёс мистер Гейнсвуд, — но он зарабатывает на скачках."
"Как?" — спросила стоявшая рядом Джиллиан.

«Почему в прошлом году он выиграл 20 000 фунтов на скачках».
Поскольку это сказала Джиллиан, мистер Гейнсвуд нахмурился и отвернулся.

Мы упомянули о том, что в шотландской столице существует преклонение перед титулами — черта, почти неизвестная в Лондоне, где большинство
Общество, состоящее из людей, занимающих разное положение, от самых высокопоставленных до самых скромных, выстроенных по иерархическому принципу, отводит каждому человеку его место.
Но в Эдинбурге всё совсем по-другому, и там юристы, которые, как правило, происходят из более скромных слоёв общества, фактически занимают место старой шотландской аристократии.

«Когда королевская семья переехала в Лондон, — писал тот, кто хорошо разбирался в этом вопросе и теперь покоится в могиле, — знать последовала за ней. А в Эдинбурге поле осталось за законом, и так было уже давно».
Физика и богословие. Преобладают эти профессии:
 нет ничего выше их! В Эдинбурге лорд Сессионного суда — это как принц крови; профессор — как член кабинета министров; адвокат — как наследник пэрства. Университет и суды для
 Эдинбурга — то же, что суд и палаты лордов и общин для
 Лондона._ Однако в другом месте он признаёт, что ни в одном другом городе мы не встретим такого всеобщего признания книг, музыки и искусства.
«Он совершенно свободен от влияния бухгалтерских книг и счетов; он
Это Вимар без Гёте — Бостон без его гнусавого выговора».
Гидеон Гейнсвуд не знал себе равных в глубоком восхищении пэрством, хотя в политике был самым бескомпромиссным вигом-радикалом.
А теперь — теперь призрачный шанс, робкая надежда, ослепительная перспектива заполучить такого зятя, как лорд Кэмпси, будущий виконт Килсит, заставили его полностью забыть о
Собственные желания Дова в этом вопросе и его отношение к племяннику. Титул пэра, лишивший его титула в 1715 году после битвы при Данблейне, был восстановлен Георгом IV перед его знаменитым визитом в
Шотландия, 1822 год.

 Он взял в руки «Пэрство» и с жаром, какого, возможно, не испытывал при чтении Священного Писания, принялся изучать родословную Ливингстонов из Кэмпси и Килсайта, начиная с сэра Уильяма, сражавшегося под командованием Якова II при Роксбурге, Уильяма, четвёртого в своём роду, убитого при
Флодден, Уильям, шестой, был посвящён в рыцари вместе с герцогом Олбани в 1565 году.
И так далее, вплоть до тех, кто сражался за Стюартов во всех их
борьбах, преданно, доблестно и искренне (папистский и кровавый дом
Стюартов, как любил называть его Гейнсвуд), пока в своём воображении он не увидел
восходит к «нынешнему пэру, А. Э. виконту Килсайту, капитану гусарского полка принца (и семнадцатому в своём роду от сэра Джона
Ливингстона из Каллендера), который женился на Дов, единственной дочери и наследнице Гидеона Гейнсвуда, У. С., Эдинбург».
Это было бы настоящей рыбьей торпедой, которая взорвалась бы среди сплетников «северной деревни», как называл её Теккерей.

В своём непомерном честолюбии он уже предвидел то, чего не предвидел бедный маленький Голубь, не подозревавший о плетущейся вокруг него сети, — своего внука, хозяина Килсита, восседающего на его
колено — его портрет, как утверждают, воспроизводится в третьем поколении; а что касается старого виконта, то он уже ничего не значил в пылких мечтах адвоката.

Но полковник — полковник возвращался домой! Больше всего на свете мой лорд
Кэмпси ещё не сделал ей предложения, а если и сделает, то Дав может его не принять.
Осмелится ли она отказать?

Но полковник! Он перевёл взгляд со своего стола на зелёную шкатулку с грамотой;
его руки сжались так, что ногти впились в ладони, и
тогда на его лице, как никогда прежде, появилось мрачное, ужасное и загнанное выражение.
Как уже упоминалось, это омрачило всё его унылое лицо.


 Мистер Гидеон Гейнсвуд отклонил приглашение на ужин в офицерской столовой гусарской
бригады в Пирсхилле. Однажды он ужинал там с сыном своего клиента, лейтенантом уланского полка, и выпил столько разных вин, что ничего не помнил о том, как покинул стол, и ничего не замечал до следующего утра, когда его нашли в школе верховой езды Грубый Всадник и его отряд. Он был с ног до головы закутан в коричневую ткань и выкрашен в зелёный цвет.

 На это оскорбление он не обратил внимания — как говорили, мудро, ведь он был уродлив
В то время ходили слухи о том, как он провернул какую-то крупную сделку.
Поэтому Джиллиан, которая любила военное общество, отправилась в казармы одна.


До недавнего времени они считались лучшим местом для размещения кавалерии в Британии.
Они расположены на равнине прямо под северным склоном Трон Артура, в миле от Форта, в местности, богатой такими живописными достопримечательностями, которые хорошо сочетаются с близостью такого живописного и величественного города. Настоящее название этого места — «Лодж Джока», как оно и называлось во времена
Карл II... но казармы называются Пирсхилл в честь полковника Пирса, чья резиденция находилась там и который командовал корпусом драгун во времена Георга II. С одной стороны возвышается огромная гора, возвышающаяся над городом. С другой стороны открывается залив с его островками и пароходами, а за ним виднеются волнистые очертания Файфа.

Хотя Джиллиан была единственной незнакомкой, оркестр играл на
протяжении всего вечера на плацу перед казармами, и вся трофейная посуда из столовой — высокие и дорогие вазы и блюда для омаров, накопленные и подаренные за прошлые годы, — дополняла великолепие
Роскошный и хорошо сервированный обеденный стол, за которым Джиллиана приветствовали лорд Кэмпси, сэр Хейворд Каррингтон и другие.
Его приняли со всем радушием, но по мере того, как вечер подходил к концу, у него появлялось всё больше причин сожалеть о том, что он вообще принял приглашение.
Он услышал то, чего предпочёл бы не слышать.

Войска левого фланга только что вошли в город, и офицеры, которые никогда раньше не бывали в этих краях, интересовались, что представляет собой Эдинбург, есть ли там какое-нибудь «общество» и так далее. Но первые прибывшие во главе с лордом Кэмпси единогласно проголосовали за то, чтобы
Пирсхилл был ужасным и унылым местом после Хаунслоу,
где они жили всего в нескольких милях от Роу, Парков и Риджент-стрит
Улица, мост Лилли, опера и тысяча других мест, неизвестных современным афинянам; и первый лорд Кэмпси, который так стойко защищал свой замок Килсит от Оливера Кромвеля, если бы он был жив, был бы сильно встревожен и озадачен стилем, идеями и манерой общения своего благородного потомка, особенно его несколько пренебрежительным отношением к «серой столице»
На севере» и из «верхней десятки», которая, по его словам, и составляла интересующее его общество. Поскольку он уже бывал в Пирсхилле и, более того, был сыном шотландского пэра, на него, естественно, смотрели как на авторитета.

 «Женщинам не хватает утончённости и деликатности, которые есть у лондонских дам, а их мода всегда на несколько месяцев отстаёт от времени», — сказал его светлость.

«Но ведь здесь каждую неделю устраивают собрания — танцы?» — пролепетал лейтенант Лаванда.

 «Да, конечно, в так называемый сезон, под патронажем какой-нибудь аристократки шестого сорта, которая, возможно, здесь проездом; но
Они в дурном вкусе, очень дурном; все законники и торговцы; их жёны в хлопковом бархате, с искусственными кружевами и французскими украшениями; и, как и мужчины, все они демонстрируют самую ужасную в мире самоуверенность.
Но это очень весело.

"Полно, полно, Кэмпси, это ужасно!" - сказал сэр Хейворд. "Я слышал.
что эти развлечения - еженедельные собрания - очень
вещь хорошего фасона, и что красные куртки там всегда в цене.
премиум."

"Да", - ответил Кэмпси. "Тут вы правы, поскольку девушки хорошенькие.
уверен, что их владельцы - джентльмены, чего молодые вонючки
могут и не быть".

"Тогда, я полагаю, Генеральная ассамблея должна быть очень веселой", - сказал
Лавендер, "которую, я полагаю, устроил Главнокомандующий?"

Кэмпси откровенно рассмеялся над этим, а затем сказал,

«Поздравь себя с тем, что ты избежал этого, мой мальчик, с этими роями чернокожих, и подумай о шотландских газетных магнатах в свите верховного комиссара, в кэбах или каретах, с гербами, которые затмевают вывески их отцов. Это очень забавно; но здесь это ежегодное неудобство, которое я буду добиваться отмены, если когда-нибудь стану пэром-представителем. Меня расквартировали
в этой дыре раньше, разве вы не знаете, за мои грехи.

"Вы очень непатриотичны!" - сказал сэр Хейворд.

"У меня есть свои соображения по этим вопросам, вы не знаете," протянул
Кэмпси. "Какой бы смешанной ни была его раса, это становится истинной национальностью у
англичанина, в то время как у шотландца или
Ирландца это просто ворчливый провинциализм".

Джиллиан был явно раздражён пренебрежительными замечаниями молодого лорда.
Но ему не хотелось ссориться с ним, не хотелось устраивать сцену, особенно перед одним из главных клиентов его дяди.
И, как ни странно, он был ещё больше раздражён тем, что знал: некоторые из
Замечания Кэмпси были слишком правдивы.

 Музыка оркестра на какое-то время заглушила разговоры.
Вечер был спокойным и безмятежным, все окна в столовой были открыты,
хотя уже стемнело и зажглись газовые фонари. К этому времени
скатерть была убрана, и вино лилось рекой, так что речь Кэмпси начала
становиться немного «развязной», как он сам выразился.

"Да, я с вами согласен, — говорил он Стаффорду Мартингейлу, — она
милая маленькая девочка, и у неё много денег!"

«И совершенно без эдинбургского диалекта».

«Ты прав, Стафф, мой мальчик, но, клянусь Юпитером, у старого папаши — как его там? — Гейнсвуда это получается в совершенстве. Девушка с такой походкой должна хорошо танцевать вальсы».
 «Ты довольно пристально следишь за ней», — сказал Мартингейл.

  «Ты говоришь о мисс Гейнсвуд?» — несколько резко спросила Джиллиан.

«Надеюсь, ты не влюблён в неё, Ламонд?» — сказал Кэмпси.

 «Почему?»

 «Потому что я и сам подумываю об этом».

 «Сэр, она моя кузина».

 На этом шутки мгновенно прекратились; смех, которым молодой лорд потешался над собственным тщеславием, стих, и воцарилась тишина.
перерыв сделан в курительной, где среди дыма и
запаха манильских сигар, безвкусных сорняков, которые, как говорят, слегка опиумизированы
и, следовательно, больше, чем обычно, успокаивающих и ароматных регалий.
было много "лошадиных" разговоров, поскольку каждый присутствующий офицер ехал верхом,
охотился и делал ставки на все предстоящие события, а Кэмпси,
возможно, чтобы избавиться от неприятного впечатления, которое его небрежное замечание могло
произвести на Джиллиан, сразу погрузился в дела, о которых знал
ничего; Дерби и Оукс, которые были совсем рядом; как это было
удивительно , что он не покончил с собой на последних ливерпульских скачках с препятствиями;
но он был парень, разве ты не знаешь, кто взял воспользоваться интернет-убийство,
и то и дело упоминается его любимая кобыла, на которой он выиграл
так много в прошлом году, добавив,

"Я записал ее в "Панчестауне" на "Грейт Юнайтед Сервис"
Гандикап, и в "Гудвуде" тоже. Если она выиграет оба матча, я состоявшийся человек ".

«А если нет?»

 «Не думай об этом, старина, иначе я окажусь в очень неприятном положении!»

 Через некоторое время до слуха Джиллиан снова донеслось имя Гейнсвуда.  На этот раз говорили сэр Хейворд Каррингтон и Лаванда.
Он курил, стоя у одного из открытых окон. Их голоса были отчётливо слышны, поэтому он не мог не прислушиваться.

"И ты действительно ужинал там — клянусь Юпитером!" — сказала Лаванда.

"Нас привёл Кэмпси. Ты права — Гейнсвуд — вот как его зовут; он ведёт себя чертовски неприлично — самый отъявленный старый негодяй. Теперь я знаю, что это был он.
Это он сыграл здесь, в Пирсхилле, такую шутку с О'Коннором из
«Ирландских уланов».

 «Как?»

 «О'Коннор и он выставили счёт на пять тысяч  (он проиграл в Эпсоме) с непомерным процентом, можете быть уверены, хотя у него было много
религиозные угрызения совести по поводу предоставления денег в счет гоночного долга; но
обеспечение было безупречным. Оно, конечно, неумолимо подлежало выплате.
Многострадальный родитель О, такой же неуклюжий, как старый ирландский кирпич, каким он и был
, но забыл вернуть этот отвратительный клочок синей бумаги ".

- Ну? - спросил Лавендер, стряхивая пепел со своих длинных регалий.

«А что делает старый Гейнсвуд?»

 «Полагаю, бросает его в огонь».

 «Вовсе нет; он сделал пометку, выразил протест и заплатил, а когда его представили во второй раз, О’Коннору пришлось порвать свой патент в Гринвуде и навсегда уйти из уланского полка».

«Отличная практика!»

 «Додсон и Фогг не смогли бы с этим справиться».

 «А что стало с О’Коннором — он занялся торговлей вином или стал секретарём, как я полагаю».

«Бедняга — он получил шиллинг от её величества в 11-м гусарском полку и был ранен в сердце, рядовой солдат, во время Балаклавского сражения!» — сказал сэр Хейворд с неподдельной горечью.  «Это едва не разбило сердце бедному старику в Голуэе.  Он никогда не хотел доводить Пэта до такого». Но какое дело было до этого шотландскому Шейлоку, который уже дважды получил свой фунт плоти?

«Я больше не буду здесь обедать», — подумал Джиллиан, направляясь домой вскоре после того, как услышал эти ужасные слова, от которых у него защемило сердце, особенно когда он подумал о Дав.

 Он медленно шёл вперёд с сигарой во рту, погружённый в свои мысли.
Он совершенно забыл о подлинном снобизме, с которым молодой лорд высказался за обедом, из-за горечи откровения сэра Хейворда  Каррингтона. Перед ним возвышался зелёный холм Калтон-Хилл,
на котором смутно вырисовывались огромные открытые колонны будущего Парфенона
на фоне широкого яркого диска летней луны; справа от него лежал
Милая деревушка Ресталриг с её причудливыми домиками и старинной церковью XIII века, увитой плющом и окружённой фруктовыми садами. Джиллиан мечтательно смотрела по сторонам, пока он неторопливо шёл домой.

Всё, что он услышал о мистере Гейнсвуде — её отце, — ранило и укололо его. Могло ли такое произойти? Мрачные,
смутные и ужасные подозрения и предчувствия, порождённые этим, а также
странным поведением его дяди в последнее время, начали преследовать
и пугать его, несмотря на все его усилия.  Впервые в жизни он
Он был очень несчастен из-за того, что подслушал то, что ему не следовало слышать.


Возможно, это была ошибка. В любом случае он решил промолчать.
 Он пытался избавиться от недоверия к чести своего дяди
 (Чести!), но эта история всплывала снова и снова, ведь он был отцом Дова!


Но теперь непредвиденные события стали происходить одно за другим.




ГЛАВА VII.

 Благородный лорд решает принести себя в жертву.

 Случилось так, что однажды днём лорд Кэмпси пришёл к выводу, что в отношении Дова, к которому он, очевидно, привязался не меньше, чем
Как бы сильно он ни был влюблён, что было свойственно его вялой натуре, он должен был что-то предпринять, чтобы встать с ней на твёрдую почву.

В тот день он, как обычно, увивался за ней в гостиной, но она была с ним вызывающе холодна и отстранённа.
Она трижды заговорила с Джиллианом, который решительно стоял на своём посту, и каждый раз обращалась к гостю, а когда её попросили что-нибудь спеть, она позволила ему одному перелистывать ноты и своим поведением с лордом Кэмпси не оставляла сомнений в том, что Джиллиан был её помолвленным и принятым возлюбленным, к которому она испытывала чувства.
Внимание того, кто, по её мнению, просто развлекается, должно быть в высшей степени неприятным. Дело дошло до того, что такая демонстрация стала необходимой. И вот обида внезапно привела его светлость к тому, к чему он, возможно, ещё не был готов. Поэтому, повернув лошадь на восток, в сторону казарм, он начал размышлять.

Для него это было непривычно и обычно делало его неразговорчивым — даже угрюмым в общении с лучшими друзьями.

Он начал воображать, что безумно влюблён, и, естественно, подозревал
Джиллиан; но главной слабостью его характера была подозрительность по отношению к мотивам других людей — недостаток, сформировавшийся под влиянием его воспитания и обстоятельств, в которых он находился в обществе.

 Хотя он был одним из самых быстрых наездников в гусарском полку принца и в своём кругу в городе, все понимали, что лорд Кэмпси рано или поздно «вступит в брак», как он сам сказал бы, как только под рукой окажется подходящая женщина. Так говорили его отец и мать, и все остальные тоже, кроме него самого. Очарование маленькой шкатулки из Сент.
Джонс-Вуда, с неизбежными расходами на тюленьи шкуры, бриллианты,
Букетов и крошечной кареты ему пока было вполне достаточно,
особенно пока гусарские палатки стояли в Хаунслоу,
Олдершоте и других приятных местах на приличном расстоянии от
столицы.

В предполагаемой невесте должны были сочетаться следующие качества:
красота, грация, достоинство, благородное происхождение и безупречное положение в обществе.

У Бедной Голубки было первое из этих трёх качеств, а также множество других, которые делали её милой, достойной уважения и очаровательной.
Но у неё не было ни благородного происхождения, ни положения в обществе, ни чего-либо ещё в этом роде.
Семья виконта Килсайта предъявляла высокие требования. Но, как и у дочерей Коттонополиса, у неё были деньги. То, что они не были заработаны честным трудом и упорным трудом, не имело значения.

Кэмпси знал или предполагал, что у неё будет хорошее приданое.
Когда он делал ей предложение, не сказал ли адвокат как бы между прочим: «Я должен позаботиться о своей малышке — я не могу оставить ей меньше восьмидесяти или ста тысяч»?
И вот теперь, казалось, пришло время ему, Кэмпси, жениться и наконец остепениться.

Наследник старинного титула, полученного из ныне разрушенного замка
Килсит в Стерлингшире (до которого ему было столько же дела, сколько до Тимбукту или Дагомеи), с уже обременёнными долгами поместьями в нескольких английских графствах, не мог уйти в могилу холостяком, особенно с учётом всех его долгов, так что вот она, маленькая Голубка (хотя он терпеть не мог её обходительного, льстивого, вульгарного отца), готовая сделать всё, чтобы ему было комфортно, и доступная — в этом он не сомневался — по первому требованию.

Таковы были взгляды моего лорда Кэмпси, когда он медленно принимал решение в своём благородном уме — перейти к делу и «уйти в отставку», что бы ни думали об этом в поместье и его «кружке».

Из Дав получилась бы очень достойная маленькая жена, и...

 «Хоть и из простого рода, но, несомненно,
 Была создана для большой чести».
 Её отец был никем, а дед, без сомнения, мифом.
 Это были горькие пилюли, которые приходилось глотать; в конце концов, Кэмпси повидал и узнал о жизни в Лондоне и других местах немало мрачного
Он шутил, что наконец-то сделает предложение маленькой провинциалке, наследнице шотландского адвоката.
Но, оказавшись в другом месте и в окружении высших классов, он не сомневался, что с ней
Незаконно нажитое состояние отца — он был уверен, что оно таковым и является, — позволит ей стать будущей виконтессой Килсит.

"Восемьдесят или сто тысяч, обременённые такой женой, станут весьма приемлемым вложением для меня, — подумал Кэмпси. — Но этот патер — ужасный тесть, тьфу! — его нужно будет держать на заднем плане или в его родной глуши. Я
подумываю о том, не взять ли старому нищему немного денег и не
эмигрировать ли ему!
Однажды, находясь под воздействием различных сортов бренди и газировки,
он спросил у Мартингейла, что тот думает о таком союзе.

"Я ужасно проиграл в одном или двух последних турнирах, старина, разве нет?
ты знаешь; и на Дерби мой тренер сказал мне, что это даже
ставки на мою кобылу вообще не начинаются; так что мартингейл, ей-богу, я думаю
Я женюсь на малышке Гейнсвуд.

- Черта с два! - протянул капитан, откидываясь в кресле.
Индеец сидел в кресле, положив ногу на подлокотник, и смотрел, как дым от его сигары поднимается вверх.
— Ну, она всего лишь дочь провинциального адвоката, а ты знаешь поговорку.
— Какую?
— Медные горшки и глиняные сосуды не должны плыть по одному каналу.

«Старина Гейнсвуд уже получил столько моих согласий, что в каком-то смысле я в его власти настолько, насколько он того пожелает».
 «Но старина Шесть-и-восемь пенсов наверняка проследит за тем, чтобы каждая пенни, которая может быть у его девочки, доставалась ей — всё, даже мальтийский терьер и фаэтон с пони, и она могла бы попросить своего лорда и хозяина оставить ей даже это, если бы они поссорились».

«Тогда я бы занял место в карете малыша в Сент-Джонс-Вуде, — мрачно сказал Кэмпси.

 — Гейнсвуд — это дурной тон — очень дурной!  И у него нет положения в обществе.  Возьмите
В другой раз, старина, может подвернуться что-нибудь ещё, даже здесь.
И, вспомнив этот не слишком ободряющий совет, Кэмпси спешился у дверей кабинета Гейнсвуда и даже тогда на мгновение задержался, чтобы связать поводья узлом. Он был эгоистом, ведь любой человек, воспитанный так, как он, не мог — как и многие представители его класса — не быть более или менее эгоистичным.

«Что ж, — подумал его светлость, — будь что будет!» И, когда его провели в кабинет мистера Гейнсвуда, он, не теряя времени, объявил о цели своего визита.

«Милорд, у меня просто дух захватывает!» — воскликнул Гейнсвуд, засунув большие пальцы в проймы жилета и глядя на молодого лорда с притворным изумлением, но с нескрываемым тайным восторгом.
Молодой лорд весело уселся на край письменного стола и
поднял свои блестящие сапоги хлыстом для верховой езды, украшенным драгоценными камнями.
 Он думал, что Кэмпси, как обычно, пришёл за авансом или ссудой.
но не к этому вопросу так внезапно.

"Я действительно, мистер Гейнсвуд, подумывал о том, чтобы сделать предложение _au serieux_, вашей дорогой дочери," — повторил он.

"Вы оказываете ей и мне высокую честь, милорд!"

"Я ей ничего не делаю", - последовал довольно резкий ответ.

"Тому, кому когда-нибудь посчастливится жениться на моей девушке, достанется от нее
столько же доброты, сколько красоты, и столько же денег, сколько и того, и другого".

"Вульгарный, кичливый сноб!" - подумал его будущий зять.

«Вы — наследник древнего и благородного шотландского титула пэра,
хотя и не такого богатого, как мог бы быть; и у вас, милорд, простите
меня, много обременений; но, о, милорд, что за дело до земных
богатств? Я надеюсь, что однажды мы все встретимся на небесах, где
не нужны никакие богатства, кроме богатств души, милорд,
кроме богатств души!»

«Но пока ты на земле и служишь в гусарском полку принца, у тебя должны быть деньги или кредит, иначе ты рискуешь отправиться к собакам и дьяволу раньше времени».
 «В этом вопросе ты настроен серьёзно».
 «Настолько серьёзно, как если бы сегодня был день Дерби и я услышал звон колокола, призывающего к седлу!» — нетерпеливо сказал Кэмпси.

«У Дав будет весьма солидная сумма наличными, кроме того…»

 «Кроме чего?» — подумал Кэмпси, в то время как адвокат пристально смотрел на него одним глазом.
Ни одному из этих двоих не казалось необходимым говорить хоть слово о любви, восхищении или
привязанность или такие чувства, которые, как можно было предположить, вызывал Дав.
 Для адвоката, сердце которого трепетало от ликования и честолюбия, это был просто великолепный бизнес-проект; в то время как Кэмпси был гораздо спокойнее, чем обычно, когда торговался за клячу в
Таттерсолле.

"Значит, я могу рассчитывать на ваше разрешение?" — спросил он, решив, что уже достаточно долго мучил себя этим вопросом.

- Конечно, мой дорогой лорд, конечно, мой дорогой юный друг, но можем ли мы
рассчитывать на виконта Килсайта?

- Поскольку он никогда не советовался со мной в своих супружеских делах, я не собираюсь
«Посоветуйтесь с ним», — последовал несколько легкомысленный ответ. «Губернатор может поначалу быть неприветливым, но со временем он научится любить мисс Гейнсвуд. Никто не может знать её, не испытывая к ней симпатии и любви». (Его светлость решил, что сейчас самое время сказать что-то в этом роде.) «Её манеры безупречны, характер мягок, а красота неоспорима; что же касается титула…»

«Это последнее, что мы с ней стали бы беречь, милорд!»
 — с жаром перебил его мистер Гейнсвуд.

 «Очень похоже на кита!» — подумал милорд Кэмпси.

 «Моя дорогая дочь», — сказал адвокат, решив, что теперь необходимо вмешаться.
без лишнего пафоса: «получила благочестивое воспитание, как и подобает дочери старейшины церкви и христианина. Она набожная и
 богобоязненная молодая женщина, которая будет для своего мужа
как жемчужина, достойная цены, да, как венец славы. Я отдаю
её тебе, мой господин, с самым искренним благословением любящего и заботливого родителя и с искренними пожеланиями честного человека. Да благословит вас обоих Господь!»
 Затем он пожал руку Кэмпси и, словно поддавшись
эмоциям, закрыл глаза платком,

 «Чтобы скрыть слёзы, которых он не пролил».


"Теперь, когда с "тяжелым отцом" покончено, я улетаю, как
птичка", - сказал Кэмпси, который смотрел на него с некоторым сомнением. "Так что
договорились... Та-ак, старина, я бы заглянул к тебе завтра снова.

"Хорошо; что твое сердце находит нужным делать, делай это изо всех сил".

Его светлость снова усадил его в седло, оставив адвоката в весьма противоречивом расположении духа, в котором ликование, честолюбие, удовлетворенное тщеславие и алчность смешивались с трусливым страхом и еще большей ненавистью к Джиллиану, который теперь был единственным препятствием, усугублявшим ситуацию.

Гейнсвуд дал согласие на помолвку Дова и Джиллиан и открыто переписывался с отцом последней по этому важному вопросу.
А теперь он разрешил Кэмпси обращаться к его дочери как к возлюбленной! И пока он не мог понять, чем всё это закончится.

 Из-за своего тщеславия и чрезмерных амбиций он не решался действовать прямолинейно, к тому же никто не знал, что может произойти.

Если Дав согласится на предложение Кэмпси и бросит своего кузена, в чём он не сомневался, то... — он, казалось, даже задумался, — и
Его рыбьи, бегающие глаза невольно устремились к зелёной конторке.


Тем временем Кэмпси, отчасти сожалея, отчасти радуясь содеянному,
медленно ехал домой мимо самой великолепной террасы в
Европе, но не видел ни её, ни чего-либо ещё. «Что за поэма —
улица Принца!» — говорит Александр Смит. «Марионетки суетливого, многоцветного часа толпятся на его мостовой, в то время как за оврагом
Время нагромоздило Старый город, скалу на скале, серый, как скалистый берег, омытый и изъеденный пеной веков, остроконечный и зубчатый от
фронтон и крыша; окна от подвала до конька; всё это венчает
воздушная корона собора Святого Эгидия. Новое смотрит на Старое.
Времена встречаются лицом к лицу, но их разделяет тысяча лет.

Не обращая внимания ни на живописность, ни на «волнующую память»
об этих тысячелетиях, лорд Кэмпси ехал домой, в свои казармы, и не видел
всего того великолепного пейзажа, который делает город галантного
короля Якова таким интересным даже для чужестранцев, — этот старый,
старый город, чьи массивные каменные особняки, обветшалые, тёмные и
Некоторые из них были построены в годы, предшествовавшие даже бурному Средневековью,
и наполнены романтическими и историческими воспоминаниями для многих поколений людей;
многими болезненными, многими печальными воспоминаниями, некоторыми о любви,
а в основном о войне, дуэлях и клановых битвах, о жестокой вражде и
иностранных вторжениях, а также о преданных сердцах, которые истощились и почти
сломались в своей страстной вере в религию и династию королей, которых больше нет.

Для Кэмпси и пейзаж, и местность были однообразными, скучными и невыгодными. И если он и думал об этом, то лишь мельком.
Когда он увидел суровые и величественные очертания Кэнонгейта, то подумал, что это просто «чертовски старое и грязное место».
«Я не думал, что мне придется оказаться среди женщин именно здесь, из всех возможных мест; но что поделаешь, придется принести себя в жертву на алтаре необходимости!» — пробормотал он, пришпоривая своего гнедого.




Глава VIII.

НОВОСТИ ИЗ ИНДИИ.

 Говорят, у каждого человека бывают насыщенные событиями дни.
Поэтому день после визита лорда Кэмпси оказался очень насыщенным для Джиллиан, которая после ужина в Пирсхилле стала
несколько вялый и рассеянный, хотя на самом деле он был полон тягостных мыслей, смутного беспокойства и неуверенности.

 В то утро — Гидеон Гейнсвуд никогда этого не забудет — должно было состояться
специальное собрание пресвитерии, в которой он занимал видное
место, был её светилом Лёгкая и сильная рука в молитве; различные планы по расширению кирка и «увертюры» разного рода должны были быть рассмотрены, но он отсутствовал.

 Важные дела в Палате лордов, которые должны были быть рассмотрены в тот день, были полностью забыты или переданы на попечение Маккодисила, его парламентского клерка.
Потому что пришли новости об экспедиции против горных племён, и это, казалось, поглотило все мысли Гидеона Гейнсвуда.

Он, как обычно, сидел в своём кабинете за письменным столом, обтянутым кожей, на котором лежало множество папок со зловещего вида бумагами.
пергаменты, документы о праве собственности, судебные протоколы, договоры аренды и так далее, связанные юридическими формальностями, в то время как по всей комнате были расставлены жестяные коробки, на которых были написаны имена его _клиентов_, а в книжном шкафу неподалёку стояли книги по юриспруденции и тома «Решений лордов Совета и Сессии» в формате кварто, а на приставном столике были несколько демонстративно разложены стопки религиозных трактатов и молитвенников.

Он сидел, погружённый в раздумья, и неосознанно покусывал нижнюю губу.
Его хитрые глаза, которые, казалось, обладали способностью видеть то, что происходило у него за спиной, лениво скользили по
Он просматривал утреннюю газету, как вдруг вздрогнул, словно от удара током, и чуть не смял газету в руках.
Затем, дрожа от волнения, он положил её на стол и снова перечитал абзац, который его так взволновал.


«Неприятная история с Бхотеями — поражение и смерть полковника
Лахлана Ламонда», — гласила цитата из «Таймс» из Индии. «Мы уже сообщали, что экспедиция, состоящая из 500 ассамских
легких пехотинцев, отряда соваров и двух стальных горных орудий под командованием этого старого и заслуженного офицера, выступила из Бенгалии, чтобы наказать
мародёры-бхоты. Он разрушил их деревню Мора и освободил многих пленников, но был вынужден отступить перед ордами, которые атаковали его со всех сторон и безжалостно убивали каждого раненого и отставшего. Среди убитых был полковник
Ламонд, которого в последний раз видели спешившимся и храбро сражавшимся с мечом в руке против превосходящих сил противника, пока он не пал от ран, нанесённых их копьями. Таким образом, индийская армия потеряла одного из своих самых выдающихся
офицеров, поскольку полковник Ламонд участвовал в афганских кампаниях,
включая штурм Гузни, битву при Тизене и Салес
Оборона Джелалабада».
 Трижды Гидеон Гейнсвуд перечитал этот абзац, прежде чем, казалось,
осознал всю ситуацию; а затем его холодный, бегающий взгляд
неосознанно скользнул по жестяной шкатулке для печатей, на
которой было написано имя несчастного полковника; тут же он
поднял глаза, откинулся на спинку стула и положил сжатые руки
на стол перед собой.

"Убит! мёртв — мёртв — _мёртв!_ — пробормотал он; ликование, дикая радость,
облегчение и чувство безопасности — всё это странным образом смешалось в его глубоком хрипловатом голосе и в выражении его тогдашнего самого отталкивающего лица.

За одно мгновение в голове адвоката пронеслось множество эмоций, словно колебания маятника. Выводы, сомнения, уверенность и противоречия сменяли друг друга с головокружительной скоростью, а на лбу у него выступили капли пота.

 Сказать, что он выглядел облегчённым, — значит не сказать ничего.
Его черты лица говорили сами за себя. Человек, чьё возвращение домой могло бы
раскрыть секрет системы, которой он следовал в отношении
себя и своего сына Джиллиана, которого он держал в полном неведении относительно его происхождения, погиб в тот
давняя вражда и тайна власти, которой он обладал над ним — его зятем, — умерли в нём. Он позвал племянника из соседней комнаты.

"Ты видел утреннюю газету?" — резко спросил он.

"Нет, дядя. Я был занят освобождением по делу о..."
"В ней плохие новости для тебя, Джиллиан. Твой бедный отец
скончался — почитай сам. Да будет воля Божья! Его пути не похожи на наши, и Его мысли не похожи на наши. Он убивает и оживляет.
 В сильном волнении Джиллиан перечитывала поразительные вести снова и снова.
и его любящее сердце вернулось к дням его собственного младенчества,
и к лицу того единственного оставшегося в живых родителя, от которого у него был всего лишь
смутное воспоминание, но не более того; и все же он
нежно любил его, ибо все его письма были полны нежности и
привязанности; но, к сожалению, как полковник, до совсем недавнего времени
казалось, он был не в состоянии осознать тот факт, что Джиллиан приближается к совершеннолетию
и вполне способен разобраться в своих собственных делах, во всех
финансовых или иных вопросах, которые он доверял
Гидеон Гейнсвуд в одиночестве. И пока Джиллиан с очень испуганным и подавленным выражением лица читала роковую новость, он бормотал:
"Ушёл! ушёл! бедный старина Лаклан! увы! по эту сторону могилы нет покоя. Пусть он обретёт его по ту сторону, как бы далеко ни была земля, где лежит эта могила. Но не отчаивайся, Джиллиан; кого
Господь, кого любит, того наказывает, и таким образом ты наказан".

"О, дай мне веру в это!" - сказала Джиллиан, на небо, а не
динамик.

- Покажи свою веру своими делами, племянник, а теперь иди и разбей это самое
Печальное бедствие, это суровое решение всеведущего Провидения для бедной Дав. Боюсь, это внесёт некоторые печальные изменения в наши недавние планы относительно вас и её. Боюсь, я боюсь!

Джиллиан удалился, оставив мистера Гейнсвуда с лицом, спрятанным в ладонях, словно он пытался сдержать или скрыть свои эмоции. Но едва шаги молодого человека стихли, как мистер Гейнсвуд встрепенулся, по привычке украдкой огляделся и снял шкатулку с железными уголками с письменного стола.  Тщательно выбрав ключ из небольшого связного, который он всегда носил с собой, он открыл шкатулку.
Не доверяя никому, он отпер замок и достал несколько документов.


 Одним из них было последнее завещание Лахлана Ламонда, в то время капитана, который оставлял всё, чем он мог распоряжаться при жизни, в деньгах или ином виде, своему единственному сыну Джиллиану, а в случае его смерти — своей племяннице
 Дав Гейнсвуд, а в случае её смерти — её отцу, а в случае его смерти — сиротскому приюту для детей солдат, погибших на службе.

Всё имущество бедного полковника состояло из денег на сумму почти
30 000 фунтов стерлингов, переведённых с целью — или для этой цели — вернуть
Авон-на-гиллиан.

Из денег, переведенных полковником таким образом, он не вел отдельного счета
, но в смутной надежде, что однажды все это дойдет до
сам он вложил все это в банк на свое имя; так что, если бы не
существование этого завещания, состояние, которое на самом деле принадлежало Джиллиан,
но, о существовании которого его держали в полном неведении,
пойдет на увеличение приданого Дав; итак, с такой суммой, как у него
тогда можно было бы предложить в качестве взятки Кэмпси и даже получить согласие
Виконта Килсайта, что было бы вдвойне безопасно.

Поддавшись искушению совершить ошибку и алчности, вы получили возможность
Обладая полной неприкосновенностью в случае смерти полковника, он продолжал придерживаться этой системы и этих взглядов в течение многих лет — лет, которые не были омрачены ни сожалением, ни раскаянием, а лишь надеждой на то, что его, как и некоторых других в его положении, не разоблачат.

 Полковника не стало, но какие доказательства существования денег, упомянутых в завещании, у него были? Он знал, что адвокат из Калькутты, написавший его,
уже умер, а имена свидетелей, двух братьев-офицеров,
давно исчезли из армейского списка. Документ, очевидно,
нигде не был зарегистрирован. Кто-нибудь его видел?

Адвокат задумался и сделал паузу.

 Он знал, что завещание, в отличие от многих других юридических документов, может быть отменено путём его уничтожения или аннулирования. Но он также знал, что были случаи, когда завещание, в последний раз виденное у наследодателя, не удавалось найти после его смерти, и тогда предполагалось, что он уничтожил его _animo revocandi_. Он также знал, что в таких случаях предъявлялись черновики завещания, которые служили дополнительным доказательством содержания оригинала.

С тех пор как эта бумага попала к нему в руки, ни один человеческий глаз её не видел.

«Ба! Хоть это и всего лишь макулатура, пусть она исчезнет. Делай, что должно, и будь что будет!» — пробормотал Гейнсвуд, поворачивая газовый кран, у которого он обычно запечатывал письма, и намеренно отправляя в огонь лист за листом документа, пепел от которого он разбрасывал и топтал на ковре.

«Ну вот, ну вот, — подумал он, — пора избавиться от этого неуклюжего парня, который стоит между благополучием и честью моей дочери. Мне больше не нужно бояться полковника, и теперь моя Голубка станет леди Кэмпси».
Виконтесса Килсит, хозяйка Кэмпси-Холла в Мидлендсе и дюжины других поместий. Если она не любит этого молодого лорда сейчас,
то со временем научится; сначала она выйдет за него замуж, а любовь придёт позже, когда придёт!

И он почти прошипел эти слова, запирая ящик с документами,
вставил его на место и едва успел придать своему лицу
обычное спокойное и учтивое выражение и сделать вид, что
внимательно пишет ручкой, в которой не было чернил, как к нему
подошёл мистер Маккодисил по делу, и он выслушал его
с полуотвернутым лицом; ибо, за исключением случаев, когда он был в ярости или издевался над теми, кто был в его власти, Гидеон Гейнсвуд никогда не смотрел человеку прямо в глаза, если мог этого избежать.

 Он с достойной восхищения покорностью принимал соболезнования своих друзей и братьев-старейшин по поводу сурового наказания Небес, постигшего его и особенно Джиллиан, для которой, как он говорил всем, это станет поистине печальным и губительным бедствием, бедняжка. Какое-то время ему всё это втайне нравилось; было приятно иметь такого зятя, полковника...
Он жалел, что сам не полковник
Генерал был убит в Индии, но он очень переживал, что все записные книжки, бумаги и письма покойного не были отправлены ему из Бенгалии. Он писал и даже телеграфировал с этой целью, но безрезультатно: либо никто ничего не знал о них, либо его послания оставались без ответа.

«Хорошо! — подумал адвокат. — Документы полковника погибли вместе с ним.
И я надеюсь, что Бхотеа (кем бы они ни были) выкурили свои трубки до последней затяжки!»



ГЛАВА IX.

ЯБЛОКО РАЗДОРА.

На Дова новости с далёких индийских холмов обрушились как гром среди ясного неба.
Тупая, ноющая боль сжимала сердце девушки, и она не могла понять, почему её отец такой мрачный, холодный, безучастный, а иногда и тихо ликующий, когда Джиллиан нет рядом.

Смерть, траур и тому подобное задержали передвижения милорда Кэмпси на несколько дней.
Таким образом, не стеснённая его присутствием, Дав была добрее и нежнее, чем когда-либо, к бедной Джиллиан, которой отец по секрету сообщил, что у неё теперь нет ни гроша — она настоящая нищенка, — но велел не говорить об этом ему.
 Так что мягкосердечная Дав была полна жалости, безграничной жалости, и
— пробормотала она себе под нос.
 «Какая разница? Папа богат и может дать нам достаточно на двоих».

Преисполненная великой любви к Джиллиан и искренней скорби из-за постигшего их несчастья — ведь смерть отца означала не только его утрату, — Доув не придавала особого значения ухаживаниям лорда Кэмпси и скорее злилась из-за них, чем по какой-то другой причине, поскольку считала, что он просто развлекается и пытается скоротать время в городе, который, по его словам, был невероятно скучным и глупым. Но она была очень расстроена и
«Обеспокоена», — подумала она, когда из некоторых замечаний отца, которые были скорее чем-то большим, чем просто намёки, она поняла, что он искал и получил разрешение обращаться к ней.

 «Виконтесса Килсит — неплохое имя, Голубка», — сказал он, игриво ущипнув её за подбородок, что было ему несвойственно и не понравилось ей.

 «Возможно», — равнодушно ответила Голубка.

«Замок представляет собой руины без крыши, хотя в нём и останавливались некоторые из папистского дома Стюартов, он был разрушен Богохульником, а теперь заброшен и населён призраками и привидениями. Но у виконта есть место, похожее на дворец, говорят, в Англии».

«Приданое дочери торговца хлопком, как говорит Джиллиан», — сердито сказала
Дов.

«Что он или такие, как он, могут об этом знать?» — спросил мистер Гейнсвуд.
Его глаза опасно блеснули под лохматыми, торчащими бровями. «Это место, хозяйкой которого ты однажды можешь стать, Дов».

"Возможно, папа; но это будет зависеть от того, кто был хозяином и насколько"
Он мне нравился", - ответила Доув, смеясь, чтобы скрыть свое раздражение, в то время как
ее отец отвернулся и оставил ее в гневе.

Старая миссис Макбрайер почти не видела лордов и уж точно никогда не
Она никогда раньше не разговаривала с ним, поэтому мысль о
новых и неожиданных ожиданиях Дова произвела на неё сильное впечатление, и, возможно, она почувствовала себя менее виноватой из-за того, что Джиллиан Ламонд должна была уйти, и, действуя по приказу мистера Гейнсвуда, попыталась склонить девушку на свою сторону, чтобы та соответствовала его взглядам и желаниям, но пока безуспешно.

«Голубка, дорогая, — сказала она, — ты обидишь своего доброго папочку.
Ты слишком импульсивна и не знаешь, как управлять собой и как ценить свои блестящие перспективы. У твоих ног корона — или может быть.
 О, девочка моя, с таким же успехом ты могла бы ожидать увидеть венец
Шотландия там!

"О, черт возьми!" - последовал несентиментальный ответ Доув.

"Неужели ты думаешь, что не смогла бы терпеть такого красивого мужа, как
Лорд Кэмпси?"

"Нет!" - резко ответила Доув, поскольку елейная манера, с которой миссис Макбрайер
произнесла титулованное имя, спровоцировала ее.

"Да, и со временем научитесь любить его?"

"Не говорите об этом, миссис Макбрайер, от одной мысли у меня холодеет сердце. И
вы тоже отвернулись от него?"

"Против кого?"

"Джиллиан!" - ответила Доув, ее темно-синие глаза сверкнули сквозь слезы
, а густой румянец залил нежные щеки. "Элспет
Макбрайар, я — Джиллиан Ламонд, невеста, обещанная ему; мой отец отдал меня ему в жёны, и его покойный отец — да упокоится он с миром в своей далёкой могиле! — благословил нас обоих. И я выйду замуж за Джиллиан, или никогда, никогда не выйду замуж!

Миссис МакБрайар улыбнулась, недоверчиво покачала головой и вышла через
внутреннюю гостиную, потому что в этот момент слуга объявил:
«Лорд Кэмпси».

В тот момент Дав была не в лучшем расположении духа, чтобы принимать его, и, хотя втайне она немного боялась того, что, как она опасалась, могло произойти, она изобразила своего рода «светскую улыбку», когда представляла его
Она взяла его за руку, попросила сесть и, пока они обменивались обычными любезностями, как обычно, критически и одобрительно смотрела на него.

Дав была в глубоком трауре, и чёрный шёлк и креп, которые
смягчались лишь воротником, манжетами и простой серебряной
брошью — знаком Ламондов из Коуэл и Эйвон-на-гиллиан, подаренным
Джиллиан, — выгодно подчёркивали белизну её стройной шеи и
чистоту лица. В сияющем золоте её каштановых волос, в
фиолетово-голубых глазах, обычно таких живых, читалось привычное
В её лице было что-то мягкое и — если можно так выразиться — отчасти удивлённое.
В изящных чертах её лица и в изгибе её алых губ было всё, чего мог желать Кэмпси, и он чувствовал, что она украсит собой ту сферу, в которую он намеревался её поместить.

Такая жена, как Дав, несомненно, украсила бы его дом и положила бы конец его расходам в Сент-Джонс-Вуде, с одной стороны, и планам и притязаниям некоторых вдов и их амбициозных дочерей в Мейфэре и Тайбернии — с другой.

"Черт возьми!" - подумал Его Светлость; "как пришла такая старая жаба, как это
сотрудник Gainswood когда-нибудь иметь такую дочь?"

"Ваш траурный действительно стать вы", - сказал он, поднимаясь и ставя
руку на спинку стула голубь, и склонившись над ней с восхищением.

"Я сожалею, что у меня была причина надеть это", - сказала она. "Это для
Отца Джиллиан - вы знаете".

"Для полковника Ламонда", - сказал Кэмпси, вставляя подзорную трубу в левый глаз.

- Отец бедняжки Джиллиан, - настаивала Доув.

- Похоже, он был храбрым стариком.

- И преданным Джиллиан.

Эта итерация того же имени, по которой Голубок надеется защитить
сама, как амулет, конечно же, Пике Кэмпси, а положить
его, как он чувствовал, что иметь такого соперника было что-то
жалок и невыносимо; но он сменил тему и начал
для того чтобы проложить путь от очень небольшой разговор, и многие очень серьезно
комплименты, к которому Голубь слушал со спокойным видом полной покорности судьбе,
что несколько озадачило его, но решил довести дело до
вопрос, он совершенно сознательно и с большим тон
самоотречения, чем он когда-либо думал, что предположить, и в,
Разумеется, тщательно подобранные и изысканные слова сделали предложение Доув официальным.
Она так же деликатно, как и решительно, — хотя втайне и дрожала от предчувствия, сама не зная, какого, — отклонила его.

 Хотя она и знала, что это произойдет, она была скорее взволнована, чем польщена, и, как ей казалось, отдала бы все на свете, чтобы «хорошенько выплакаться из-за этого».

Кэмпси отступил на шаг и посмотрел на неё со смешанным выражением лица.
Он невозмутимо поправил очки и застегнул перчатку. Он всегда тщательно следил за своими галстуками, воротничками и перчатками.

«Клянусь Юпитером!» — подумал он. Её холодность и безразличие задели его и пробудили в нём дух соперничества; это повысило её ценность в его глазах и вдохновило его на то, чтобы завоевать её, независимо от того, была ли она ему на самом деле небезразлична. Было слишком нелепо, что он, «светский лев» из города, был так обескуражен дочерью провинциального адвоката — простой деревенской девчонкой. «Это было чертовски смешно, но чертовски неприятно — быть такой дешёвкой, разве ты не знаешь!»
 «Мисс Гейнсвуд — Голубка — дорогая Голубка, неужели нет ни единого шанса — ни единой надежды, что в ближайшее время, возможно, — ха-ха...»

«Надежды нет, милорд, — я неизменна, как вон та скала!»
 «Значит, я должен понимать, что есть какая-то причина — какое-то глупое предубеждение…»

— Я не даю тебе повода для понимания, — сказала Дав решительным тоном, который на какое-то время убедил её саму, а затем встала, как будто разговор был окончен. И Кэмпси, чьё сердце, _пресыщенное_ и бесчувственное, как и он сам, было переполнено скорее унижением и гневом, чем любовью, понял намёк, взял шляпу и сказал:

 «Я не теряю надежды завоевать твоё расположение и даже больше — твою любовь».
Я люблю и уважаю вас, Дав Гейнсвуд, но на этом я вынужден откланяться и пожелать вам доброго утра.
— Доброе утро, милорд, — пролепетала Дав, звоня в колокольчик.
Он поклонился и вышел, даже не коснувшись её руки, чувствуя себя довольно униженным и смущённым, тем более что у него не было большой регалии, за которую можно было бы держаться.

«После этого он наверняка больше не придёт сюда», — подумала Дав (но она ошибалась).
Она опустилась на стул и, снова и снова повторяя имя Джиллиан, дала волю слезам и мрачным предчувствиям относительно будущего.

Между тем, как бы избавиться от своего раздражения, Лорд Минто, который
считается, что хороший галоп был лучшей панацеей от всякого зла, под
солнце, пришпорив коня вдоль безлюдной дороги, которая вела в
лесные Недре Корсторфайн холмы, за грубую в часе езды, где
он был отправлен из организации службы Эдинбург "тряпка" краткое
обратите внимание с мистером Gainswood, чтобы сообщить, как голубь отвергли Его, который
значит, в Кэмпси, гибель многих тысяч, чем он мог
относитесь с терпением, особенно, когда он вспоминал свою
букмекерская книга.

Гнев мистера Гейнсвуда, вызванный короткой запиской лорда Кэмпси, был неописуем. Его ярость была слишком велика, чтобы выразить её словами, и слишком глубока, чтобы проявиться в шумных демонстрациях, но он поспешил домой, чтобы отчитать, предостеречь и упрекнуть свою дочь.

"Отказала лорду — ты действительно отказала лорду Кэмпси!" — выдохнул он в полном замешательстве.

"Он дурак, папа."

«Ты дурак, осел и... и ещё хуже!» — последовал грубый ответ.
«Ещё немного, и я бы проклял тебя — да, проклял бы, как ты того заслуживаешь, — но это недостойно», — добавил он, снова переходя на ханжеское нытьё.

«О, папа!» — взмолилась плачущая девушка, поднимая свои прекрасные руки, словно в мольбе.


 «Ты недооцениваешь достоинства лорда Кэмпси».

 «Это не так важно, папа».

 «Почему?» — прошипел он сквозь зубы.

 «Потому что он, во всяком случае, не недооценивает себя».

"Я думаю, нет--Господь--виконт, что будет, когда
много тысяч в год, вы сошли с ума, девочка, сошла с ума! Ты
раскаешься в своем упрямстве".

"Когда?"

"Когда ты узнаешь его получше".

"В таком случае я вряд ли вообще раскаюсь в этом, папа", - сказал
Дав, сильно дрожавшая, ведь никогда прежде отец, несмотря на все его недостатки, не обращался к ней в таком тоне.

"Ты играла с сердцем его светлости."
"Не думаю, что _это_ как-то связано с его предложением," ответила девушка, улыбаясь сквозь слёзы, "и уж точно я не собираюсь продавать своё."
"Проказница и дура! «Твоя неблагодарность разобьёт мне сердце», — добавил он с серьёзностью, соответствующей его утверждению.

 «О, папа, — взмолилась Дав самым трогательным голосом, — на земле нет ничего более презренного, чем мужчина или женщина, которые женятся ради
ради денег, ради титула или ради чего угодно, кроме чистой и искренней привязанности.
 «Это всё из-за чтения романов — Скотта, Бульвера, Диккенса — и прочей греховной и пагубной литературы. Это язык
безнадёжного идиотизма. Увы!» «Это милосердное провидение должно было послать мне такое тяжкое испытание, как рождение дочери, столь слепой к собственному благополучию, столь неблагодарной и мятежной, столь непослушной и жестокой к такому отцу, как я!» Он рухнул в кресло и, считая себя обманутым, сверкнул на Дова своими жёсткими, рыбьими глазами и добавил: «Да простит тебе Бог то, что ты сделал сегодня, но я
никогда, никогда не забуду!

"Дорогой папа", - сказала Доув со свежими слезами, которые, казалось, хлынули из самого ее сердца.
"Не забывай, что ты обещал мне
Джиллиан".

— Джиллиан! — повторил Гейнсвуд, глубоко вздохнув с неистовой страстью и сосредоточенной яростью и вскакивая на ноги, как будто его ужалила кобра. — Джиллиан, — добавил он, скрежеща зубами так, что у Дава кровь застыла в жилах. — Ха! — верно, да. А теперь покончим с этим безумием раз и навсегда. И, к счастью, вот он идёт. Следуйте за мной в библиотеку — я хотел бы поговорить с вами — _с вами_, кто посеял
«Яблоко раздора под моим деревом!» — сказал он своему племяннику, который в этот момент вошёл в комнату. Мистер Гейнсвуд вышел из неё с мрачным видом, как Аякс.

 «В чём дело, Голубка?» — спросил Джиллиан, уже подавленный предчувствием беды.

 Она обвила его нежными руками и, прижавшись дрожащими губами к его щеке, торопливо прошептала:

«Папа поговорит с тобой. Будь храброй, нежной и доверчивой, что бы он ни сказал, и помни, что бы ни случилось, _я люблю тебя, Джиллиан_?»
 Последний машинально последовал за дядей в библиотеку, когда
там завязался разговор, которому тоже было суждено никогда не забываться
.




ГЛАВА X.

"ЭТО МОЖЕТ ДЛИТЬСЯ ГОДАМИ, А МОЖЕТ БЫТЬ, И НАВСЕГДА".

- Сядь, Джиллиан, и успокойся - я хотел бы поговорить с тобой.
— сказал мистер Гейнсвуд серьёзным тоном, стараясь скрыть за своей обычно невозмутимой внешностью искреннюю неприязнь и сильное раздражение — неприязнь к Джиллиан просто потому, что он сам поступил с этим молодым человеком подло, и раздражение из-за того, что он стал невинной причиной срыва этого матримониального плана лорда Кэмпси. После паузы он сказал: «Я
Несколько дней назад, когда мы впервые узнали о том печальном
событии, ниспосланном Божественным Провидением, — о смерти твоего
доброго отца, — я сказал тебе, что это существенно изменит твои взгляды
и отношения с Довом. Ты помнишь?
"Да," — ответила Джиллиан слабым голосом, опасаясь того, что
последует дальше.

"С тех пор я боролась, так сказать, в молитве с Судьбой,
ища силы, чтобы рассказать тебе больше, и болезненные сведения".

"Какого характера?" - хрипло спросила Джиллиан.

- Что вы совершенно без средств к существованию, кроме
того, что может позволить вам мой кошелек, - сказал мистер Гейнсвуд, расставляя точки
Он сцепил пальцы и уставился в потолок, словно погрузившись в печальные и благочестивые мысли.

"Как такое могло случиться?" — спросила Джиллиан, совершенно потрясённая такими ужасными новостями. "Мой отец..."

«Ежегодно он выделял мне скромное пособие на твое содержание —
скромное, я говорю, чтобы ты не впал в грех расточительства; это пособие умрет вместе с ним, и ты, по сути, будешь нищим,
с болью и скорбью я это говорю!»
 Кровь прилила к вискам Джиллиана, и на мгновение комната вокруг него закружилась. После паузы он сказал сдавленным голосом:

«Но разве мой отец не копил деньги?»

 «Деньги! — сурово сказал Гейнсвуд. — Кто бы тебе такое сказал?»

 «Все эти годы я думал — почему-то так предполагалось, — что он надеется выкупить Эйвон-на-гиллиан...»

«Пузырь — тщеславный шотландский пузырь — глупость; он так и не заработал ни шиллинга; всё, что у него было, — это его звание и жалованье, которое оно ему обеспечивало. Таким образом, ваше содержание прекращается; и даже если бы оно не прекращалось, вы не могли бы рассчитывать на то, что я буду и дальше поддерживать ваши взгляды в отношении моей дочери. Глупец»
Помолвка, которую я когда-то был настолько слаб духом, что согласился на неё, должна закончиться здесь и сейчас, навсегда! Более того, ты должна покинуть мой дом, Джиллиан, ведь ты должна понимать, что твоё присутствие здесь сейчас неуместно. Я отдам тебе остаток твоего содержания, а ты дашь моему кассиру расписку об отсутствии у меня каких-либо претензий к тебе. И самое позднее к завтрашнему дню я ожидаю, что ты отправишься искать себе пропитание в другом месте — надеюсь, за пределами этого города. Бог укрощает ветер для стриженого ягнёнка, Джиллиан, и если ты искренняя и благочестивая,
и благочестив, как и должно быть, ведь ты воспитывался в моём доме и под моим руководством, ты не можешь не преуспеть;
но будь уверен в том, что большего я для тебя сделать не могу и не буду».
Эта новость была сокрушительной в трёх отношениях, ведь в одно мгновение юноша лишился средств к существованию, роскошного дома и, самое главное, любимой девушки, которую он так нежно любил.
Он был сильно взволнован. Он смертельно побледнел; его губы
пересохли, в горле пересохло, но мистер Гейнсвуд смотрел на него
с серьёзным и совершенно невозмутимым видом.

Несмотря на обычную уклончивость, с которой он закончил фразу, прозвучавшую для его племянника как смертный приговор, тот уловил в его тоне что-то фальшивое и пустое. Не зная как и почему, он вдруг заподозрил, что его обманывают, но не мог ни облечь эти подозрения в слова, ни выразить их. Более того, то, что говорящим был отец Дова, сдерживало многое из того, что он мог бы сказать. То, что он вот-вот потеряет её или уже потерял, выделялось на фоне разрухи и хаоса, которые, казалось, внезапно окутали его.

«Дядя Гейнсвуд, я молод — Дав молод — мы можем подождать — я буду работать, о да, и буду работать очень усердно; конечно, после всех твоих обещаний ты не будешь так жесток, чтобы разлучить нас сейчас?» — спросил он почти со слезами на глазах.

 «Было бы ещё большей жестокостью не сделать этого или не поддержать твои нелепые надежды», — тихо ответил Гейнсвуд.

 «Нелепые?»

- Конечно, у тебя нет ни единого шестипенсовика, кроме остатка на счете.
Я должен тебе (несколько фунтов, я думаю). Ты женишься на моей дочери на
этом!

- Нет, дядя, нет, - ответила Джиллиан, теперь уже совершенно раздавленная, - но
конечно, после того как я прошёл обучение у вас, я мог бы получить какую-нибудь
работу в юридической сфере...
"Лучше не надо — жизнь юриста полна искушений — честь и хвала тем, кто
противостоит искусителю. (Что бы он ни имел в виду.)
Я не сомневаюсь, что Всевидящее Око присмотрит за тобой; но ты должен покинуть мой кров, а Голубка должна научиться забывать о глупости, которой она предавалась."

«Если... если... лорд Кэмпси повлиял на ваше решение», —
начала Джиллиан, и внезапный приступ ревнивой ярости и подозрений пришёл ей на помощь.

- Лорд Кэмпси не оказал на меня влияния, - ответил мистер Гейнсвуд, принимая
высокомерный и оскорбленный вид. - Но если бы его светлость оказал, что тогда?

- Клянусь душой моего отца, я бы переломал все кости в теле его светлости
! - последовал яростный ответ.

"Является ли это подходящим настроем для получения устроений
карающего Провидения - устроений, несомненно, предназначенных для вашего блага?
Покидай мой дом, говорю тебе, но говорю тебе с грустью; умерь свои
гневные страсти, чтобы не попасть в руки разгневанного и мстящего
Бога!"

- О, дядя Гейнсвуд, как ты можешь быть таким жестоким, таким несправедливым и таким
«Почему ты так холоден со мной?» — настаивала Джиллиан голосом, который тронул бы сердце любого другого мужчины, но не того, к кому она обращалась.


 «Довольно — этого достаточно. Самое позднее — завтра. Это крайняя необходимость — ты покинешь этот дом».

 «Куда?»

 «Это твоё дело. Надеюсь, ты поедешь на поезде в любое место, которое выберешь». Если нет, то каким бы то ни было образом Дав Гейнсвуд должен быть полностью изолирован от тебя.
Даже письмо от тебя будет для него недосягаемо. Дальнейшее общение между вами сейчас неуместно.
"Так тому и быть," — сказал Джиллиан, и горе взяло верх над страстью и негодованием, которые разжигали его дух. "Мой отец поступил жестоко
и несправедливо по отношению ко мне, лишив меня профессии — даже ремесла, — дав ложные надежды, которые так и не оправдались, и бросив меня в этом мире, как выброшенный на берег корабль, в самом начале жизненного пути — нищим, как ты сурово, но правдиво выразился.
"Твой отец предстал перед судом, Джиллиан; так что не суди, да не судимы будешь. Мы расстаёмся сейчас и навсегда, но давай расстанемся друзьями.
Уходите — запись окончена!
Он вздохнул и возвёл глаза к небу, но увидел только потолок.

Затем, оставив Джиллиан в оцепенении, мистер Гейнсвуд надел свой
Он надел шляпу и вышел, искренне надеясь, что больше никогда не увидит его лицо. Его брови были нахмурены, а в серых глазах сверкал яростный огонь — огонь сдерживаемой ярости, ненависти и унижения. Ярости — по отношению к Доуву, ненависти — по отношению к Джиллиан, которая была главной причиной её непокорности, и острого унижения — из-за того, что его амбициозные надежды, скорее всего, рухнут. И всё же он усмехнулся с яростным удовлетворением от того, что сполна отомстил и вёл себя так спокойно во время недавней встречи.

Придёт ли Кэмпси снова к этому вопросу? Если нет! — от страха и
Вне всякого сомнения, он стиснул зубы и, несмотря на всю свою напускную кротость и христианское смирение, почувствовал прилив гнева, который едва не задушил его.
Но он удовольствовался тем, что запугал нескольких своих слуг,
уволил лакея — и тем самым вынудил себя в конце недели
объявить о поиске другого, который был бы «христианином и
трезвенником», — и отдал распоряжения относительно
нескольких несчастных, которые задолжали ему за аренду,
— распоряжения, которые, как он знал, причинят им
неисчислимые страдания; и вот, успокоившись, одетый
в строгий чёрный костюм с безупречным галстуком, он
неторопливо отправился в путь.
в качестве старейшины на какое-то религиозное собрание, где его речи и молитвы, как обычно, оказались весьма назидательными для тех, кто не был таким лицемерным, как он сам, но всё же благодарил Бога за то, что они не такие, как другие люди.

 Не сказав ни слова в качестве объяснения или прощания и не увидев Голубя — мистера
Гейнсвуд принял все возможные меры, чтобы исключить любую вероятность этого.
Джиллиан вышел из дома с несколькими шиллингами в кармане и сменой одежды в сумке, без цели, задачи или намерения.
Он словно вышел в мир.

Он чувствовал себя так, как будто находился во сне или как будто всё это должно было
Это происходило с кем-то другим, а не с ним, с тем самым Джиллианом Ламондом, каким он был вчера.

 Город с его звуками и ассоциациями сводил его с ума, поэтому он искал уединения в сельской местности. Стоял тихий летний вечер, и перед ним раскинулась редкая по красоте картина — обширная и плодородная равнина, простирающаяся на запад на многие мили, почти до шпилей и дымов Глазго. Среди золотых и янтарных облаков садилось солнце.
На возвышенных склонах желтели кукурузные поля, а в воздухе кружили птицы, полные жизни и не боящиеся
Завтра; а вдалеке, с их долинами и ущельями, погружёнными в тень, и вершинами, залитыми розовым светом, возвышалась волнистая линия прекрасных Пентлендских холмов, закрывающих вид с юга.

 Несмотря на отчаяние и разбитое сердце, Джиллиан решил, что ещё раз увидит Дов, а затем покинет Эдинбург. Но куда он направится? Мрачная реальность всегда была перед ним. Внезапно и грубо брошенный в этот мир в столь юном возрасте, без перспектив, без профессии, даже без ремесла, что ему оставалось делать? Он не мог работать.
Ему было стыдно просить, и он едва не дрожал от страха при мысли о цитате из Священного Писания, ведь подобные выражения так часто слетали с уст Гидеона Гейнсвуда.

Безжалостный, как голодный волк, он не испытывал сострадания к юноше, который вырос у его очага, под его крышей и надзором, который всем сердцем любил его дочь и которого он втайне так подло и жестоко обидел, отправив в холодный, суровый и жестокий мир — в самую его тьму, — чтобы тот сам добывал себе пропитание, где, когда и как он
как мог, и, скорее всего, погибнет при попытке.

 Он больше не видел его и не слышал о нём. Одно обстоятельство удивляло его:
что Джиллиан так и не попросил остаток своего содержания, а он
не мог представить, что тот предпримет что-то без денег.
Без денег он не мог ни уехать из города, ни жить в нём.
 Без гроша в кармане, в отчаянии, пылкий и полный огня,
совершил бы он самоубийство? Каким бы бессердечным он ни был, Гидеон
Гейнсвуд был несколько шокирован этой мыслью и отмахнулся от неё;
хотя было время, когда ему было бы всё равно, случись такое
несчастье действительно произошло.

Имя Джиллиан был редко или никогда не произносили Gainswood или
Голубь сейчас. От горя, она не могла не быть осведомлена;
но это только беспокоило и раздражало его, и он с мрачной улыбкой наблюдал за её бледными щеками и воспалёнными от слёз глазами, будучи убеждённым, что «такие вещи» долго не длятся. Он не мог понять любовь, которая «никогда не умрёт», и так далее, и был уверен, что теперь, когда причина всего этого устранена, время вылечит всё как обычно. «Стремление к настоящей любви в этом цивилизованном мире»
«Наш мир, — говорит писатель, — это болезнь, которая всегда
подвергается лечению хирургическим ножом пап и мам, точно так же, как кровоснабжение головы находится в ведении семейного врача».
На пятую ночь после исчезновения Джиллиан мистер Гейнсвуд нашёл Дов, которая предавалась своему горю и безутешно рыдала.

«Голубка, голубка, — сказал он тоном серьёзного упрека, — ты не знаешь, что делаешь, поступая так, или не знаешь истинной природы того парня, по которому ты так глупо тоскуешь.  Тебе повезло, девочка.
»Он пошёл в отца, который теперь предстал перед судом. Он один из тех, кто не знает, какую боль они причиняют тем, кто, как и я, молится и молился о том, чтобы увидеть Свет, и кто горько скорбит из-за их безразличия к ужасным реалиям суда и вечности.
 Дав содрогнулась от этих слов и отвернулась; но всего за час до этого на её губах был поцелуй Джиллиан, и вот что из этого вышло.

У старой Элспет МакБрайар были человеческие чувства (в отличие от её родственника
Гейнсвуда), особенно к влюблённым. Джиллиан она любила
ради него и, возможно, ещё больше ради его отца,
который был солдатом, как и квартирмейстер МакБрайар, её «собственный красавчик Дункан»; и когда Джиллиан написала ей из
тихого отеля, в котором он временно снял номер, она — рискуя
лишиться благосклонности мистера Гейнсвуда и даже крыши над
головой — организовала прощальную встречу кузенов после захода
солнца в просторном саду на площади.

Джиллиан пришла как раз вовремя. Это было знакомое обоим место, с которым у них было связано много приятных и нежных воспоминаний, а также цветущий
Рододендроны, азалии, дизара пернатая и деревья, чьи ветви стелились по гладкому зелёному газону, казались ему старыми друзьями, которых он видит в последний раз.


Мысль о том, что он упустил шанс получить Эйвон-на-гиллиан,
богатство и положение в обществе, теперь не приходила ему в голову; он думал только о романтических и честных устремлениях своего храброго отца, которые оборвала мрачная смерть и далёкая могила, и о том, что он потерял Дав.

 Послышался звук — шелест платья — и тяжёлое, надрывное рыдание, одно из тех, что, кажется, идут от самого сердца, и девушка прижалась к нему.
Джиллиан прижалась к его груди в долгом и поначалу безмолвном объятии — объятии тем более пылком и страстном, что эта встреча могла продлиться всего несколько минут, так как мистер Гейнсвуд был на _qui vive_.

"Я в отчаянии, Голубка!" — сказала Джиллиан, и его слезы смешались с ее слезами.

«Не отчаивайся, моя дорогая, моя милая, — это грех», — убеждал он тихо плачущую девушку, которая, тем не менее, в отчаянии прижималась к его груди.

 «Ты должна научиться забывать меня, Голубка».
 «Никогда, ведь я знаю, Джиллиан, что ты никогда, никогда меня не забудешь!
 И, о, моя родная Джиллиан, если я умру до нашей новой встречи, я приду
«Я подобен тебе по духу, как дикая Джоанна из моей песни».
 «Не говори так, любовь моя».
 После долгих рыданий со стороны Дава, множества глубоких вздохов со стороны Джиллиан и множества нежных междометий и бессвязных фраз —

«А теперь, — сказал он, — моя дорогая Голубка, я должен похоронить все воспоминания о прошлом и думать только о жизни, которая ждёт меня впереди!»
«И где же она?»

«Одному Богу известно — мне нет».

«Джиллиан — Джиллиан!»

Она не смогла вымолвить ни слова, пока он целовал и сжимал её руки, ведь пришло время, когда они должны были неизбежно расстаться.

«Поцелуй меня ещё раз», — сказала она прерывистым шёпотом.

Они долго, очень долго и страстно целовались, а потом расстались — казалось, навсегда. Старый Элспет МакБрайар увёл
Дова, который словно превратился в камень, а Джиллиан, спотыкаясь, как слепой, отправился в свой одинокий путь.

Джиллиан чувствовал, что он наконец-то начал жить полной жизнью —
отдался на волю тёмных приливов и мутных волн судьбы.

Уныло и печально шагая в свете звёзд, он бросил прощальный взгляд на все величественные и поразительные местные достопримечательности, которые были ему так хорошо знакомы: на могучую скалу, на которой стоял замок
возвышающийся далеко и необъятно во мраке над городом - темный, скалистый
очертания древней столицы, сверкающей тысячью огней высоко-высоко
над террасным великолепием новой; гора в форме льва
который на протяжении тысячи лет и более мрачно, торжественно взирал сверху вниз
и безмятежно взирал на колыбель шотландской истории, старый Данидин, "
форт на склоне" - Джиллиан, как мы говорим, печально огляделся вокруг, словно
безмолвно прощаясь со всем, что когда-либо любил, а затем решительно повернулся
лицом к тропинке перед собой.




ГЛАВА XI.

 ГОЛУБКА В СВОЕЙ ПЕЧАЛИ.

Так расстались эти два юных любящих сердца, полных нежности, надежды и привязанности.
С тех пор дом Доув стал для неё домом, в котором нет счастья.
Там была пустая комната, свободный стул — всегда свободное место. Казалось, среди них была какая-то живая смерть.
Знакомый голос звучал приглушённо, а хорошо знакомые шаги удалялись, чтобы больше не вернуться.
Сердце молодой девушки было исполнено глубокой печали.

 Внезапное исчезновение Джиллиан пришлось объяснять друзьям, которым мистер Гейнсвуд в общих чертах ответил, что в
После смерти отца он уехал за границу и, вероятно, собирался эмигрировать.
Лишь немногие из тех, кто искренне интересовался судьбой
парня, которого они любили, время от времени справлялись о его благополучии;
но через некоторое время даже они перестали это делать, и само существование Джиллиан, казалось, было забыто или предано забвению.

Перед друзьями и гостями, особенно перед таким внимательным наблюдателем, как её верная союзница и сплетница Флора Стюарт, бедной Дав приходилось прилагать огромные усилия, чтобы сохранять видимость того, что она всё ещё в прежней форме.
Она была в приподнятом настроении, но Флоре и даже мистеру Гейнсвуду, скучному и недалёкому во всём, что касалось нежности и сочувствия, было очевидно, что нежная натура Дов меняется. Она никогда не открывала пианино, её музыка лежала без дела, и, когда она оставалась одна, то погружалась в долгие раздумья, молчаливые и отстранённые.

От этих мыслей она, казалось, просыпалась в полутревожном состоянии.
Её тёмно-голубые глаза расширялись, она становилась возбуждённой и начинала быстро говорить обо всём, что приходило в голову, словно пытаясь развеять подозрения, которые вызывало её молчаливое раздумье.

Иногда она была тихой, кроткой и безвольной; в другие дни её характер, который был так очарователен своей мягкостью и нежностью, становился раздражительным, капризным и своенравным. Из-за этого мистер Гейнсвуд иногда становился резким и грубым, так как это его беспокоило, и он ругался
Джиллиан Ламонд с горечью осознавала, что он мог делать это только втайне от всех.
И эта горечь по ушедшему усилилась, когда один выдающийся врач мягко намекнул, что, если не уделять должного внимания Доув, у которой были исключительно психические расстройства, она может впасть в
упадок; и в таком случае, подумал Гидеон Гейнсвуд, к чему или какой пользе будут все те богатства, которые он годами накапливал, не испытывая ни угрызений совести, ни жалости к другим!

И всё же он не испытывал раскаяния за причинённый вред.
Он зашёл слишком далеко, чтобы отступить, да и не стал бы, даже если бы мог.

Дни сменялись неделями, а недели — месяцами, но от отсутствующей по-прежнему не было ни весточки, ни письма, ни известия.
Тем временем лорд Кэмпси, воодушевлённый видом её отца,
к которому он, тем не менее, испытывал глубочайшее презрение,
Ему следовало бы проявить исключительную дурноту нравов, чтобы продолжать свои визиты и досаждать ей своим присутствием и вниманием.

 К её увлечению, как он это называл, Джиллиан Кэмпси не испытывал ни малейшей ревности; он был недостаточно влюблён, чтобы ревновать; но праздность, скука и отсутствие «готового» были его главными стимулами в этом преследовании.

Занятия любовью заполняли то, что он обычно называл «периодом изгнания в Эдинбурге».
При этих словах мистер Гейнсвуд не смог сдержать лёгкую язвительную усмешку, которая обычно заменяла ему улыбку, когда он думал о том, как предок его светлости, дородный старик
Уильям Килситский, павший рядом с королём Джеймсом в битве при Флоддене, или более поздний Уильям, сражавшийся при Данблейне, отдубасили бы его за использование такого термина.

 «Теперь дичь у меня в руках, Гейнсвуд, раз этот парень  Ламонд сбежал, — иногда говорил его светлость, — за вином и грецкими орехами».

«Конечно, милорд», — отвечал тот с вялой улыбкой,
ведь даже ему было очевидно, что наследник Килсита не слишком
продвинулся в своих ухаживаниях.

"О да, я не отчаиваюсь, знаешь ли, что она всё ещё может быть моей. Вино, женщины и удача всегда переменчивы, как гласит португальская пословица."

«Конечно, милорд, всего несколько месяцев деликатного внимания — вы же видите, она ещё в трауре — необходимы как почётная и неизбежная жертва времени и приличиям. Мы все в той или иной степени живём ради приличий».

«Здесь, в этой ханжеской дыре, клянусь Юпитером, так и есть!» — таков был учтивый ответ милорда Кэмпси, который, возможно, по-своему, лениво, но всё же влюблялся в Доув, как в женщину, так и в её кошелек, и не мог найти более приятного способа проводить дни, когда не охотился, не играл и не тренировался на берегу моря, чем в её обществе.
хотя любому, кто обладал более острым восприятием, было бы очевидно, что он не добился никакого прогресса.


Дов была слишком выдающейся девушкой, чтобы у неё не было множества поклонников, которых
постоянное присутствие и общество Джиллиан несколько «пугали»,
хотя она не поощряла никого больше, чем других, в то время как её любовь к нему делала её равнодушной ко всем. Но теперь вся её жизнерадостность улетучилась, и Дов была вечно грустной и печальной.

«Со временем она это переживёт», — ворчал про себя Старейшина.

Но она не пережила это «со временем».

Она немного отдохнула от раздражающих её людей, когда лорд Кэмпси, заявив, что ему смертельно наскучила полная безлюдность города в летние месяцы, надел бархатный костюм-тройку сливового цвета и отправился с сэром Хейвардом Карингтоном на его яхте на охоту и рыбалку в Норвегию — якобы для того, чтобы не попадаться на глаза «избранным», у которых было столько его визитных карточек, что даже
Гидеон Гейнсвуд был в отчаянии из-за того, что не мог уладить ситуацию.

Сэр Хейворд пригласил Прекрасную из Сент-Джона
Вуд, чьи счета за бриллиантовые браслеты и т. д. вызывали у Гейнсвуда не упреки, а алчность.

"Я очень верю в удачу," — писал Кэмпси в письме, написанном в
Христиании. "Это божество, которому нам часто приходится поклоняться в нашем кругу, и, клянусь Юпитером, Гейнсвуд, ты просто счастливчик, разве ты не знаешь?" Жизнь для меня всегда была чем-то вроде карусели, и в конце концов всё всегда встаёт на свои места. Моисей, Аарон и все остальные хорошо знакомы с моим благородным почерком, моими ожиданиями и тому подобным, так что я никогда не беспокоюсь из-за счёта на шестьсот
Долг будет выплачен, когда у меня останется всего шесть пенсов. Я всегда справляюсь в день выплаты.
И всё же он доверил бы счастье Дав такому безмозглому и беспечному существу, как она. Что касается её приданого, он бы позаботился о том, чтобы оно было надёжно сохранено.

Когда Кэмпси вернулся из своего вынужденного путешествия по фьордам, то, что бедная Дав считала преследованием, началось заново.
Даже её обычная терпеливая выдержка подверглась серьёзному испытанию, и были предприняты все попытки поторопить её и провести через сцены, в которых она, хоть и была молодой девушкой, не проявляла ни малейшего интереса.

Пикники с оркестром и кавалерийским составом, с _carte
blanche_, чтобы приглашать тех, кого она выберет; предполагаемые вечеринки верхом и
яхтенные экскурсии на шхуне сэра Хейворда ("Гордость Кауза") в
замок на Бассе, в приорат на острове Мэй, вокруг
Доув отказалась от поездки на Белл-Рок и даже на острова Славы,
хотя она была хорошим моряком и опытной наездницей. Почему? Она видела или боялась, что лорд Кэмпси восхищается ею и учится любить её — или думал, что учится, — и знала, что её отец раболепно — о, как раболепно! — заискивает перед ним.

«Ром-девочка — эксцентричная девчонка! Что всё это значит?» — спросил его светлость, который терпеть не мог, когда его что-то сильно беспокоило.

 «Девочка сошла с ума — она не думает о собственных интересах, — подумал её отец.
 — И всё же я устранил причину её неповиновения.
Это было наказанием Провидения — дать мне такого непокорного ребёнка».

Так Кэмпси снова начал скучать, и сказал резко в один день, как он
остановил коня на улице:

"Я еду в отпуск, Gainswood, старик".

- Снова уезжаете, милорд? - спросил юрист.

Кэмпси пробормотал себе под нос что-то насчет
Он поставил на победителя последнего Золотого кубка в Аскоте, и как же было досадно, что Дрюлер из Блюза не раскошелился.
Мистер Гейнсвуд проницательно заметил, что Прекрасная с золотыми волосами
на какое-то время увлекла его за собой, но всё же сказал:

"Мне так жаль, милорд, что я лишаюсь вашего общества, тем более что ничего не решено в том, что так близко нашему сердцу; но
Всевидящий знает, что к лучшему".

"Хитрый старый попрошайка!" - подумал Кэмпси, но ответил::

"О, всему свое время. Ты помог мне справиться с той неприятностью на Дерби,
за что спасибо. Не спускай глаз с нашей маленькой Голубки; я буду
в отъезде, и предприимчивый кузен тоже в отъезде, так что не позволяй Шодди и
Ко. выступать против меня.

- Шодди и Компания, милорд? - спросил юрист.

«О, я имею в виду тех чопорных маленьких адвокатов, которые приходят к тебе домой и раздуваются от важности, как лягушка-бык из басни.
«Молодые Рики», как их называет Дав, — члены общества взаимного восхищения, которые считают себя сливками общества на севере. Так что пока, старина, до скорого возвращения», — и, пришпорив своего гнедого, он со смехом ускакал прочь.

Его временное отсутствие снова принесло Дав облегчение, но настроение девушки редко поднималось или не поднималось вовсе, и она всегда предпочитала общество одиночеству.

 «Кажется, ничего не изменилось, кроме меня!» — бормотала Дав, сидя в одиночестве и глядя из окна на ту же картину, которая предстала перед томным взором Кэмпси в день его первого визита. За лесистыми холмами Корсторфина садилось вечернее солнце. Оно было таким же ярким, а небо — таким же голубым и безоблачным, как в те чудесные старые времена, когда Джиллиан была с ней. Леса уже не были такими зелёными, потому что наступила осень
Они созревали, и золотое зерно было скошено и собрано на возвышенных склонах.
Вороны кружили и каркали над древними птичьими базарами в Дин-Холлоу, где река бурлила в своём каменистом русле, а иногда с грохотом обрушивалась через широкую белую плотину.
Последние сладкие песни птиц наполняли воздух мелодией, как это бывало, когда они с Джиллиан были вместе.
И где же теперь Джиллиан, спрашивала она себя в сердце!

Понимая, что ничто не вечно, Гидеон Гейнсвуд ждал каких-то перемен в ней с удивительным для него терпением.
В то же время любовь Дав к отсутствующему возлюбленному казалась слишком святой, чистой и неприкосновенной, чтобы её «выворачивали наизнанку», как это иногда происходило, и осуждали при свете дня. Она съёживалась от грубости его презрительных насмешек и находила утешение в слезах и молчании.

Она и представить себе не могла, через что сейчас проходит Джиллиан с его происхождением и надеждами, с его прошлым, высоким образованием, манерами и достижениями.




ГЛАВА XII.

"CUIDICH'N RHI!"
Было ноябрьское утро этого года, которое было таким
Для Дова Гейнсвуда это было знаменательным событием: транспортный пароход Её Величества «Индус» медленно покидал Суэцкую гавань, оставляя позади белые дома города (который построен на равнине, а позади него возвышается холмистая гряда) и направляясь, частично под парусами, в Красное море, в Бомбей, с войсками, в основном с отрядами
64-й полк, 78-й полк горцев под командованием капитана Родерика МакАры и Королевская артиллерия — все они ожидали увидеть прекрасные берега Западной Индии примерно через четырнадцать дней.


В Суэце они уже почувствовали предвкушение встречи с этой землёй
к которому они направлялись (но которого многим из них было суждено
не увидеть), в облике индийских слуг, индийских офицеров в сердцевине
шлемы и униформа калки возвращаются домой, и коричневые айя, одетые
в хлопок и ситец; и теперь все солдаты, или почти все, на
на борту "Индуса" были молодые люди, немногим больше новобранцев, и они
столпились на шкафуте, как офицеры на юте и мостике,
наблюдая за побережьем по обе стороны, пока час за часом огромный корабль мчался вперед
.

По правому борту простирались равнины Нижнего Египта с горным хребтом
который смотрит на долину Нила. По левому борту возвышается
Холм Фараона, а затем гора Хорив, где был дан Закон
человеку, и вскоре гранитные вершины горы Синай, возвышающиеся на 1500 футов над уровнем моря, вызвали восхищение даже у самых пресыщенных
людей удивительным сочетанием очертаний и цвета. Когда
наступил вечер и солнце садилось за египетским берегом, вершины
возвышались на фоне глубокого синего неба, словно окаменевший
огонь, и солдаты, особенно шотландцы,
Горцы, хоть и были молчаливыми и набожными людьми, смотрели на
удивление, но скорее интерес и уважение, к земле и морю, история которых ровесница истории человечества.

Немного в стороне от всех, на носу парохода, наблюдая
попеременно за белой пеной, клубящейся под ним, и за берегами
классической и священной древности по обе стороны, был тот, в ком сейчас - с
его обстановка, коротко подстриженные каштановые волосы, густые усы,
уже заросшее лицо и печальные или задумчивые глаза, и кто был
одетый, к тому же, в парусиновое платье-кораблик, зеленый клетчатый килт и
чулки с подвязками, как у любителей Хайленда, - это могло бы обложить налогом даже
Он был достаточно проницателен, чтобы сразу узнать Джиллиан Ламонд, но это был он.

 С той ночи, когда мы в последний раз видели, как он, по его
мнению, навсегда отвернулся от своего дома, он стал солдатом.
Теперь он был полностью обучен, вымуштрован и _направлялся_ в Индию, страну, где его отец блестяще служил, где он сам упорно трудился, чтобы получить должность, и где он нашёл могилу.

Подобно пылкому и изобретательному юноше, каким он был, Джиллиан на какое-то время погрузился в мечты о том, как он, словно по волшебству, сколотит состояние, покорит судьбу и вернётся домой, чтобы заявить о своих правах.
Дав Гейнсвуд, _vis-et-armis_ — снова и снова он повторял: «Я бы всё отдал за богатство — я бы всё отдал за умеренное достаток»; и вот теперь он отправился покорять мир, «с шестьюдесятью патронами за спиной».

Любовь и печаль остались с ним, но вся горечь в его сердце исчезла.
Теперь его одолевали то беспечность по отношению к тому, что
могло случиться, то упорная решимость исполнить свой долг,
сражаться с судьбой, преуспеть и завоевать такую честь и славу,
какие только могут выпасть на долю бедного рядового.

Как же дорога его сердцу была эта грохочущая песня «Девушка, которую я оставил позади», когда ранним росистым утром, когда весь Саутгемптон, казалось, ещё спал, он под радостные возгласы товарищей промаршировал к месту посадки на корабль и почувствовал себя настоящим солдатом.

Поначалу многое шло вразрез с его принципами:
непрерывные приветствия начальству и вставание «во фрунт» при их приближении, казарменные «утомительные обязанности», манеры и язык тех, с кем он теперь ежедневно общался, и многое другое.
не раз во время дежурства ему приходилось спать на одной жёсткой койке с солдатами, которые сквернословили и постоянно ссорились со своими товарищами, отбирали у молодых парней деньги на пиво, подвергались порке за недостойное поведение, обвинялись в дезертирстве, и чьи имена десятки раз появлялись в «Книге должников», но он терпеливо сносил их присутствие и благодарил небеса за то, что в славном старом Россшире таких было мало или не было вовсе
Баффы; и вскоре он узнал, что счастье или горе солдата
Он полагался на себя и знал, что достойное поведение, умеренность и строгое подчинение обеспечат ему защиту и уважение начальства, хотя и чувствовал, что в каком-то смысле между ним и начальством зияет огромная пропасть.

 В депо большинство офицеров и сержантов заметили Джиллиана;
Первый подозревал, что стал жертвой обстоятельств, хотя
он никому не рассказывал о своём прошлом и о том, кто он такой.
Второй часто говорил, что он «умный молодой парень, не пьёт, не ввязывается в драки и с тех пор, как записался в армию, ни разу не был в вытрезвителе».

Он привык к своим обязанностям и положению; он старался выполнять первое и терпеть второе без ропота; но Дав была вычеркнута из его планов на будущее, и всё же он постоянно думал о ней.
Он вспоминал её такой, какой видел в последний раз в ту ночь душевных терзаний и прощания в саду. Задолго до того, как настал этот час бедствий, они
обменялись кольцами, но то, что она дала ему своей
прекрасной маленькой ручкой, он не мог теперь носить на
пальце, чтобы не сказали, что на нём висит история, не
соответствующая атмосфере казармы или палубы, к тому же,
кроме чистки его
Из-за винтовки и снаряжения ему часто приходилось выполнять работу, которая не подходила для кольца с бриллиантами и жемчугом, подаренного Дав, поэтому он носил его на ленте на шее.

Она отказала сыну пэра, несмотря на все, к чему приводил такой союз: богатство, роскошь, титул, Лондон с его обществом и гостиными — отказалась от всего этого ради него!

«Как долго — как долго всё это будет продолжаться?» — спрашивал он себя.
Он бормотал это и сейчас, пока огромный корабль мчался вперёд, вперёд,
вперёд, рассекая голубые волны, которые накатывают на низкий мыс Рас-Мохаммед.

«Чем всё это закончится?» Амбиций, в полном смысле этого слова, у него не было, и в ранцах Россширских баффов до сих пор не нашли маршальского жезла. Он взял в руки винтовку не столько ради еды, сколько для того, чтобы отвлечься от собственных мыслей, и решил выполнить свой долг и умереть, если на то будет воля Божья, но то и дело его одолевали мучительные мысли о Дав!

С одной стороны, он видел, что ей предлагают титул и богатство, подкреплённые
усердием, настойчивостью и, несомненно, привлекательной внешностью лорда Кэмпси; с другой стороны, были его собственное отсутствие, безвестность и
безысходность. Когда он мысленно представил себе эту двойную картину, он впал в такое отчаяние и бесчувствие, что всякое желание бороться с жестокой судьбой угасло в нём; а Дав казался ему мёртвым — мёртвым для него, во всяком случае. Он горько вздохнул и почувствовал, как кто-то похлопал его по плечу, а обернувшись, увидел сияющее, радостное лицо своего товарища Колина Маккензи.

«Опять хандришь, Ламонд!» — сказал тот с лёгким укором.
 «Я только что получил от стюарда свежую сигару — набей свою трубку, и мы вместе выдуем облачко дыма».

"Спасибо, Колин", - ответила Джиллиан, продолжая набивать трубку, которая,
будучи красивый морской пенки, является объектом какой-то интерес к его
новые друзья; "Я глубоко задумался, и это невеселая работа".

"Нет, жизнь - это ошибка, - иногда думал я; но все же я.
как-то ухитрялся продолжать".

"Я часто задавалась вопросом, под какой звездой я родилась!" - вздохнула Джиллиан.

"Я никогда ... никогда не сомневался в своих".

"Как?"

"Я хорошо знаю дьюседа - это был падающий", - ответил Маккензи,
от души рассмеявшись.

Колин, о котором мы еще упомянем, был его избранником
Он был моим товарищем и старшим по возрасту, ему было около двадцати пяти или двадцати шести лет.
 У него было румяное и свежее лицо, густые тёмные усы, правильные черты лица, тёмно-серые глаза, которые, как и у многих шотландских горцев, были зоркими, как у ястреба или орла; он был красив и крепок телосложением, с весёлым выражением лица, полным довольства и жизнерадостности, а также с открытым и бесстрашным характером.

Он был горцем из колыбели полка — Кинтейла, земли чёрных коров, и он пас их много дней подряд у огромных камней, которыми покрыта могила Диармида.
на берегах озера Лох-Алш и на склонах Таллохарда, который
является одновременно боевым кличем и гербом его рода, а также маркизов Сифорта, лордов Кинтейла.

 В детстве Колин знавал лучшие времена, пока на его отца, который был, как говорят горцы,
«джентльменом-скотоводом», то есть торговцем скотом, не обрушилось несчастье, и он стал солдатом.
Таким образом, его дружеское участие и советы оказались очень полезными для Джиллиана в его новом, скромном образе жизни, и они оба любили, уважали и поддерживали друг друга.

 Хоть они и не были закадычными друзьями, у каждого солдата есть товарищ.
и эти люди редко подводят друг друга; каждый заботится о еде и нуждах другого, когда тот на дежурстве, и может почистить его оружие, снаряжение или лошадь, когда тот освобождается от дежурства. Том присматривает за Диком, пока тот находится в госпитале, а Дик в другое время обязательно делится с Томом табаком, пивом и деньгами, полученными в качестве компенсации. Многие истории, которые рассказывают у костра в караульном помещении, связаны с полковыми традициями благородного, пылкого и человечного _товарищества_, основанного на вере и правде. Две из них хорошо известны. Одна из них — о солдате, который
когда его товарищ после битвы при Каллодене был приговорён к смертной казни за дезертирство,
если только не удастся найти ему замену, в соответствии с тогдашней
практикой, он рискнул бросить с ним кости на барабанной перепонке и
_проиграл!_ ещё один случай с солдатом 13-го или 1-го Сомерсетширского
полка, который в 1800 году получил пятьсот ударов плетью, чтобы
спасти невиновного товарища от преступления, которое совершил он сам.

Маккензи был жизнерадостным человеком: когда он не насвистывал бесконечные
пиброки, то всегда пел «Лесного паренька» и «Горца»
Лодочные песни или забавные истории на какое-то время отвлекали Джиллиана от его печалей, несмотря на его собственное желание. И тогда в его сердце зарождалась надежда — он не знал, на что именно, — ведь он был слишком молод, чтобы всегда пребывать в унынии. И к тому времени, когда горны протрубили «отступление»,
Когда последний красный луч заката погас на вершине горы Синай,
он поймал себя на том, что смеётся над некоторыми замечаниями Колина.
Но после того, как волынщики заиграли «тату» и прошлись маршем вокруг корабля, а всем, кроме вахтенных, было приказано спуститься вниз, Джиллиан назначил одного из них, и
Он остался наедине с собой, и его мысли снова потекли в привычном русле.

 «Я это я или кто-то другой?» — бормотал он. «Или я переживаю из-за
случая, о котором прочитал в романе или увидел в пьесе, — болезненный
сон наяву.  Может быть, бедный Колин прав и жизнь — это, в конце концов, ошибка?»

Так Джиллиан мог размышлять часами, пока его товарищи по вахте
ходили взад-вперёд по средней части корабля или
прижимались друг к другу в подветренной части, в своих серых шинелях и шляпах «Гленгарри», а из каюты доносились голоса, смех и иногда звуки фортепиано.
из освещённого салона, из того круга общества, из которого он теперь был исключён; и когда офицеры задерживались после ужина, и когда яркие звёзды, взошедшие над головой, подобно острому полумесяцу, только что поднявшемуся над островом Джубал, отражались в безмолвных водах Красного моря.

 В такие моменты он старался забыть о своей суровой, грубой, а иногда и жестокой натуре.
отталкивающая обстановка и некоторые неприятные обязанности, которые ему приходилось выполнять;
но когда он мыл палубу под пронизывающим бризом в проливе
Ла-Манш, а затем под палящим солнцем Красного моря, он
Он горько усмехнулся и подумал: «Видел бы меня сейчас Дав!»
 Днём и ночью, пока «Инд» мчался вперёд, он находил утешение в чудесных переливах солнечного или лунного света во всех уголках Красного моря, когда становились видны дикие горы его скалистых берегов — обитель арабов и бедуинов, или когда становились видны его многочисленные острова — святые места, о которых он так часто слышал своего дядю
Гейнсвуд ворчал и хныкал; но временами жара была невыносимой.
терпеть было ужасно, когда от ветра поднимался пар и
не против ветра, когда даже местные кочегары падали в обморок в кочегарке
и когда рядом с засушливыми скалами, которые, казалось, дрожали в
солнце, горцы, задыхаясь, с сожалением думали о
зеленых горах своего родного дома, о глубоких и темно-синих озерах
которые омывают их основания, колышущиеся кукурузные поля, тенистые леса,
бескрайние заросли пурпурного вереска и чистый, благоухающий воздух, где
Орёл и ястреб кружили в вышине.

 Бедные рядовые — да поможет им Бог!--было не так много денег, среди них и
Джиллиан была как все знают, или небрежно, как тратить разумно
ему гроши платят, следовательно, в дни и ночи, когда воздух был
как из печи, он часто "бутылкой Горького," величайший
роскошь на востоке, от "полянки" бедный Колин, который был
раннее обучение в "Польза и в несчастье", и в такой атмосфере
как у Красного моря, в этом сезоне, "горько" было как нектар
боги.

Временами Колину Маккензи удавалось вдохновить его на что-то по-настоящему
_esprit-дю-corps_, которая существует во всех полков, но ни в одном еще
чем шотландский, которая, от своего костюма и имена, двойной
характер поддерживать связи с исторической честь их
страны и их _prestige_ в британской армии; таким образом Колин был
подлинный энтузиаст во всем, что касалось его клана, и
полк, который был поднят из него, и при этом еще и носить ее
шотландка, с момента его назначения на _caberfiedh_ в Seaforth, в
глава этого же оленя, который был дан как хохол Колину Маккензи, высокая
вождь Кинтейла, который крикнул «_Cuidich'n Rhi_» (или «Помоги королю!»)
 и убил стрелой оленя, который нёсся на короля Александра III. *
 И, как поёт Скотт,
 «Кто в землях саксов или гэлов
 мог сравниться с Маккензи,
 верховным вождём Кинтейла?»

Александр дал ему другие земли в Кинтейле с девизом «_Cuidich'n Rhi_» и оленьей травой в качестве символа клана.


* Согласно полковой традиции, Маккензи убил оленя копьём, а не стрелой, как утверждает Дуглас в своей «Пэрской хронике», а также то, что король был выбит из седла.


Он без устали рассказывал Джиллиан, как после Россшира
Баффы были сформированы в 1793 году самим Сифортом в Форт-Джордже.
Зимой следующего года они были в Голландии вместе с Камеронским и Гордонским горскими полками и Чёрной стражей — все они были молодыми солдатами, которые носили килты, когда холод был настолько сильным, что крепкий бренди замерзал в бутылках.
Но ни один гэльский солдат не отстал от своих товарищей, в то время как путь других полков был усеян мёртвыми и умирающими на снегу.
Герцог Йоркский продвигался к Вестфалии. О том, как храбро они сражались
сражались на равнинах Ассайе, объединившись с Маклаудами, и добавили слона к своим трофеям; как они одержали победу при Майде и
Яве; и как при Аргауме они пошли в атаку под звуки своих волынок и с боевым кличем _Cuidich'n Rhi!_, вселив ужас в душу
Сциндии и заслужив самые тёплые похвалы будущего герцога
Веллингтона.

Когда Колин рассказывал об этих волнующих воспоминаниях, его тёмно-серые глаза блестели, щёки краснели, а голос становился почти дрожащим, потому что он был храбрым и пылким. Но когда он говорил о волынке,
и как «сборище Маккензи» возвысилось среди
рядов разбитых албанских кавалеристов и пехотинцев на берегах
Нила, он и представить себе не мог, как в год, следующий за тем, в
котором начинается наша история, та же воинственная мелодия,
извлекаемая из того же дикого инструмента, будет радовать сердца
нашего гарнизона в осаждённом Лакхнау, когда он упокоится в
скромной могиле и больше не сможет слышать эти звуки.

В своё время «Инд» отчалил от раскалённых солнцем скал Адена — унылого, голого места, покрытого пеплом и золой, которое когда-то называли Розовым садом
Айрин, где дикие абдалли давно перестали обращать внимание на
проплывающие мимо их берегов пароходы, которые представляют
собой просто скопление тёмных и мрачных скал; но где маленькие
мальчики-ныряльщики, ради развлечения офицеров и дам,
собравшихся на юте, зарабатывают по шесть пенсов с таким же
удовольствием, как жаворонки в Грейвсенде.

Пароход едва успел бросить якорь для погрузки угля,
как к нему быстро подошла шлюпка с офицером на борту,
которую тянули сипаи. Офицер передал капитану инструкции.
войска и корабль. Вместо того чтобы продолжить путь в
Бомбей, он должен был направиться в Бушир и там присоединиться
к экспедиции под командованием генералов Аутрама и Хэвлока,
которая должна была вторгнуться в Персию, с шахом которой мы
неожиданно вступили в конфликт. Все полки, к которым
относились отряды с «Индуса», вошли в состав этой экспедиции;
таким образом, три доблестных
С палубы корабля донеслись радостные возгласы британцев, когда он прошёл через Баб-эль-Мандебский пролив, или Ворота слёз, названные так первыми мореплавателями из-за опасностей, подстерегавших их на пути.
Навигация была прервана, величественный пароход сбавил ход, его белоснежные марсели были подняты и убраны, и он взял курс на Персидский залив.




Глава XIII.

В ПЕРСИДСКОМ ЗАЛИВЕ.

Джиллиан никому не доверял тайну своей прошлой жизни или утраченного положения.
Даже Колину, который, подозревая, что у него есть какая-то тайна, советовал держать её подальше от всех унтер-офицеров, особенно от тех, кто мог бы вызвать у кого-то зависть, если бы его заметило начальство или повысило раньше времени.
Джиллиан никогда не терял бдительности, разве что однажды, когда его застала врасплох пассажирка, жена штабного офицера.

Вечер был чудесный; «Инд» шёл на слабом парусе в нескольких милях от острова Сокотра; горцы на главной палубе танцевали рилы под звуки волынок, а музыкант, игравший на волынке, устроился на ахтер-шпигале. Несколько офицеров с одной или двумя дамами собрались в кормовой части, чтобы посмотреть, как они развлекаются, и одобрительно кивали и аплодировали, ведь все горцы танцуют, и, более того, танцуют хорошо.

Но Джиллиан отказался от этого развлечения, когда понял, что одна молодая леди пристально наблюдает за ним и не раз привлекала к нему внимание окружающих. Помимо его привлекательной внешности и милого личика, она, несомненно, разглядела в его манерах и осанке что-то, что выделяло его среди остальных, и это было то самое отличие, от которого он тогда отступил.

Примерно через час после этого, когда гряда гор, образующих остров Сокотра, поднялась над морем, а солнце, садившееся далеко за Аравийским берегом, окрасилось в красный цвет,
Охватив взглядом могучие гранитные вершины, такие же высокие, как Бен-Невис или Бен-Мор,
та же юная леди взяла свой альбом для рисования и под
прикрытием кормы занялась переносом на бумагу смелых и ярких очертаний холмов,
которые на таком расстоянии казались резко обрывающимися у моря.
Офицер 64-го полка стоял неподалёку и со смехом критиковал её работу.

«О, я никогда не успею сделать набросок — мы уже опоздаем, —
воскликнула она с милым нетерпением, — а я делаю все свои
наброски для дневника, который я обещала отправить домой маме.

"И, боюсь, капитан не остановит двигатели даже ради вас", - сказал
офицер, который маячил рядом с ней, в своей парадной куртке и фуражке.

"Убери свою сигару или не стой по эту сторону от меня".

Офицер выбросил свою сигару за борт.

«Я бы так хотела закончить этот рисунок — очертания быстро меняются», — добавила она, потому что из моря уже поднялась равнина, с которой начинаются горы, и её изящной белой руке пришлось добавить её на передний план. «Не могли бы вы помочь мне, капитан Джонс?»

«Не могу провести черту, — ответил офицер. — Но я выписал счёт — слишком часто это делал».

 «И, полагаю, выпил несколько бокалов?»

 Тут её взгляд упал на Джиллиан, которая слонялась возле лестницы, ведущей на ют, и которая, по правде говоря, наблюдала за ней с интересом, от которого та слегка покраснела.  Она принадлежала к этому «кругу»
в котором он больше не мог пошевелиться. Обруч на ее пальце свидетельствовал о том, что
она была замужем - Джиллиан действительно знала, что она была женой капитана
Хартли, штаб-офицер, но молодая девушка, и она была более
не просто красивая.

"Ты рисуешь?" - спросила она вдруг.

"Немного", - ответила Джиллиан, в свою очередь краснея, когда он поднял руку в
приветствии. "И если вы окажете мне честь и позволите мне"----

"Закончить набросок?"

"Если можно?"

"О, большое спасибо!" - воскликнула она, протягивая свою книгу и карандаши
с лучезарной улыбкой.

«Клянусь Юпитером!» — пробормотал капитан Джонс, по привычке берясь за очередную сигару, в то время как Джиллиан, положив книгу на планширь, быстро и уверенно заполняла и раскрашивала рисунок.

 «Я видела, как ты танцевал со своими товарищами», — сказала миссис
Хартли: «Это было очень живописно и ужасно весело!
Но эти ужасные трубы так режут слух!»

(Но через несколько месяцев той же милой девушке из Лакхнау было суждено услышать этот пронзительный звук, раздавшийся среди ружейных выстрелов в Секундербаге, как голос ангела-спасителя!)

Джиллиан рассмеялся в ответ на её замечание и протянул ей законченный набросок.
Она очень мило поблагодарила его за работу, и он уже собирался уйти, так как чувствовал, что офицер пристально наблюдает за ним.
Но тут миссис Хартли сказала с мягким интересом на девичьем личике:

«Как давно ты служишь в Хайлендере?»
«Четыре месяца».
Его голос дрогнул, потому что теперь, когда солнечный свет падал на её волосы, они были того же оттенка, что и у Дав, и ростом она была примерно с Дав, и — может быть, это просто воображение — у неё были такие же милые и нежные губы.

"Простой новобранец", - коротко ответил капитан Джонс, решив, что пришло время
рядовому удалиться.

"Что это вы написали в углу моего наброска?" она спросила.

"Диоскорад".

"Это твое имя?" - спросила она с удивлением.

— Нет, — весело рассмеявшись, ответила Джиллиан, — это классика
Это название острова, которое дал ему Птолемей, когда остров принадлежал царям Страны благовоний.
 «Как вы всё это узнали?»

 «Из книг, мадам».

 «Я знаю, что даже самые скромные из ваших соотечественников обычно хорошо образованны, но вы, должно быть, учились — где?»

Невозможно было увиливать от ответа, когда на тебя смотрят такие прекрасные глаза.
Поэтому Джиллиан неохотно сказала:

"В Эдинбургском университете."
"В самом деле!" — и пока она говорила, её взгляд упал на грубую белую
шотландскую куртку, которая была на нём.

"Возможно, вы не только художник, но и музыкант," — сказал капитан
Джонс, с чем-то вроде насмешки.

"У меня, по крайней мере, есть вкус к музыке, сэр, и я был очень рад,
когда вчера вечером услышал, как миссис Хартли поет песню о
Леонора из "Трубадура" под ваш собственный аккомпанемент на фортепиано
- она сделала это поистине божественно!"

Он забывал о пропасти между ними.

"А ты, - спросила она, - где ты был?"

"На карауле у двери на ют", - ответила Джиллиан, сразу вспомнив о себе.
отдав честь, он уже собирался удалиться, когда она сказала,--

"Прошу прощения, солдат, но ты потеряешь это кольцо, а оно
кажется ценным".

"Какое кольцо?"

- Тот, что сейчас болтается на конце голубой ленты на груди
вашего пиджака.

Это было обручальное кольцо Дава, которое он поспешил заменить или
спрятать и поспешил смешаться с толпой солдат,
в то время как молодая девушка смотрела ему вслед с сочувствием и интересом.

"Это женское кольцо, - сказала она, - и на нем написана целая история! У этого бедного парня есть своя история, которую он хранит в глубине души.
"Очень вероятно — у большинства мужчин есть свои истории, пока они не подпадут под влияние табака и бренди, и тогда они начинают рассказывать их одну за другой, как
Так говорят моряки, но, как правило, шотландцы всегда чертовски скрытны в том, что касается их собственных дел.
 «Бедняга, бедняга!»

 «Моя дорогая миссис Хартли, он, без сомнения, какой-то шустрый юнец, который попал в беду, так что ваши сочувствия совершенно неуместны... но вот и сигнал к обеду».

Трудно сказать, повлияли ли на неё слова капитана.
Но в следующий раз, когда она увидела Джиллиана, она сделала вид, что пристально смотрит в сторону моря.
Поэтому он больше не осмеливался приближаться к юте.

"Если я и не был счастлив, то, по крайней мере, был доволен или смирился"
«К моей участи, как сказала бедная Ла Вальер в своём монастыре», — подумал он.
Но, несмотря на это, мелкий эпизод заставил его вздохнуть, когда он подумал о прошлом и обо всём, что исчезло вместе с ним.

Пока «Инд», огибая Аравийское побережье, нёсся по волнам, те, кто, подобно Джиллиан, был книголюбом, не могли не смотреть с глубоким и растущим интересом на берег, на который они теперь смотрели впервые, на каждый фут которого были пролиты свет и слава в религиозных и классических преданиях древности. И когда показались мысы и острова, ему показалось странным, что он
На самом деле мы должны были смотреть на Аравию; вон тот мыс должен был быть Хас-эль-Хадом, где заканчивается огромная пустыня, лежащая между  Меккой и Оманом; эти скалы должны были быть островами Сохар, а побережье, которое вскоре должно было появиться по правому борту, должно было быть
Белуджистан, и что эти могучие вершины, которые видны с моря на расстоянии более ста миль, — это западный Кохистан, родина курдов; что вскоре воды, рассекаемые пароходом, превратятся в воды Ормузского залива, поскольку курс корабля снова изменится и он направится
Они взяли курс прямо на северо-запад, к Персидскому заливу, оставив позади высокие базальтовые острова мыса Масундом.


Некоторые из этих природных объектов поражали своим величием, обширностью и торжественностью, но, к своему огромному удовольствию, Джиллиан обнаружил, что его товарищ Маккензи всегда проводил несколько завистливые сравнения между землёй Великого Кира, Дария и даже
Измаил и Кинтейл-Коровий-Хвост; и заявил, что Ормузский залив не сравнится ни с Лох-Алшем, ни с Лох-Дуичем, как щербет не сравнится с хорошей порцией фаринтоша.

Но вскоре они начали сближаться с другими кораблями и транспортами,
входившими в состав большой экспедиции, и все они направлялись к
одной точке сбора. Теперь, возможно, будет нелишним сообщить
читателю о причине, по которой британская армия, в составе которой
находился наш герой, впервые оказалась в этой отдалённой и примечательной части земного шара.


За два года до этого нашему правительству стало ясно, что
Насер ад-Дин, шах Персии, сын покойного Магомет-шаха и царицы Веллиат из племени Каджаров, решил начать войну с
и с этой целью отправил армию под командованием принца Султана
Мурада Мирзы в северо-западный Афганистан, чтобы действовать против наших интересов в Герате. Генерал-губернатор Индии выразил протест шаху в связи с этой враждебной демонстрацией, а тем временем британским чиновникам в персидской столице было нанесено множество грубых оскорблений, из-за чего нашему посланнику, достопочтенному Чарльзу Мюррею, в конце концов пришлось спустить флаг и уйти.

Во время Крымской войны весть о падении Карса распространилась по всей Азии вместе с самыми невероятными историями и слухами.
Русские особенно старались, чтобы о падении Севастополя не стало известно в тех же отдалённых районах ещё долгое время после того, как это событие произошло. Таким образом, у тайных агентов вечно агрессивного царя были
самые широкие возможности для достижения двойного результата или эффекта,
последствием которого стало то, что, под впечатлением от смутных, но приятных
мыслей о том, что Британия была побеждена, ослаблена и унижена,
изнеженные персы, подобно земиндарам в Оудсе, королевстве, недавно
аннексированном маркизом Далхаузи, решили, что теперь или
Никогда ещё не было подходящего времени для того, чтобы начать с нами войну и, вопреки всем правам и договорам, завоевать и аннексировать Герат. Поскольку все попытки добиться компенсации от шаха — хотя он и был принцем, хорошо знакомым с историей, и имел довольно верное представление о своих отношениях с нами и другими европейскими державами — оказались тщетными, в начале января из Бомбея в Персидский залив отправилась экспедиция.

Генерал-майор сэр Джеймс Аутрам, кавалер ордена Бани, «индийский Баярд», которому было поручено командование, поспешил из Лондона и обнаружил, что
Первая дивизия «Персидской армии» уже отплыла под командованием
генерал-майора Сталкера, а сам он возглавил вторую дивизию, которую приберёг для своего старого индийского товарища, бригадного генерала
Хэвлока, прибывшего вскоре после этого.

При входе в Персидский залив Аутрам получил звание
генерал-лейтенанта. Полковники Уилсон и Хауссен были бригадирами первой дивизии; полковники Гамильтон (из Росс-Ширского полка) и Хейл были бригадирами второй. Бригадиры Тэпп и Стюарт командовали кавалерией; Хилл — артиллерией; также был многочисленный штаб.

Мощь всего войска, предназначенного для вторжения и покорения
земли того Кира, который был владыкой Вавилона, Мидии и Персии, была
исключительно малочисленный; ибо, даже когда к нему присоединились отряды на борту
"Индии", он насчитывал всего следующее: 419 сабель, включая
3-й бомбейский кавалерийский полк и пунахская кавалерия; 4653 штыка, включая его превосходительство
64-й пехотный полк; "Баффы Росс-шира", 2-й бомбейский европейский батальон, батальон
Белоучи и трое местных пехотинцев, с тридцатью двумя орудиями
, немного европейской артиллерии и 1842 солдатами из лагеря.

78-й полк горцев, к которому присоединился отряд капитана Родерика Макары, насчитывал всего 739 штыков.


Общее место сбора сухопутных и морских сил находилось в Мамере, в Персидском заливе, и все транспорты и военные корабли спешили туда под парусами и на паровых двигателях в конце января.





Глава XIV

ШИРАЗ.

 Местом высадки был Бушир, оживлённый город с гаванью, расположенный на длинном песчаном полуострове в ста двадцати милях к западу от Шираза. Во время штормов или приливов он полностью окружён водой.

Суда экспедиции бросили якорь на рейде под защитой острова Каррак, так как корабли с осадкой более 18 футов не могут войти в гавань. Город треугольной формы защищён с суши глинобитной стеной, вооружённой пушками. Джиллиан, которая вместе с Колином стояла в стороне от остальных,
сравнивая записи, могла видеть, что он расположен на небольшом возвышении,
с обеих сторон плавно спускающемся вниз, и что, несмотря на свою убогость,
со стороны моря он выглядит довольно красиво.

 Улицы были узкими, главные особняки — с плоскими крышами и
Террасы были заняты, а небольшие жилища представляли собой просто огороженные участки без крыши,
сделанные из тростника. Ни один купол или минарет не нарушал монотонность
вида, который вдалеке заканчивался вечно заснеженными горами Ардшира.

 Лодки были спущены на воду, и кавалерия, пехота и артиллерия
со всем своим багажом и припасами начали высадку. Пока солдаты толпились у трапа и боковой лестницы «Инда», Джиллиан увидела, как хорошенькая миссис Хартли спускается по ней одной из первых.  В этот раз она улыбнулась и кивнула Джиллиан.
Она повернулась к нему и сказала, и глаза её засияли особым блеском,
который был ей так к лицу:

«Я отправлю мамин портрет с острова в качестве сувенира о нашем совместном путешествии на „Инде“.»

Он коснулся ремня с ружьём в знак приветствия, и прекрасное светлое
английское лицо на время исчезло из его поля зрения.

Джиллиан уже полностью привык к своему ранцу и снаряжению, потому что Макара часто устраивал парады на палубе в полном обмундировании.
 Поначалу у него болели плечи, они были чёрными, как от синяков, а руки так затекли, что ему пришлось попросить своего товарища
Он снял или оставил на себе плюмажную шляпу; теперь всё это казалось ему частью его самого, хотя в первый день похода он чувствовал, как его сердце болезненно колотится в груди, под тугой перевязью.

На других кораблях, стоявших рядом с «Индом», были слышны звуки волынок полка.
Они играли «Сбор Сифорта» — ту же дикую мелодию,
которая в былые воинственные дни не раз призывала Маккензи в Таллочард, когда на его высокой вершине дымился военный костёр.

 В Бушире Макара «передал» свой отряд командующему
офицер и Джиллиан со своим товарищем были рады обнаружить, что оказались вместе
в компании первого.

Бушир был взят почти без сопротивления, персидские войска в
этом месте обратились в бегство прежде, чем кавалерия экспедиции смогла
доставить своих лошадей на берег; и 3 февраля начался марш вглубь материка
.

Когда горцы двинулись в путь вместе с первым отрядом, волынщики в сопровождении всех медных барабанов заиграли «Высокий Алисдер».
 «Это марш короля Александра, который подарил Маккензи
оленью голову, что сейчас у тебя на спорране, — сказал Колин. — Ту самую
Александр, который охотился в Кинтейле и был убит в Кингхорне.
Как бы странно это ни звучало для англичан, наши шотландские полки
часто проводят смотры, маршируют и атакуют под музыку, которой, возможно, уже тысяча лет. Самой старой и величественной из них является мелодия
_Gillichroisd_, или «Последователь Христа».

Гиллан был всего лишь небольшим подразделением в армии Аутрама — безымянным
частным — это правда! И всё же, когда он подумал, что земля, по которой он ступает, — это Персия,
земля того Кира, который завоевал Лидию, повернул вспять течение
могучего Евфрата и убил Валтасара; земля Селевкидов, и
многие другие воинственные династии, высокие и величественные мысли поднимались в нем
и когда он услышал звуки кавалерийских труб и оркестров
других полков, наполняющих утренний воздух боевой музыкой -
местная пехота, одетая в серебристо-серое с белым, бомбейские
винтовки в зеленом, живописный батальон Белоучи; и еще
больше всего, пока он смотрел на еще более живописную колонну
78-й на марше, с черными развевающимися перьями и грациозными тартанами
и подумал обо всем прошлом и о сценах, в которых эти
Шотландские килты и шляпы-котелки так часто указывали путь к смерти, но никогда — к катастрофе или поражению. В его сердце вспыхнуло пламя страстного триумфа, которое, хоть его и трудно описать, не сравнится ни с чем из того, что Небеса вкладывают в человеческое сердце.

 Командир — так теперь называют полковника во всех наших линейных полках, перенявших эту манеру у горцев, — ехал во главе колонны. Он был достойным кадетом «княжеского
Дом Гамильтонов, — как пишет Скотт, — ещё не успел прославиться в ужасных войнах в Индии.

«В британской армии нет более храброго или достойного человека», — сказал капитан  Макара Джиллиан, чью превосходную осанку он часто отмечал.
«Если у Гамильтона и есть какой-то недостаток, то это чрезмерное рвение в бою.
Много раз во время наших долгих и пыльных походов по Центральной Индии я видел, как он шёл пешком, в то время как на его лошадь взваливали рюкзаки отстающих и уставших.
Так что, Ламонд, ты вполне можешь гордиться тем, что служишь под его началом».

Между глинистой стеной Бушира и цепью заснеженных гор, отделяющих её от
Шираз. На этой равнине не было видно ничего, кроме редких пальмовых рощ, хотя в садах, в трёх милях от города, в изобилии росли гранаты, апельсины и алоэ.

 В течение первых двух дней похода наши войска столкнулись с некоторыми неприятными явлениями, характерными для тропического климата. Бури
проносились над наступающими колоннами, неся с собой мощные
облака мелкой белой кружащейся пыли, которая проникала не только
в уши, глаза и ноздри солдат, но, казалось, просачивалась
сквозь самые поры кожи.

«Я бы отдал месячную зарплату за хороший стакан пива», — сказал Колин Маккензи, с сожалением глядя на свой головной убор из перьев и встряхивая его чёрное оперение, которое от пыли стало белым.
Они все очень хотели пить, потому что, хотя жара была умеренной, пыль была удушающей, особенно когда её поднимали тысячи марширующих ног. Они были буквально окутаны им, как плотным и ослепляющим облаком, среди которого колонны порой казались
массами призрачных теней.

 Солнце садилось за бурые и мрачные облака, когда сэр Джеймс Аутрам
приказал войскам остановиться и разбить лагерь, но в походном порядке.
 Это было открытое и неудобное место; но каждый батальон сложил оружие по ротам, срубил финиковые пальмы, собрал сухие ветки и развёл костры. Вокруг них офицеры и солдаты сидели или лежали группами, закутавшись в плащи или шинели, и старались устроиться как можно удобнее, насколько позволяли обстоятельства. Это было 4 февраля.
Все были полны надежд на то, что завтра они разгромят персов, которые, как говорили, заняли позиции и сосредоточили значительные силы примерно в девяти милях от них.

Поужинав одним галетным печеньем и выпив холодной воды из фляги, Джиллиан откинулся на рюкзак и, как обычно, погрузился в раздумья. Вдали от необычной сцены, развернувшейся вокруг него, где отблески костров создавали рембрандтовский эффект яркого красного света и глубоких теней на группах солдат,
горцев в килтах, смуглых сипаев в синих мундирах,
диких белочи в алых тюрбанах и азиатских костюмах,
кучей сверкающего оружия со всеми его яркими штыками,
Он смотрел на удаляющиеся фигуры кавалеристов, высланных в направлении врага, — далеко от персидского бивуака и заснеженных холмов Шираза. Его мысли были дома — дома, с Дав, в том ярком солнечном свете, когда они впервые признались друг другу в любви, и в том горьком мрачном свете, когда они расстались, казалось, навсегда.

 Как чудесно изменилось всё вокруг! Он должен был никогда, никогда больше не видеть её, даже в качестве жены другого.

 Он старался отбросить эти мысли и прислушаться к
беззаботные шутки и песни, которыми его товарищи пытались скоротать время; и многие из них весело пели, хотя, насколько они могли судить, эта ночь могла стать для них последней в мире живых.


И тут Колин запел старую песенку — девичью песню жнецов, — которую он выучил от своей матери, и спел её на мотив, который до сих пор используется в качестве марша 55-го полка, или старого «Стирлингшира».

 «Чтобы завоевать мою любовь нежными взглядами, лесной парень пришёл.
 Он поклялся, что всегда будет искренен, и сказал своей возлюбленной:
«Луна сияет, моя очаровательная девушка, так ярко, как только может сиять луна,
 Пойдём в лес, моя дорогая, — пойдём со мной в зелёный бор.
 Мой возлюбленный был так расстроен, что я не могла ему отказать.
 Он целовал меня в губы, ласкал мою руку, пока мы шли по холму.
 «Мой солдатик, ты храбрый и отважный, и ты так прекрасен, как только можно быть прекрасным.
И я пойду с тобой в тот прекрасный зелёный лес».
 «Настал день нашей свадьбы; такой радости ещё не было,
 Ведь меня называют девушкой из зелёного леса — королевой солдатика!»
 Я благословляю этот день, такой свежий и ясный, я так свободно мыслю...
 И иду в тот добрый зелёный лес вместе с тобой, мой солдат.


Последняя строка каждого куплета исполнялась хором, и в этой незатейливой песенке, которая пробуждала эхо в финиковых рощах Шираза, никто не подпевал так от души, как старый штабной полковник, который остановил своего коня рядом с отрядом Макары и с добродушным интересом, отразившимся на его изрезанном, сером, но красивом лице, смотрел на горцев.

"Генерал приказал выступить на рассвете," сказал он
Капитан Макара: "Где я могу найти полковника Гамильтона?"

"Во главе колонны", - ответил капитан.

"Подойдите сюда, молодой человек", - сказал полковник Джиллиан, когда он
спешился; «придержи мою лошадь на несколько минут».
Джиллиан машинально поднялся на ноги, но выражение его лица было хорошо видно в свете костра, который горел совсем рядом. Увидев гневное и надменное выражение его лица, старый офицер взглянул на него с любопытством и вопросом, но прежде чем Джиллиан успел взять поводья, Маккензи шагнул вперёд и сказал:

- Позволь мне, Ламонд, я разбираюсь в скотоводстве лучше тебя.

- Спасибо, - пробормотала Джиллиан, когда он устало вернулся на свое место на дерне.
- Я думала, что со всем этим покончено и должна
школу я, в свое время, чтобы сделать это."

Через несколько минут старый полковник вернулся, и вскочил на коня,
и махнув рукой, воскликнул, как он уехал:

"Завтра мы можем оказаться лицом к лицу с персами, так что "_Clanna nan
Gael anguillan achele!_"

Из этого возгласа — любимого тоста, означающего «Соплеменники, плечом к плечу», — они поняли, что он был их соотечественником.

 Утомлённая долгим и пыльным переходом, Джиллиан попыталась уснуть;
но помимо того, что это место было незнакомым, а окружение — непривычным, у неё было ощущение, что она всё ещё находится в море, и на
На борту «Инда» он всё ещё ощущал «качку корабля», поэтому земля, на которой он лежал, казалось, вздымалась, опускалась и колебалась под ним.


Наконец он погрузился в подобие дремоты, и только когда начался дождь, он понял, что поверх его серого пальто лежит пальто Колина Маккензи, который накрыл его.

"Я не могу этого допустить", - воскликнул он, вскакивая.

"Ты не привык к такой работе, Ламонд", - сказал другой;
"много ночей, выслеживая оленей или перегоняя скот, я спал на
«Я бродил по склонам Таллохарда, закутавшись в свой плед».

 «Ты хороший, добрый парень, Колин!»

 «Я познал горе, и ты тоже — я вижу это невооружённым глазом».

 И тут начался дождь, какого не было со времён потопа. Долго, очень долго наша персидская армия помнила ту ужасную грозу на равнине Шираза.
Дождь, смешанный с градом, лил ослепительными потоками,
пропитывая до нитки и офицеров, и солдат, ведь у всех не было ни палаток, ни укрытий, а с заснеженных холмов дул ледяной ветер, который только усугублял их страдания.
больше; но ничто не могло поколебать пыл таких войск,
особенно когда ими командовал такой генерал, как Аутрам - "Старый Джейми Аутрам",
как они любили его называть.

Пехотные барабаны били, а кавалерийские трубы трубили «в сапоги и в седло», хотя солдаты были в сапогах, а лошади — оседланы (как и всю эту проклятую ночь), когда серый рассвет 5 февраля прокрался в этот сырой и пустынный бивак и бригады построились. Все заряженные мушкеты были разряжены в воздух и перезаряжены, чтобы исключить случайный выстрел во время марша к
После того как каждый из солдат позавтракал размоченным в воде печеньем, они снова выдвинулись в путь. Дождь промочил насквозь все их вещмешки.

Джиллиан ехала рядом с мужем в окружении штаба 1-й дивизии.
Она увидела, как хорошенькая миссис Хартли, хорошо державшаяся в седле, проехала вперёд,
поглаживая шею лошади и весело смеясь. Она сидела прямо в седле и похлопывала лошадь по шее, когда та выгибала её в нетерпении.
 Где и как она провела ночь, он не знал, но её ярко-рыжие волосы были аккуратно уложены
под её элегантной шляпкой с вуалью, а её хорошо сидящий костюм был таким же свежим, как будто она только что вышла из «Роу».
Несмотря на желание капитана Хартли, она не осталась с другими дамами на борту «Инда», а настояла на том, чтобы сопровождать его в поле — это нежное упрямство ещё дорого обойдётся им обоим.

Около полудня горны передового отряда протрубили сигнал к остановке, и тогда все глаза заблестели, а сердца забились чаще в предвкушении. По колоннам пробежал ропот: «Враг впереди!» — и вскоре персы показались в серых рядах.
Они заняли хорошо укреплённую позицию, где то и дело сверкала сталь их штыков и сабель в лучах заходящего солнца.

«Бригады перестраиваются из колонны в линию», — таков был приказ
Аутрама, чьё твёрдое смуглое лицо с поджатыми губами и густыми седеющими усами, казалось, пылало жаром, пока его штаб скакал туда-сюда к командирам бригад и полков.
Но едва боевой порядок был установлен, как, к всеобщему раздражению, персидские войска, казалось, дрогнули, а затем,
По дрожащему и неуверенному блеску их оружия было видно, что они отступают, не сделав ни единого выстрела!

"В атаку, кавалерия!" — таков был приказ Аутрама.

 Весело зазвучали трубы, и кавалерия бригадного генерала Хаузена, обнажив сабли, поскакала в погоню. Он чудом избежал пули, пробившей его седло; но
многие персы были ранены со всех сторон, и военные
Губернатор бюстгальтеры-Джун, мрачный и свирепый человек, одетый в темную
меховая шапка и шлейфа, синих и большие погоны, был сделан
плен.

7 февраля марш возобновился, но персы по-прежнему избегали столкновений с нашими войсками, которые могли их видеть, но только на большом расстоянии. Они продолжали отступать в тёмные ущелья и лесистые крепости заснеженных гор, возвышающихся над равниной Шираза.

 На этом открытом пространстве, за исключением нескольких пальм, армия снова остановилась и разбила лагерь на ночь. Оружие было сложено в кучу,
костры разожжены, а дозорные выставлены в направлении гор.

Джиллиан дежурила в качестве передового дозорного, и, когда наступила темнота,
Прикрыв глаза, он стоял, как того требовал долг, с «приведенным в порядок» оружием, устремив взгляд вдаль, где на склонах гор виднелись красные мерцающие точки — сторожевые огни персов.
Уставший от тягот вчерашнего перехода, он с радостью уснул бы,
но теперь ему приходилось бодрствовать и быть начеку, чтобы
провести в карауле тот единственный час, когда часовые стоят
перед врагом. Звук лошадиных копыт заставил его насторожиться и бросить вызов, и он оказался лицом к лицу с
Он столкнулся лицом к лицу со старым штабным полковником, которого часто видел на марше в составе горцев.

"Ты слишком молод для такой работы," — сказал ветеран,
останавливая лошадь и добродушно глядя на бледное лицо Джиллиана. "Но ты, полагаю, знаешь свой долг?"

«Да, сэр; внимательно наблюдать за противником, поддерживать связь с помощью сигналов с пикетом и с часовыми справа и слева от меня».
«Именно. Вы кажетесь мне достойным молодым человеком — к тому же умным!
Я бы очень хотел, чтобы вы стали моим постоянным ординарцем».
Джиллиан промолчал, но сильно покраснел.

"Это избавило бы вас от большей части неудобств и даже от
опасностей службы", - настаивал другой.

"Именно по этим причинам позвольте мне отказаться, сэр".

"Мой мальчик", - сказал полковник после небольшой паузы, - "Вы, кажется, принадлежали к другой сфере, чем рядовые?"
"Принадлежал, сэр".

"Ваша семья..." - "Я принадлежал, сэр".

"Ваша семья..."

"Все они в могилах, в Индии".

"Ваш отец", - добродушно продолжал старик.

"Был солдатом, как и я".

"Его звание - вы можете мне это сказать?"

"Полковник бенгальской армии; он был убит в бою. Пожалуйста, не говорите
никому об этом, и давайте прекратим эту тему. Это не
не то, что мы выбираем, а то, что выбирает для нас судьба.
"Совершенно верно, мой мальчик, твой секрет принадлежит тебе, храни его. Спокойной ночи."

"Спокойной ночи, сэр," — ответил Джиллиан, когда старый офицер с некоторым высокомерием в поведении отъехал прочь.

«Служивый!» — с большим раздражением сказала Джиллиан, когда его пост был «освобождён».
«Этот чёртов старик, похоже, склонен меня оскорблять, Колин!»

«Нет, ты его недооцениваешь; как ты можешь так думать?» — ответил Маккензи. «Он выглядит как добрый старик, но, конечно, он видит в тебе только...»

"Что?"

"Рядовой, как и я".

«Верно, а теперь можно и вздремнуть на матушке-земле».
 Ночь была очень тёмной, на небе не было видно ни одной звезды.
Было очень тихо, и тишину нарушало лишь редкое ржание коня или голос далёкого часового, окликавшего прохожего у своего поста. Вскоре Джиллиан погрузился в глубокий сон, но не настолько глубокий, чтобы не видеть снов. Впервые за много месяцев ему приснился Дав Гейнсвуд.

Его поразило странное, но яркое ощущение реальности её присутствия.
Её лицо с таким милым выражением
его бледная и нежная красота, казалось, склонилась близко к нему, и когда она
прошептала ему, в ее вишневых губах чувствовалась нежная дрожь, которая
была исключительно ее собственной. Ее голос прозвучал отчетливо в его ухо, как она
пели последние строчки из "диких Джоанна,"

 "Когда в полусне, я читаю,
 Некоторые любовные лирические редкая,
 Наклонись мягко и поцелуй меня,
 Из недр воздуха!

 "Так приди, моя дикая Джоанна!
 Ибо я хорошо знаю, что так и будет!,
 Если когда-нибудь душа вернется снова,,
 Твоя душа придет ко мне!"

Ее губы, казалось, вот-вот коснутся его губ, когда он вздрогнул и проснулся.
Он был измучен, сбит с толку и отчасти напуган этим сном и его значением.
В его памяти всплыли её прощальные слова в саду:
«Если я умру, Джиллиан, я приду к тебе, как дикая Джоанна из моей песни»; но у него было мало времени на размышления, потому что в этот момент вся армия, разбившая лагерь, была встревожена залпом мушкетов, ярко вспыхнувшим во мраке, и грохотом двух пушек в тылу.

 Многие были убиты или ранены; пули попадали в груды оружия, к которым солдаты машинально бросались, и переворачивали их; тысячи
В ночном воздухе раздались громкие голоса; понеслись вскачь лошади; загрохотали барабаны, зазвучали трубы, горны и волынки; и более чем на полчаса все войско было вовлечено в самую необычную и совершенно неописуемую перестрелку с невидимым врагом, ибо ночь, как мы уже сказали, была настолько мрачной, что тьма казалась непроглядной.

Громко крича и трубя в трубы, персидская кавалерия
носилась по полю, добивая отставших, и Маккензи схватил за
горло персидского горниста, который затесался в ряды
Горцы, слушайте наши британские горновые сигналы:
«Направо!», «Налево!» и «Прекратить огонь!», чтобы усилить общую неразбериху и «_боевого дьявола_, который таится в сердце каждого человека».

Пронзительные вопли, хриплые крики и звуки горна через некоторое время стихли.
Удовлетворившись _alerte_, который они нам подали, персы
скрылись во мраке и тумане, оставив британцев с оружием в руках,
с бешено колотящимися от ярости и возбуждения сердцами, а
бивак — усеянным убитыми и ранеными офицерами и солдатами.
обозники и вьючные животные.

Рассвет разлился по равнине и над войском Аутрама, которое теперь было собрано, и вместе с ним распространилась поразительная новость о том, что миссис Хартли — хорошенькая миниатюрная женщина, которую каждый день видели верхом рядом с мужем среди штабных, — была похищена персидской кавалерией. Горе и ужас несчастного капитана были невыносимы.

Джиллиан была глубоко обеспокоена этим известием, потому что, хотя он и был далеко
от него, он каким-то образом научился смотреть на нее как на друга.




ГЛАВА XV

БИТВА При ХУШ-АБЕ.

"Послушай, Джиллиан, старина", - сказал Колин Маккензи с насмешливым выражением в глазах.
когда войска двинулись вперед.
и снова: "Кто такая Голубка... Голубка, да, это ее имя?"

- Дав Гейнсвуд! - сказала Джиллиан задыхающимся голосом, развевающиеся
перья его шляпки не смогли скрыть румянец, заливший
его лицо.

«Ты упоминаешь это имя с удивлением; когда ты в последний раз пробормотал его,
это прозвучало протяжно, словно оно было приятно твоей памяти».

 «Когда?»

 «Прошлой ночью, когда ты лежал рядом со мной и спал на сене, до того, как началась эта проклятая суматоха».

«Не спрашивай меня о ней», — сказал Джиллиан грустно и раздражённо.

 «Почему? Полагаю, это какая-то девушка, которую ты любил и потерял».
 «Да — любил и потерял», — пробормотал Джиллиан сквозь стиснутые зубы.

 «Что ж, у меня тоже был такой период, так что давай больше не будем об этом говорить. Сейчас нам нужно думать о другом».

То, что персы знали наши сигналы горна, удивило солдат,
лишь немногие из которых, если вообще кто-то, знали,
что европейскую дисциплину в персидскую армию впервые
привнесли два шотландских солдата удачи — майор Кристи и
Лейтенант Линдесей, а также третий шотландец — доктор Кэмпбелл — организовали медицинский персонал, который был в распоряжении принца Аббаса Мирзы, когда его армия расположилась лагерем на равнине Ям.


Ранним утром 8 февраля, когда наши войска начали наступление, туман, окутывавший равнину, поднялся к небу, словно могучая завеса, и тогда персидская армия численностью около 7000 человек во главе с
Шуджа-уль-Мульк был замечен на позиции с восемнадцатью пушками, некоторые из которых были очень крупного калибра.

Среди этих войск был цвет персидской серлазы, или пехоты,
Это была личная гвардия шаха, полки из Шираза, Тебриза и Каскаи, а также кавалерия Эйлхани. Все они были одинаково одеты в тёмно-синее, с белыми поперечными ремнями и коническими шапками из чёрной овечьей шерсти.
 Их остроконечные штыки и изогнутые сабли ярко блестели на солнце, а через обычные промежутки были видны их знамёна с развевающимся на ветру персидским львом.

Их правый фланг опирался на деревню Хуш-аб, которая и дала название
последовавшей за этим битве. Перед ними было несколько высохших
водотоков, вдоль которых выстроились стрелки в очень традиционной манере
Таким образом, когда наши войска развернулись и двинулись в линию против укреплений, канонада с флангов каждой армии стала прелюдией к более близкому столкновению. Но решительный Аутрам продвигался с такой неуклонной быстротой, что наши потери пока были невелики.

 «Один точный залп, сэр Джеймс, — сказал полковник Гамильтон, — и тогда мы возьмём их в штыки. Мы можем смотреть в лицо миру — мы всё сделаем в штыках!»

«Разве что сесть на него, как сказал старый Нэп», — со смехом ответил Аутрэм. Но в следующее мгновение он вскрикнул. Его лошадь, поражённая персидским шаром, упала.
Он упал, и его оглушило, как он пишет в своём донесении, «в начале сражения, и он пришёл в себя только для того, чтобы
занять своё место во главе армии незадолго до окончания боя.»

Из последнего Джиллиан, который уже во второй раз попал под обстрел, мог видеть лишь то, что происходило в непосредственной близости от него. Первый
приступ страха перед смертью или увечьями, первый глубокий вдох и
ощущение сдавленности в груди, когда мимо со свистом пролетели пули.
Одна из них оторвала плюмаж с его шляпы, а другая задела руку.
Третий выстрел убил человека слева от него, и он услышал голос капитана Макары над быстро нарастающим и усиливающимся грохотом выстрелов.

«Старый Родерик», как называли его солдаты, был суровым и загорелым воином, который участвовал в афганской кампании и в походах в Кохистан.
Он потерял ухо в долине Пишин, а левую руку — на Хайберском перевале.
Он командовал штурмовиками в Гузнии и, весь в ранах, был унесён с поля боя в Кандагаре.

«Теперь мы в деле, — воскликнул он, размахивая своим палашом. — Ребята, будьте
Держитесь — никто не должен отступать, чтобы позаботиться о раненых; они должны лежать рядом с мёртвыми, и помните, ребята, что умереть так же естественно, как и родиться!
 «Это слова самого Джереми Тейлора, — сказал Колин Маккензи. — Но кто бы мог подумать, Джиллиан, что ты услышишь их здесь, в Персии, из уст старого Родерика Макары!»

Ещё мгновение — и доблестный Макара лежал ничком на земле с пулей в сердце.
Но лейтенант хладнокровно, словно на параде, принял командование ротой, и строй продолжил движение.

На самом деле атаку вела наша артиллерия и кавалерия.
при поддержке двух линий пехоты. Кавалерия, подобно порыву
могучего ветра, дважды атаковала с блестящим успехом и отвагой.
Пунаская конница ворвалась в каре полка Каскай, словно в пшеничное поле, и захватила его знамёна, в то время как 3-й
лёгкий кавалерийский полк практически уничтожил весь батальон; но капитан Форбс, их командир, был ранен, и
Лейтенант Фрэнкленд из 2-го Европейского полка, исполнявший обязанности майора бригады, был убит. За эту атаку лейтенант А. Мур был награждён медалью «Виктория»
Кросс. «Он был первым в строю пехоты.
Его лошадь была убита, и он уже был готов принять удар штыком,
когда лейтенант Джон Грант Малкомсон из того же полка прискакал ему на помощь, расправился с персами справа и слева и, вытащив его из вражеского строя, также получил столь желанный  орден «За доблесть».»

Наша первая линия пехоты бросилась вперёд; враги были уже так близко, что
Джиллиан могла разглядеть смуглые лица и ещё более тёмные блестящие глаза персов в меховых шапках, а блеск их мушкетов казался
Они были уже совсем близко, когда с ужасающим грохотом в бой были введены штыки, и около десяти часов утра вся их линия обороны рухнула.

 Они отступили в полном беспорядке и, казалось, унесли с собой часть отряда Макары, который смешался с ними в дикой _m;l;e_, и среди них был Колин Маккензи.

Когда полк остановился на минуту, чтобы перестроиться и сомкнуться, из-за шума и дыма, клубившегося впереди,
вынырнули персы, сбившиеся в крикливые толпы.
Отбросив оружие, к ним приблизилась величественная фигура солдата-горца.


Это был Маккензи, который, пошатываясь, возвращался к британским позициям;
все чёрные перья на его шляпе были вырваны, белые ремни испачканы кровью, одно голое колено тоже было в крови, как и его руки и штык, который теперь был погнут и искривлён.
У него был свирепый, ошеломлённый вид, как будто он всё ещё сражался с персами врукопашную.
Его тартаны были порваны, а красная куртка продрана под мышками.
 Его проницательные глаза были широко раскрыты, а зубы стиснуты, но он издал крик
Из его груди вырвался крик «_Cuidich'n Rhi!_», перешедший в тихий стон агонии, и он упал лицом вниз, умирая.

 Вырвавшись из рядов, Джиллиан бросилась к нему, хотя несколько персидских всадников уже направлялись к упавшему с копьями в руках.
Джиллиан застрелил первого, а второго выбил из седла из своего мушкета, который он перекинул через плечо.
В порыве яростного возбуждения, с силой, которой он обычно не обладал, он поднял Колина с земли и поспешил с ним в тыл.


Весь полк аплодировал этому поступку; но пуля пробила
Маккензи, у которого было много ран, получил ранение в область сердца.
Всё, что было смертного в этом бедняге, теперь покоилось в объятиях
Джиллиан Ламонд, которая положила тело под финиковое дерево и вернулась на своё место в строю, усталая, тяжело дышащая и печальная.


Среди тех, кто делал ему комплименты, самым лестным и не последним был старый полковник, служивший в штабе его друга
Аутрам вызвался добровольцем из чистой любви к сражениям.

 К этому времени вся персидская армия рассеялась, и поле было усеяно их оружием и _d;bris_ их обоза.
и только малочисленность нашей кавалерии спасла их от полного уничтожения и потери всех орудий. Число их убитых и раненых так и не было установлено. Известно лишь, что их было очень много, в то время как с нашей стороны общее число потерь всех видов составило всего семьдесят семь человек всех званий.

 До конца дня войска стояли биваком недалеко от поля боя. По равнине были разбросаны печальные группы искалеченных и истекающих кровью людей, тех, кто обессилел от истощения, и тех, кто лежал на земле, чья жизнь угасала или уже угасла
вдали, и которые больше никогда не пойдут в бой; бок о бок с женоподобными персами лежали бледные и окоченевшие тела тех, кто
Британские солдаты — крепкие саксонцы из «64-го», или Стаффордширского, полка, и выносливые гэлы из Росс-Ширского полка («этот прекрасный полк», как его обычно называл Нейпир), которые шли в бой безрассудно, дерзко, полные боевого духа и подлинной отваги, — это величие храбрости, столь присущее нашим войскам.

Потеря его весёлого, жизнерадостного и доброго товарища, который пел, рассказывал истории и даже без конца шутил, была невосполнимой.
Джиллиан остро ощущал его ликование и свист, и пока ему было всё равно, что на месте Колина будет кто-то другой.

 «Раньше считалось женоподобным не охотиться на евреев, — говорит Ли
 Хант, — потом не жарить еретиков, потом не травить медведей и быков,
 потом не драться с петухами и не бросать в них палки. Все эти проявления мужественности стали восприниматься как нечто, не имеющее к мужественности никакого отношения.
От них стали отказываться, как от чего-то, что подобает только мужчинам.
Тем не менее битвы при Ватерлоо и Собраоне были выиграны, и британцы по всему миру ничуть не стали менее храбрыми.  Вероятно, они
храбрее — то есть более хладнокровно храбрее — более безмятежно
отважны; а также более милосердны к беспомощным, и это венец
доблести.
И в этом духе нежности и великодушия о раненых персах
заботились так же неукоснительно и так же милосердно, как и о наших.

За выдающуюся храбрость, проявленную на этом поле, 78-му полку горцев было приказано написать на своих знамёнах «Хуш-аб» и «Персия».
После яростного возбуждения, вызванного битвой, и когда люди оказываются лицом к лицу со смертью, их охватывает сильное отвращение к жизни. Джиллиан остро ощущала это чувство, и оно переполняло её.
после утренних событий я лежал на земле, тщетно пытаясь уснуть. Он думал о желтой нивы хлеба, вращаясь
колеса, ничего, что могло бы вызывать дремоту; и поэтому ему пришлось врать
там, думал, думал, думал, а только печальный и
отчаянные могут сделать, его сон-ночь, и смерть его
товарищ Колин, и он завидовал спокойным из его нынешнего компаньона, а
маленький мальчик, который отлично спит в его пальто, и все
без сознания, что его отец лежал на соседнем поле, холод и
Старк, с его открытыми глазами, глядя вверх на небо, для Джиллиан было
пообещал ему, что благополучно доставит ребёнка в тыл.

 Вскоре к нему подошёл старший сержант и сказал, что полковник назначил его младшим капралом за то, что он сделал в тот день. Джиллиану казалось, что он ничего не сделал, но этот первый шаг на длинной лестнице не принёс ему удовлетворения. Однако эта единственная полоска кружева вскоре должна была многое прояснить.

С наступлением темноты армия начала свой двадцатимильный переход по местности, ставшей практически непроходимой из-за проливных дождей.
Под грохот бури они добрались до Бушира.  В некоторых местах грязь была такой глубокой, что
Болото было таким глубоким, что доходило до килт горцев, а вместе с градом подул пронизывающий ветер, который пронёсся над почти безлесными пустошами.
И это было в Ширазе, который, по словам персов, так славится
богатством своих фруктов и вина, а также красотой своих женщин,
что, если бы Магомет знал о его многочисленных удовольствиях,
он бы молил Бога даровать ему там бессмертие.

Не потеряв ни одного отставшего, наши войска вошли в Бушир,
приведя с собой всех раненых и даже погибших, которых
благородные и рыцарственные аутрамы похоронили на наших позициях со всеми почестями
Британским солдатам были оказаны торжественные почести: над огромной жуткой траншеей, где они лежали, прогремели три залпа, а барабанщики отбили «Боевую точку».

Много дней в Бушире шёл дождь, как будто небеса снова распахнули свои окна, а «Юнион Джек» на крепостных стенах тяжело развевался на морском ветру над «Львом Персии».
Именно в эти дни из Индии прибыл Генри Хэвлок, благородный и бессмертный, чтобы принять командование своей дивизией.


Примерно в то же время пришло известие о том, что несчастная миссис Хартли
была жива, но ей было суждено попасть в гарем Шуджа-уль-Молька, побеждённого персидского полководца.




 ГЛАВА XVI.

 СВЕДЕНИЯ О ПОТЕРЯННОЙ.

 А теперь давайте ненадолго вернёмся домой.

 Всё это время, пока разворачивались эти волнующие события, о Джиллиан Ламонд не было слышно ничего. Доуву казалось, что он исчез так же бесследно, как если бы его никогда не существовало. Что касается мистера Гейнсвуда, то он, возможно, вообще перестал о нём думать.

 Он пока не нашёл применения нечестно нажитым 30 000 с лишним фунтов; и в его матримониальных делах не произошло никаких важных изменений.
Этот проект, хотя и приводил с каждой неделей в большее замешательство юного наследника Килсита,
всё больше и больше подчинял его своей власти, пока тот не начал
извиваться от сознания унизительности и безнадёжности своего положения.

"Она всё ещё убивается по этому юному нищему!" — сказал однажды его светлость, играя с плетью своего охотничьего кнута.

"Да, милорд", - ответил мистер Гейнсвуд, подражая нытью, с которой
он обычно цитировал Священное Писание, и полуприкрыв свои серые, как у хорька,
глаза. "Многие воды, - как говорит Соломон, - не могут погасить любовь, и при этом
наводнения не могут затопить ее; если человек отдаст все свое
«Если бы дом был построен ради любви, его бы презирали до глубины души».
 «Клянусь Юпитером, если ты включишь религиозную пропаганду, я улечу как птица».
И он ушёл, бормоча: «Чем чёрт не шутит, может, всё и обойдётся». Дьявольски трудно, разве ты не знаешь, — продолжал он, обращаясь к какому-то воображаемому собеседнику, — вышвырнуть себя вон — не в _cr;me-de-la-cr;me_ Мейфэра, как я мог бы сделать, а в scum-de-la-scum этой провинциальной швали!
Вот так, в порыве дерзости, он мог говорить или думать даже о Дав.

А теперь он уехал на поезде, чтобы погонять с «питчли-хаундами». Один
Он всегда мог получить отпуск в охотничий сезон; и с ним уехал Стаффорд Мартингейл, который был чудом даже среди тяжеловесов
из гусарского полка принца. Так что Голубка на какое-то время
перестала видеть своего мучителя.

Перед его отъездом она вдоволь над ним посмеялась. По случаю званого ужина, на который были специально приглашены различные богословы, чтобы познакомиться с «лордом Кэмпси» и порадоваться его благородному виду, он заговорил о лишении сана и других церковных вопросах, в которых он разбирался не лучше хивинского хана, и сказал:

«Англиканская церковь, конечно, является высшей ветвью государственной
службы, но Шотландская церковь — это... это... фу...»
«Что, милорд?» — спросил один из них, с восторгом внимая мнению титулованного человека по любому вопросу.

«Вульгарно — чертовски вульгарно!»

Постепенно, благодаря маленькому мистеру Маккодисилу, который был корреспондентом
в Росс-Шир Баффс, стало известно, что новобранец из
Эдинбурга по имени Джиллиан Ламонд присоединился к последнему отряду из
Шотландии в Бушире, и некоторые другие сведения подтвердили его
тождество с пропавшим.

Старый Элспет МакБрайар, которому он сообщил эту новость, не теряя времени, передал её мистеру Гейнсвуду и Доуву, и на обоих она подействовала совершенно по-разному. У последнего она вызвала ошеломляющее и сокрушительное чувство новой печали; у первого — тайное, яростное и пылкое ликование и надежду, что какая-нибудь персидская пуля попадёт в того, кого он желает, а если нет, то это не имеет большого значения.

«Значит, парень стал солдатом!» — сказала миссис МакБрайар, сверкнув глазами.


 «Лагерь — естественное пристанище для бездельников и нечестивцев», —
— вздохнул мистер Гейнсвуд, устремив взгляд в высокий потолок своей роскошной столовой. — «Множество опасностей подстерегает его там — да, множество, и даже больше. Но я прощаю ему его неблагодарность и надеюсь, что он будет молиться вместе с псалмопевцем: «Пощади меня, чтобы я мог собраться с силами, прежде чем уйду отсюда и больше не вернусь».

Итак, в тот вечер слуги собрались в библиотеке, и
«семейное богослужение», как его называли, началось раньше обычного. Мистер
Гидеон Гейнсвуд возглавил молитву.

Несмотря на своё желание увидеть Дав, леди Кэмпси, в конце концов, согласилась.
Старушка Элспет МакБрайар рисковала всем будущим счастьем своей дочери, но в глубине души радовалась тому, что Джиллиан станет солдатом, пусть и в таком скромном звании. Она любила «красное пальто» не только из-за своего «милого старика», который носил его, будучи квартирмейстером «Серых», но и потому, что оно ассоциировалось у неё с килтом, чепцом, палашом и всеми прошлыми и настоящими ассоциациями, связанными с рыцарством горцев. Но все её разговоры на эти темы не приносили Dove утешения. Перед ней всегда стоял один мрачный факт.

К этому времени, среди окружавших его распрей, его добрый и благородный дух мог угаснуть навсегда, и тревога, которую она испытывала, становилась невыносимой.
Было слишком страшно думать о том, что, пока она болтала, бездельничала с друзьями, прогуливалась по садам или весёлым солнечным улицам, шла борьба за жизнь того, кого она любила, и что худшее, что могло случиться, уже могло произойти.

 Солдат! Джиллиан, такая нежная и любящая, такая благородная и верная — верная, как и она сама, у которой не было ни одной мысли, не связанной с ним, — сражалась в
ряды. Что всё это могло значить? что заставило его в отчаянии прибегнуть к этому средству и в чём заключалась его тайна? — спрашивала она себя, не подозревая, что сфинкс, который мог бы рассказать ей обо всём, каждый день был рядом с ней.

Если бы они с Джиллиан могли сверить свои записи, то, возможно, обнаружили бы, что в ту же ночь, когда ему приснилась она и её песня, он, такой усталый и измученный, лежал на голой земле, подложив под голову рюкзак, в том заброшенном лагере на равнине Шираза.
Она была одна, погружена в свои мысли и думала о нём.
Но как всё было иначе
Таково было её окружение в том великолепном особняке в западной части Эдинбурга.


Она находилась в том, что писатель называет «очаровательной квартирой, известной как “моя комната”», которая сочетает в себе таинственную тишину спальни и комфорт и свет гостиной.
В арочной нише стояла её маленькая уютная кровать с кружевными
подушками, на которые не раз падали невидимые глазу слёзы; летом её
отгораживали от комнаты лёгкими муслиновыми занавесками, но теперь, когда снега покрывали вершины Пентлендских гор, она была задрапирована богатыми складками тяжёлого дамаста.
Пилястры с каждой стороны. В решётке из полированной стали горел огонь.
В изящной люстре из венецианской бронзы ярко горели свечи.

 Рядом с ней стояли книжные шкафы, полные книг её любимых авторов, на страницах которых было много пометок, сделанных рукой, которая была далеко, в то время она не знала, где именно. А ещё там были её красивый письменный стол, шкатулка для драгоценностей, её мальтийский спаниель — подарок от Кэмпси, с серебряным ошейником — в перламутровой корзинке, её хлысты с серебряными и украшенными драгоценными камнями головками, её любимые альбомы и записные книжки с сотней
и другие милые безделушки, которые молодые девушки любят держать в своём
особенном святилище; и здесь она любила уединяться, потому что Доув была из тех, для кого библиотека с её книгами, огонь с его тлеющими углями, как и море с его волнами, всегда были источником дружеского общения.

 Когда она смотрела на них и могла бы увидеть, где в этот момент лежала Джиллиан, это зрелище могло бы разбить нежное сердце бедной Доув.

Но теперь она знала самое худшее или почти самое худшее: он был в Персии.

"Персия!" — бормотала она почти с недоверием.
посмотрел на карту мира. О, может ли быть так, что около пяти
тысяч миль суши и моря, по прямой, лежали теперь между
ней и тем, чей поцелуй был на ее губах, так сказать, вчера; и все же
в сумятице мыслей казалось, что это было давным-давно.

"А где сейчас Джиллиан?" - спросила она себя, переплетя
пальцы своих изящных рук, сцепив их над своими волосами цвета
золотисто-каштанового и подняв свое страстное и красивое лицо к небу.
небеса. "О, Джиллиан, Джиллиан!"

Если бы у Дав Гейнсвуд было волшебное зеркало "тети Маргарет" или
Корнелия Агриппы, как облака на ее поверхности рассеяны, она
возможно, видели один и одинокая фигура Хайленд страж
в своем темном пальто и опустив шлейфа, влажной и сырой с
душ, который скончался, стоя "руки приказал:" молчать,
вдумчивый такой, бледный, и голодные на еду не хватало в пионерском лагере, и
вещмешки были пусты, на старый вал Bushire; высокие накладные расходы
полумесяц, "сладкий Регент неба" переломные светом
пушки в соседней амбразуры, белый мраморный купол мечети,
и вершины тёмных волн, вздымавшихся и опадавших в могучем
Персидском заливе, листья финиковых пальм и другие предметы,
возникавшие тут и там среди мрачной тени, пока Джиллиан с
остальными товарищами ждал красной вспышки и хриплого грохота
утреннего выстрела — утра, когда солдаты Аутрама отправятся
на бомбардировку Мохаммера!

Но все домочадцы заметили — хотя никто из них не знал причины, — что с того дня, как пришло известие от маленького Маккодисила,
здоровье Дова заметно и болезненно ухудшилось.




Глава XVII.

БОМБАРДИРОВКА И ЗАХВАТЫВАЮЩЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

 Мы не собираемся подробно или хотя бы кратко описывать нашу кампанию в Персии.
Это не входит в наши планы, да и необходимости в этом нет.
Достаточно сказать, что мы должны упомянуть о некоторых событиях, в которых участвовал Джиллиан Ламонд и в которых ему, даже в качестве второстепенного персонажа, было суждено сыграть заметную роль.

Улучшение погоды в Бушире побудило генерала
Аутрэма 4 марта отправить экспедицию против
Мохаммеры, оставив при этом достаточные силы (3000 человек) под командованием
Генерал Старклер в Бушире должен был удерживать этот гарнизон и сдерживать персов.
Он взял с собой 4000 человек, в том числе пять рот горцев и пять рот 64-го полка Её Величества,
чтобы сразиться с персами, численность которых, по слухам, составляла 13 000 человек в Мохаммерахе,
где семь наших военных кораблей должны были дать залп с расстояния в сто ярдов.

Мимо мрачного скалистого острова «Икар», который тогда удерживал 4-й Пенджабский
стрелковый полк, а затем устье Евфрата, которое катило свои воды, как во времена Александра и Ксенофонта, к 23-му числу вся эскадра
спокойно стояла на якоре у обречённого места. Вместе со своими товарищами,
сгрудившимися на борту военных кораблей, Джиллиан мог видеть персидскую кавалерию, одетую в светло-голубое, с высокими меховыми шапками и белыми кушаками, которая скакала тучами вдоль великого потока классической эпохи, размахивая сверкающими саблями и выставляя напоказ свои стройные копья, словно стремясь произвести впечатление на британцев.
высокие представления об ужасных войсках, которым им предстояло противостоять.

Все персидские батареи были укомплектованы, они выглядели мощными, мрачными и угрюмыми.
Стены были укреплены, а артиллеристы в своих неизменных чёрных меховых шапках стояли у орудий.
В лёгкий ветерок спокойного и прекрасного дня знамя с персидским львом изящно развевалось на высоком флагштоке.
Вскоре стало видно не только знамя, но и всё остальное, когда началась общая бомбардировка и батареи открыли ответный огонь, пока усилившийся ветер не развеял дым.
Повисла дымка, а затем перед нами предстала поразительная и прекрасная картина.

Корабли войны все одетые в яркие полотнища на свои грузовики, а
если для отдыха, расположились со всеми своими горящими портов на один
стороны; с другой, лежал на берегу Евфрата, сверкающие в
солнечный свет раннего утра, окаймленные дата деревья и зеленый,
пышный куст, за пределами отверстия, в которых
блестяще одетых персидская конница могла быть видно без толку скачет на
взад и вперед; и ближе под рукой были гремят батареи
Mohammerah, против которого теперь войска начали высадку; в
Горцы под командованием Хэвлока на «Беренике» прокладывали путь, как он часто приводил их к славе в грядущие более страшные дни, ведь из всех наших полков на Востоке Росс-Ширский полк был его любимцем. И теперь старый штабной полковник, который, казалось, был настоящим огнедышащим драконом, был рядом с ним, вооружённый не обычной саблей, а огромным индийским тулвуром.

Палуба «Береники» была так переполнена, так густо на ней толпились горцы, что, если бы в неё попал хоть один снаряд, последствия были бы катастрофическими. Но ужасные бортовые залпы
Индийский флот защищал их, и лодка за лодкой с живым грузом и волынщиком, трубящим в знак неповиновения, причаливали к берегу.
В это время Аутрам, высадившийся в другом месте с гренадерами 64-го полка, устроил ужасную бойню среди персидских фитильных ружейников, которые удерживали рощу финиковых пальм, и расчистил путь для продвижения всех сил к главной цели — лагерю Шахзаде, дяди Насир ад-Дина. Корабли тем временем обстреливали город.

Один из наших 68-фунтовых снарядов упал прямо в персидский лагерь.

"О" — воскликнул перепуганный шахзаде, — "если они стреляют такими штуками, как"
Чем скорее мы уйдём, тем лучше!»
Его совет был немедленно принят; вся персидская армия покинула свой лагерь и растворилась в воздухе, бросив всю артиллерию и оставив Мохаммера на произвол судьбы. Вскоре после того, как случайный снаряд с нашего корабля взорвал большой пороховой погреб, город сдался.

Картина была ужасающей! Джиллиан с содроганием смотрела на ноги, руки, ладони и другие изуродованные части тел несчастных людей, торчавшие из почерневших от огня и разрушенных руин. И среди всего этого ужаса
_обломки_ лежали грудами вокруг раненых персов, перемешанных с мёртвыми.
Их ужасные раны и порезы были выставлены напоказ, все они были раздеты.
Их обжигало палящее солнце, кружилась пыль, и их мучительно жалили огромные насекомые, которые купались в их крови.

Там лежал, наполовину выпотрошенный пушечным ядром, умирающий персидский офицер, который в ответ на несколько вопросов сэра Джеймса Аутрама сообщил ему, что миссис Хартли ещё не перевезли в Тегеран, а шахзаде возит её в _тахтерайдане_, или паланкине на мулах, — обычной повозке знатной персидской дамы.
Капитан Хартли слушал, стиснув зубы.

 Через несколько минут перс испустил дух, и в одном из его карманов было найдено письмо, адресованное его жене в Тегеран.
В нём он писал, что уверен в том, что на следующий день произойдёт конфликт, предсказывал свою судьбу, нежно прощался с женой и поручал заботу о ней и их детях своему брату в Тегеране. Сэр Джеймс сразу же отправил письмо в Тегеран.
Аутрам, это правда, что...

 «Одно прикосновение к природе делает весь мир родным».
 Хартли, конечно же, ехал в свите генерала, выполняя его поручения.
Он неукоснительно выполнял свой долг и подчинялся всем приказам, но выглядел растерянным и был похож на тень самого себя.


Сэр Джеймс Аутрам теперь был уверен, что персы отступили, намереваясь остановиться в месте под названием Акваз, в ста милях от него, на реке Карун, древней Эвлее, которая пересекает горный хребет Бахтияра и впадает в Персидский залив несколькими рукавами, один из которых соединяется с Евфратом.

В Аквазе находился их огромный склад провизии и всех военных припасов.
Чтобы уничтожить его и не дать им добраться до места, он
он немедленно отправил небольшую экспедицию, состоявшую всего из 150 человек
64-го полка и 150 горцев под командованием капитана Дункана
МакЭндрю, ветерана афганских войн, на борту трёх пароходов:
«Комета», «Планета» и «Ассирия». Джиллиан суждено было оказаться на первом из них. Они взяли на буксир канонерскую лодку, вооружённую двумя 24-фунтовыми гаубицами.

Эта экспедиция шла по водному пути, проложенному отступающими персами, вдоль живописных и разнообразных берегов реки. Отряды, время от времени высаживавшиеся на берег, могли проследить
Следы их пути, отпечатки копыт лошадей, колесные
следы пяти пушек и повозки, запряженной мулами.

Утром 30 марта экспедиция продвинулась так далеко в направлении Акваза, что разведывательный отряд обнаружил место, где персы находились всего двадцать четыре часа назад. Там были свежие могилы нескольких человек, которых только что похоронили, а отставший солдат сообщил коммодору Ренни, что их войско состояло из семи батальонов и двух тысяч всадников при четырёх орудиях, а пятое, которое теперь было неисправно, буксировали вверх по реке. Чтобы продолжить преследование
В колонне было всего 300 британских солдат!

Чтобы захватить орудие на буксируемой лодке, «Комета» рванула вперёд на полном ходу и с поднятыми парусами, но не смогла сделать этого до следующего дня, когда подошли другие корабли и стало известно, что все персидские силы сосредоточены где-то за невысокой грядой песчаных холмов, расположенных у берега реки, а лодка с повреждённым орудием пришвартована и наполовину скрыта в густом кустарнике, похожем на мангровые заросли, который нависал над Каруном.

«Теперь нужно захватить пушку, — сказал капитан «Кометы». — Я хочу
но отряд всего из нескольких человек - кто пойдет добровольцем?

- Я, сэр, - сказала Джиллиан, делая шаг вперед. - Но кто пойдет за мной?

- Я, и я... и я! - закричали все, бросаясь вперед.

- Так не пойдет, Ламонд, - со смехом сказал командующий офицер. - Четверых
достаточно.

«Тогда, сэр, я возьму с собой четверых».
«Хорошо, вот шлюпка, прыгайте в неё и отчаливайте».
В донесении коммодора эта группа названа «караулом капрала 78-го полка горцев», но не указано, кто был этот капрал. Так что это предстояло выяснить Аутраму. Тогда каждый горец
Он бы вызвался пойти с Джиллианом, потому что все, кто его знал, особенно солдаты его роты, любили и уважали этого парня за его мягкость, хорошее поведение, дисциплинированность и строгую сдержанность. Офицеры тоже быстро оценили эти и другие его достоинства.

Он и четверо его людей зарядили и надели на стволы свои винтовки, когда шлюпку причалили к берегу, и быстро закрепили орудие, которое оказалось латунной 12-фунтовой пушкой изысканной работы. Пока моряки тихо, но быстро поднимали её на борт шлюпки, он вскочил
Он выбрался на берег и пополз вверх по склону, чтобы взглянуть на местность за рекой.
Он и не подозревал, что коммодор и старый штабной полковник, наблюдавшие за ним в подзорные трубы, не стесняясь в выражениях, осуждали его безрассудство и возможную задержку, к которой оно могло привести.

Джиллиан увидела вдалеке, рядом с мечетью, стоявшей между бурыми песчаными холмами, четыре тёмные колонны пехоты, выстроившиеся и застывшие на месте. Их оружие сверкало в лучах восходящего солнца. На равнине, на среднем расстоянии, стояла колонна из примерно 2000 кавалеристов, тоже застывших на месте. А совсем рядом с ним, на расстоянии не более пятидесяти ярдов, под
В тени прекрасной пальмовой рощи, где, очевидно, он провёл ночь, он увидел, что же?

Тахтерайдан с эскортом! Эскорт состоял из шести
персидских улан в длинных синих сюртуках, белых штанах и с перевязями. У одного на поясе висела сабля, у другого — фитильный ружьё.
Они явно принадлежали к племени бахтияр, которое составляет цвет шахской кавалерии. Все они спешились,
подпруги, поправили уздечки и покормили лошадей, прежде чем снова отправиться в сторону Акваза.

 В окне повозки, запряжённой мулами, он увидел маленькое бледное личико.
очевидно, о своей прекрасной пленнице-англичанке, пристально смотревшей в сторону
реки, где в ясном воздухе раннего весеннего утра высоко и тонко поднимался дым от британских пароходов.
 План Джиллиана созрел мгновенно, ведь он был благоразумен, как житель равнин, и это сдерживало его пылкий нрав горца. Он решил спасти миссис Хартли или умереть!

Ружьё уже было на борту шлюпки, когда он тихим свистом привлёк внимание четырёх своих товарищей и поманил их к себе.
Через мгновение он рассказал им о своих планах, которые были просты
дать залп, броситься вперёд в дыму и увести даму; и
всё дело было сделано и кончено почти за то время, что мы тратим на
написание этих строк.

"Нельзя тратить ни одного патрона впустую — давайте, по очереди,"
— сказал Джиллиан тихим голосом, в котором волнение слышалось хрипотцой.

Прицеливаясь с колена, горцы выбирали персов.

«_Сейчас!_» — крикнула Джиллиан. Раздался единый залп, послышался крик боли, и пятеро персов растянулись на земле, убитые или раненые, а шестой бросился бежать. Джиллиан бросилась к носилкам на мулах;
Его бледной и охваченной ужасом спутницей была миссис Хартли, чьи дрожащие руки тщетно пытались отпереть дверь. Но Джиллиан выломал её штыком, и с диким и неописуемым криком — в котором смешались радость, мольба и ужас — она упала в его объятия, и он без единого слова отнёс её к лодке.

Нельзя было терять ни минуты, так как рассеянная по равнине колонна персидской кавалерии уже неслась к ним в диком и яростном смятении, на скаку вынимая из седел фитильные ружья и беспорядочно паля по высоким холмам у реки
 Прежде чем они добрались до него, команда баркаса вставила в уключины вёсла и с вызывающим криком выгребла на фарватер, откуда пушки «Кометы» выпустили над их головами несколько круглых ядер, которые с грохотом упали в воду, и снарядов, которые с воем пролетели мимо. Это быстро охладило пыл всадников, и они обратились в бегство, но не раньше, чем осыпали шлюпку ядрами из фитильных ружей. Одно из ядер задело щеку рулевого, сломало левую ключицу Джиллиану и нанесло ему другие внутренние повреждения. Но после первого пронзительного крика
От боли и тревоги он потерял дар речи и мог лишь стонать сквозь стиснутые зубы, пока из раны струилась кровь, а рука бессильно свисала вдоль тела.

 Его в бессознательном состоянии подняли на палубу «Кометы», и он едва осознавал окружавший его гул и радость той, кого он спас, когда она прижалась к груди своего мужа.




 ГЛАВА XVIII.

ДЖИЛЛИАН ДЕЛАЕТ ПОТРЯСАЮЩЕЕ ОТКРЫТИЕ.

На данный момент боевые действия для Джиллиана закончились, хотя он, конечно, остался на борту «Кометы» вместе с экспедицией, которая завершилась
Успешный захват или полное уничтожение персидских военных припасов в Аквазе и последующая дезорганизация армии шаха — факты, которые относятся скорее к истории, чем к нашему рассказу.

 Джиллиан был героем дня; в армии не было ни одного человека, от Аутрама и Хэвлока до самого скромного обозника, который не завидовал бы отважному молодому спасителю прелестной миссис Хартли.

Не замечая всего этого, ощущая лишь свою агонию и не испытывая никакого желания, кроме как избавиться от неё с помощью смерти, он лежал между двумя пушками на
Он лежал на правом борту главной палубы, подложив под голову подушку, а над ним, как навес, был натянут топсель. Он был бледен, тяжело дышал и окончательно пришёл в себя, только когда капитан Хартли, поблагодарив его словами, которые, несомненно, шли от самого сердца, протянул ему сначала кошелёк, а затем часы.

Затем на лице Джиллиана вспыхнул гневный румянец, кровь из раны
проступила сквозь повязки доктора, и он нетерпеливо отмахнулся от капитана правой рукой.

"Очень странный молодой человек!" — сказал он штабс-капитану, который наклонился
на своем мече - старом тулуре - и одобрительно посмотрел на него.

"Хартли, дорогой, оставь его мне", - убеждала его жена, которая выглядела бледной,
больной, измученной после пережитого ужаса.;
"бедный парень не тот, кем кажется".

"Кажется! Клянусь Юпитером, он солдат до мозга костей; но, как скажешь, моя дорогая.

Преисполненная нежного и чисто женского сочувствия, она склонилась над юношей, обтирая его виски платком, смоченным в одеколоне. И пока он лежал там, на жёсткой палубе, в «одежде старой Галлии» — одежде, которая по изяществу не имеет себе равных в мире, — женский глаз мог видеть
каким же он был красивым: выше среднего роста, крепкий и хорошо сложенный, с изящными конечностями и более чем приятным лицом с тонкими чертами. Его шляпа с плюмажем и клетчатым полями была снята, и его коротко стриженные волосы казались густыми и блестящими, как у девушки. Его шотландский камзол с четырьмя разрезами был распахнут, чтобы можно было перевязать рану, и она, как и все вокруг, могла видеть кольцо Дав Гейнсвуд, прикрепленное к голубой ленте.

"Бедняга," — сказала она, заливаясь слезами, когда муж повел ее
прочь; «эта безделушка хранит тайну его жизни, и, несомненно, это печальная тайна».
«Мы позаботимся о его будущем во всех смыслах», — сказал офицер, преисполненный благодарности и великодушия.
Но рядом был ещё один человек, о котором они с Джиллиан мало что знали, — старый штабной полковник, который наблюдал за ним с большим и растущим интересом.

«Боже мой! — сказал он тихим, но пронзительным голосом. — Как сильно — как сильно и таинственно его лицо напоминает мне того, кого я видел — давным-давно!»
«Кого, полковник?» — спросил доктор, который осторожно поправлял повязки.

- О моей бедной покойной жене. Как тебя зовут, мой мальчик? - Спросил он,
наклоняясь к страдальцу.

- Ламонд, сэр, - слабым голосом ответила Джиллиан.

"Ах ... мой собственный ... Я тоже Ламонд", - ответил другой, и его глаза
заблестели, и, как член клана, он прижал к себе взгляд молодого капрала.
пассивная рука; "какое еще имя - Джон, Дункан или как там еще?"

- Джиллиан Ламонд, - ответил тот с закрытыми глазами.

- Откуда у вас это необычное имя?

«Это был портрет моего деда».

«А кем он был?»

«Джиллиан Ламонд из Эйвон-на-Джиллиан».

Странный возглас, или, скорее, вздох, в котором смешались крайнее изумление и радость.
Слова, в которых смешались горе и ужас, сорвались с губ старого полевого офицера, когда он, дрожа всем телом, опустился на колени.
Сторона Джиллиан, и в пику удивился врач, задал несколько
более торопливо и серьезным вопросам-только немногих, но более чем достаточно
чтобы убедить его, что этот страдалец, который, будучи предан
из-литой, стал солдатом, был его сыном; и так, в то время как
_Comet_ и две ее спутницы были запотевания Карун, пылая
их минометов и 36-фунтовых орудий на дальних пикетов персидский
конница, великое открытие было сделано на ее палубе, и
Нити необычного повествования сплетались воедино, но лишь с такими долгими перерывами, какие позволял осторожный доктор, ведь Джиллиан, несмотря на потерю крови, был в таком подавленном и лихорадочном состоянии, что любое волнение могло его убить.

 «Джиллиан, мой мальчик, Джиллиан, мой сын, чьё это кольцо, которое, как мне сказала миссис Хартли, ты носишь на шее?» — спросил полковник.

«Голубка — Голубка Гейнсвуд, отец».  (Какими новыми казались эти слова на его устах!)

 «Тогда ради неё я не буду проклинать её отца», — ответил старый солдат и через некоторое время начал проклинать его, причём не слишком размеренно.
В нежных выражениях, то и дело с пафосом возвращаясь к тайному чувству, которое впервые всколыхнуло его душу, когда он увидел Джиллиан на биваке на равнине Шираза.


Так что, похоже, газетное сообщение о поражении и смерти полковника Лэмонда среди горных племен было ложью или ошибкой.
Его отряд одержал победу, но он действительно был ранен и взят в плен во время боя при Море; но старый
Лама-священник спас его, защитил, вылечил и переправил на равнины, откуда он добрался до Калькутты. Оттуда и из Бомбея
он написал своему шурину Гидеону Гейнсвуду, сообщив о том, что с ним всё в порядке и он возвращается домой; но, похоже, оба письма затерялись; и, как и в Бомбее, он нашёл «своего старого друга Джейми
Отправляясь в экспедицию в Бушир, Аутрам не смог удержаться от того, чтобы, как он выразился, «не попрощаться с персами», и таким образом присоединился к его личному штабу в качестве добровольца и дополнительного адъютанта.
В результате он повидал гораздо больше, чем благочестивый и набожный Гидеон Гейнсвуд хотел бы видеть искусно вплетённым в
«Судебное разбирательство» перед лордами Совета и Сессии; и старик
покусывал свои седые усы, а на его бронзовом лице
выражалась чёрная ярость, когда он думал о жестокой, тёмной и коварной игре, в которую играли с ним и его сыном; и где теперь, думал он, все те сбережения, накопленные за годы упорного труда и лишений, которые должны были сделать его сына наследником их родовых скал и холмов Эйвон-на-гиллиан!

«Полагаю, даже шотландскому адвокату многое простительно, что было бы непростительно человеку любой другой профессии», — сказал полковник.
Он сел на затворную раму рядом с Джиллиан и дал волю своему гневу,
иногда переходя на хинди, когда ему не хватало английских ругательств.
«Но Гейнсвуд — поющий псалмы негодяй до мозга костей, и я скоро разоблачу его».
 «Но, отец, — взмолилась Джиллиан сдавленным голосом, — разве дети должны страдать за грехи своих родителей?» Можно ли считать Дав такой же безобидной, как её отец?
 «Дав — милая девушка и настоящая маленькая крепышка! — воскликнул полковник, ударяя кулаком по палубе. — Но что касается её отца, я
Думая о нём, я должен согласиться с миссис Шелли в том, что «возделывать землю для пропитания человека, безусловно, более почётно, чем быть доверенным лицом и соучастником его пороков, то есть заниматься юриспруденцией». Когда же я окажусь лицом к лицу с этим ханжой-законником!

На Карун опустилась ночь; луна, уже не полумесяц, а полная, круглая и во всей своей серебряной красе, вышла из-за голубого неба;
грохот пушек и грохот мортир стихли, и «Комета» на полпары тихо двинулась по фарватеру
Величественная дань Евфрата.

За последние несколько часов Джиллиан была почти глухой, или не может говорить
только в трепетный и неопределенные слухи; а он спал
сильно, в то время как старый полковник, бессонной, полной печального, лютый
мысли, сидел еще на gunslide и наблюдал за ним, как врач
якобы он был слишком близко, между палубами, чтобы жар принято
ниже; и время от времени, старик наклонился и уставился на него,
пока его глаза ослепли от слез, и даже во время молитвы
собрались в его сердце, проклятий глубокий и самый справедливый гнев витали
у него на губах.

Вокруг него простирался персидский берег, омываемый волнами этой классической реки.
Был тихий и прекрасный вечер; от корней изящных финиковых пальм и гранатовых деревьев, чьи листья сверкали в лунном свете,
ползли вверх тёмные тени, в то время как последние лучи солнца ещё краснели на заснеженных горных вершинах, резко выделявшихся на фоне глубокого синего неба. Поднимающийся ветер шелестел листвой, река текла вниз по течению к Евфрату, подмывая корни деревьев.
Погружённый в горькие раздумья, старик сидел под нависающим над головой пологом леса, наблюдая за своим новообретённым сыном.


 Вдали от берегов Каруна, вдали от Шираза, где Хафиз, персидский Анакреонт, покоится в своей усыпанной розами могиле рядом с садом
 Джехан Нумы; вдали от Фаристана, земли Аббасидов и
В Аттабеге, где чинары, тёмные кипарисы и бледные ивы растут бок о бок и отбрасывают свои меняющиеся тени на рисовые и маковые поля, хлопковые деревья, шафран и коноплю, сердце старого индийского солдата вернулось домой, в Эйвон-на-Гиллиан.
Место его надежд и мечтаний — среди омываемых волнами островов Запада.


Он увидел перед собой поросшую вереском долину, через которую протекал Эйвон, бурный горный поток, пенящийся у истертых водой скал, с пучками растительности, прорастающими в многочисленных расщелинах, где ручей перепрыгивал из заводи в заводь, а его коричневая поверхность была усеяна воздушными колокольчиками и форелью. Над головой — серое небо, на фоне которого возвышается
потрёпанная непогодой старая башня, смотрящая вниз на далёкое бурлящее море.
Так она выглядела, когда галеры Хачо бежали из Ларгса в былые времена.

Старый Лахлан Ламонд видел чудеса Тадж-Махала в Агре,
мраморные купола Дели и Серингама с его храмом Тысячи
колонн, но он бы с радостью отдал их все за эту старую
потрёпанную гебридскую башню; а слава _Инда_, Джамны
и Ганга была ничто по сравнению с его сердцем, когда он
вспоминал о старом бурном потоке, что пенился в одинокой
долине.

Из задумчивости его вывел доктор, который стоял на коленях и с тревогой смотрел на Джиллиан, которая теперь представляла для него необычайный интерес.

"Ему грозит опасность?" — спросил он хриплым шёпотом.

"Очень большая."

«Мальчик умрёт?» — жалобно спросил он после мучительной паузы.

 Штаб-хирург лишь махнул рукой, словно призывая к молчанию или смирению, и ушёл, не ответив.

И тогда сердце старого солдата — сердце, которое никогда не дрогнуло в самых кровопролитных сражениях Индии, — умерло в нём.
Ошеломлённый и сбитый с толку открытиями и катастрофой этого дня, он склонил голову на рукоять меча и заплакал, как женщина.





Глава XIX.

 Распутанная паутина.

В наши дни спешки и суеты, пара и телеграфа, когда всё
Мужчины признают, что жизнь кажется слишком короткой для того, что мы стремимся в неё втиснуть.
Поэтому не должно показаться неправильным или «нарушением единства», если мы вдруг отвернёмся от Персии и ещё раз взглянем на самую красивую, но, возможно, самую провинциальную из всех европейских столиц.


В Эдинбурге в конце апреля стояла холодная и ветреная ночь с редкими порывами дождя и града. Мистер Гейнсвуд сидел один в своей библиотеке.
Дов была в гостиной, потому что отец и дочь теперь держались друг от друга на расстоянии, как никогда раньше.  С некоторым
с каким удовольствием он слушал, как она играет на фортепиано. Бедная Голубка! Измученная и отчаявшаяся, она не раз была на грани того, чтобы уступить отцовским желаниям и выйти замуж. Теперь она редко вспоминала о музыке. Действительно, она редко открывала пианино, и даже тогда она
водила своими хорошенькими пальчиками по клавишам рассеянно и
бесцельно; в одно время это был вальс, в другое - национальный
мелодия, которую любила Джиллиан; потом адвокат скрипел зубами, поскольку
она всегда заканчивалась "Дикой Джоанной".

- Бедная девочка! - пробормотал он. - Она всегда такая бледная, будь она проклята
коварная кузина! В её глазах столько печали и тоски,
что мне часто хочется обнять её и поцеловать, но это не в моём духе. Она отвергает милосердие! Как это похоже на змеиный
зуб...
Затем он замолчал, сомневаясь, цитирует ли он Священное Писание или какого-то светского автора, что не пристало человеку его религиозных убеждений.

Откинувшись на спинку мягкого кресла, мистер Гейнсвуд предался
удовольствию поразмышлять о богатстве, которое он сколотил,
начав с малого и весьма сомнительного. В просторной комнате
Он был ярко освещён, и его внутреннее убранство приятно контрастировало с холодной и ненастной ночью снаружи, где высокие деревья со старым скворцом раскачивались от порывов ветра.  Широкие шторы из дорогого бордового дамаста закрывали окна, а с карнизов из орехового дерева, позолоченных и украшенных гербом Гейнсвудов (что-то из области геральдики, о чём я не знаю), свисали на богатый ковёр, сотканный на ткацких станках
Обюссон, департамент Крёз, — ковёр, на котором пышные
малиновые розы плавно переходят в розовые и жёлтые тона других цветов.

 Это была величественная комната, и всё вокруг располагало к отдыху
в сочетании с великолепием.

 Он сидел в низком глубоком кресле перед камином, вытянув ноги в домашних тапочках на полированном стальном выступе.
С мечтательным наслаждением прислушиваясь к вою ветра и порывам бури, которым он не подвергался, он размышлял обо всём, что накопил (не заботясь о том, как именно), о речи, с которой он должен был выступить завтра на религиозном собрании, о делах, которые рассматривались во Внутреннем и Внешнем
Дома; а затем, когда из дальней гостиной донеслись ленивые звуки фортепиано, о редкой красоте Дав — бесполезном даре
И всё же, если бы она не уступила ему и Кэмпси, то вскоре в его памяти с мучительной ясностью всплыло лицо странника, которого он изгнал и лишил наследства, — лицо Джиллиан, каким он видел его в последний раз.

 Война в Персии закончилась; мир был заключён ещё 4 марта, о чём сэр Джеймс Аутрам не знал; и 78-й
Горцы под командованием Хэвлока отправились в Индию, где возникали новые и ужасные сложности. Мистер Гейнсвуд знал об этом из газет. Многие рядовые погибли в бою.
Он знал; он с надеждой злорадствовал, подсчитывая их количество.  Удалось ли Джиллиан сбежать?
И если да, то удастся ли ему избежать ещё больших опасностей, которые ждут его впереди?

 В его хорьковых глазах появилась кислая улыбка, а бульдожья челюсть приняла вызывающее выражение. Оно исчезло, и на его грубом лице снова появилась прежняя
улыбка ленивой непринуждённости и лицемерного подобострастия.
Он думал, думал и ещё раз думал о том, как он «расцвёл, подобно зелёному лавру», пока громкий звонок в парадную дверь не разнёсся эхом по каменной лестнице и коридорам.
Колёсное транспортное средство остановилось у портика с колоннами.

 Мистер Гейнсвуд вопросительно взглянул на часы в своей библиотеке.  Кто мог быть его гостем в столь неурочный час?

 «Джентльмен желает вас видеть, сэр», — сказал слуга, вводя человека, в котором мистер Гейнсвуд узнал незнакомца, пришедшего так внезапно, без предварительной отправки визитной карточки. Это был высокий, худощавый мужчина с надменной и аристократической осанкой и, несомненно, военной выправкой. У него было бронзовое, покрытое морщинами лицо и густые усы, которые сливались с его ниспадающей серебристой бородой.  Многие
Прошло много лет с тех пор, как мистер Гейнсвуд видел полковника Лэмонда, а это был именно он.
В те дни он был гладко выбрит, а его волосы были рыжевато-каштановыми.
Поэтому он совершенно не узнал его и даже не узнал его голос.

Полковник распахнул свой шотландский плащ, положил на стол шляпу и кожаные перчатки, нервно сжал в руке тяжёлую малаккскую трость с серебряным набалдашником и, когда его попросили «присаживаться», опустился на стул с проницательным и изучающим выражением лица, которое сильно встревожило мистера Гейнсвуда, который сказал:

"Могу я спросить, кого я имею честь принимать?"

«Дополнительный адъютант генерала сэра Джеймса Аутрама», — ответил тот, желая на какое-то время сохранить инкогнито.

 «Ваше имя?»

 «Вы узнаете его в своё время. Мы уже встречались».

 «Возможно, но я не припомню...»

 «Тем лучше».

 «Чем вы занимаетесь, сэр?»

"Находится с тобой".

"Ну?" - резко сказал мистер Гейнсвуд, поскольку он определенно считал своего
клиента странным и чувствовал беспокойство под его проницательным, ярким,
пристальным и презрительным взглядом.

- У меня для вас сообщение от полковника Лахлана Ламонда.

- Мой последний шурин! - воскликнул мистер Гейнсвуд, теперь уже окончательно
придя в себя.

Полковник улыбнулся и подкрутил свои густые седые усы, увидев,
что лицо Гейнсвуда стало мертвенно-бледным, а на висках уже выступили липкие капли
пота; но он сказал:

"Бедный старый Лахлан! он был убит бхотеасом в Море. Увы!
посреди жизни мы умираем!"

- Он оставил сына на ваше попечение, мистер Гейнсвуд."Распутник, который бросил меня и отправился в мир — я не знаю, куда именно. Вы участвовали в кампании против племени Хилл?"

"Да."

"Тогда в чём заключалось или заключается ваше послание мне?"

"Оно касается завещания, которое полковник Ламонд доверил вам
завещание, по которому он завещал всё, чем владел, своему сыну, а в случае его смерти — вашей дочери.
"Я никогда не слышал о таком документе, и, если он существовал, то, без сомнения, где-то был зарегистрирован."

"Насколько мне известно, его не было."

"Тогда нет никаких доказательств его существования."

"Очень вероятно", - ответил полковник, презрительно, "поэтому мы должны пройти
что, и приходят в состояние, оставленное полковником, из которых вы
воспитала своего сына, как вид полтора-тянуть лямку в офисе, в
общее невежество, что такая вещь существует".

"Целое состояние!"

"Тридцать тысяч фунтов и более, переведены вам из Индии в качестве
части денег на повторную покупку Avon-na-gillian".

"Вы были в кафе или спите, сэр!" - воскликнул г-н Gainswood,
бледнея, но попытки запугивать тем не менее, как он начал
ноги и подошел к Белл-ручки.

«Сядьте, сэр, и выслушайте меня, или, клянусь небесами, я уложу вас рядом с этим ограждением!» — воскликнул полковник, хватаясь за свою тяжёлую трость и делая вид, что собирается ею воспользоваться.

 Мистер Гейнсвуд снова сел и сделал вид, что слушает.
Он улыбнулся полунасмешливой и недоверчивой улыбкой человека, которому приходится иметь дело с сумасшедшим, и откинулся на спинку кресла, сложив пальцы вместе.
Но, несмотря на всю эту показную невозмутимость, в его памяти всплыла старая поговорка о том, что даже кончик мизинца нельзя отдавать Сатане.


"Вы хотите отрицать существование этих денег, а также завещания или то, что вы когда-либо получали их?" — тихо спросил полковник.

«Да, это так».

 «Лживый мерзавец!»

 «Успокойтесь, мой добрый сэр, успокойтесь.  Ваши слова, если их услышат, могут повлечь за собой последствия; но есть высшая сила, которая управляет всеми нами и
— направляет нас всех, — ответил адвокат, с видом смирения глядя на сверкающую над головой хрустальную люстру.
 — вы пребываете в каком-то непостижимом заблуждении.  Если
деньги, эти многие тысячи, когда-либо передавались мне или кому-то ещё моим дорогим покойным шурином, то где-то должны быть доказательства этого факта.
 — так и есть.
 — действительно, где же они?

«В руках моего банкира», — ответил тот со спокойной улыбкой.

 Почти минуту мужчины молча смотрели друг на друга.
Дрожащие губы и бледные щёки Гейнсвуда были следствием
его от природы задиристый нрав, но теперь он исходил от малодушия, униженности
страх, ибо ужас и тревога сковывали его трусливое сердце.
Злоба дьявола была в нем и в его глазах хорька, и все же его положение
и вид были жалки - в высшей степени жалки - и полковник, даже с
все его презрение было таким.

- Есть оттенки вины, мистер Гейнсвуд, - сказал он.

«Оттенки, сэр», — заикаясь, произнёс адвокат.

 «Да, сэр, оттенки».

 «Всевидящее око может проникнуть сквозь все оттенки...»

 «Чем меньше мы будем слышать об этом от такого червяка, как вы, тем лучше, сэр».
прервал его посетитель, вставая: "Есть люди вашего печально известного типа
, которые считают менее виновным сокрытие улик, чем их уничтожение
. но то, что вы сделали, сокрыло или уничтожило завещание, оставленное
с вами и другими документами, касающимися переведенных денег; но
подтверждение этой передачи могут подтвердить мои ваучеры ".

- А вы, сэр, - воскликнул адвокат, которого наконец загнали в угол, - кто вы такой?
- кто вы?

«Полковник Лаклан Ламонд, в существовании которого прокурор-фискал убедит вас завтра утром», — сурово ответил тот.
Он тщательно натянул перчатки и смерил испепеляющим взглядом адвоката, который, словно загнанное животное, издал стон — не от горя, а от смешанной ярости, ненависти и тщетного желания бросить вызов. Он закрыл лицо дрожащими руками и, возможно, подумал:

 «О, какую запутанную паутину мы плетём,
 когда впервые пытаемся обмануть!»

Это был сокрушительный поворот событий. Его позор и бесчестье, его арест и суд как преступника были в руках
полковника Ламонда, и, судя по нему самому и его характеру, он чувствовал
Он был уверен, что оскорблённый отец будет беспощаден. Он не мог найти утешения в своей религии, потому что у него не было религии. Хотя она всегда была у него на устах, в сердце у него было столько же веры, сколько у зулусского кафра или у тех бхотийцев, которые, к несчастью для него, не сделали из его зятя котлету.

Полковник застегнул перчатки и накидку и уже собирался надеть шляпу, когда мистер Гейнсвуд, руки которого дрожали, как осиновые листья, умоляюще протянул их вперёд и сказал:

"Лахлан, ради наших покойных жён, ради Дав, не выдавай меня!"

К кислому презрению, отразившемуся в глазах старого солдата, теперь примешивалась печаль.
После паузы он сказал:

«Будь ты хоть трижды вероломной и лживой, хоть трижды воровкой, хоть трижды бессердечной и жестокой по отношению к моему бедному мальчику, Джиллиан,
ради памяти тех, кого ты называешь, и ради кузенов, которые так сильно и нежно любили друг друга, я прощу тебя; но никогда, пока в твоих ноздрях дышит рай, не проси Лаклана Ламонда унизиться и взять тебя за руку!»

— А где сейчас Джиллиан? — спросил Гидеон Гейнсвуд после паузы.

«Он явится по первому зову, если вы захотите его увидеть».
И, по правде говоря, во время всего этого волнующего разговора Джиллиан, которую мы в последний раз видели лежащей, казалось бы, при смерти на палубе корабля Её Величества «Комета», находилась в соседней гостиной.
Голова Дова покоилась у неё на груди, а руки обнимали её.

Джиллиан, подумала она, выглядел измождённым, бледным и заросшим.
В его глазах горел непривычный блеск, порождённый
пережитыми страданиями, но он сочетался с яркостью и
торжеством его нынешней радости.


Джиллиан жива, в безопасности и снова дома! Потребовалось несколько дней, чтобы
эра Дав — в блаженном неведении о тёмных и запутанных пружинах, на которых зиждется её судьба, — успокоилась и
насладилась счастьем, которое она испытала, когда её возлюбленный, которого она так горько оплакивала, как будто он пропал навсегда, вернулся.
Их помолвка была разрешена, и все препятствия, финансовые и прочие, были устранены.

Как по-другому проходили дни с тех пор, как она узнала, что он в безопасности
и что она снова сама себе хозяйка. Ах, как же они обычно уставали и
тянулось ужасное прошлое, когда на рассвете и в полдень она мечтала только о ночи, хотя, когда все ложились спать, она лежала без сна, с болью в сердце и в бедной маленькой голове, полной всевозможных ужасных фантазий, и знала, что если заснет, то с первыми лучами солнца вернется к тупому ощущению всепоглощающей печали.

 Что касается мистера Кэмпси, который был для нее кем-то вроде
Франкенштейн, она навсегда избавилась от его присутствия, и это далось ей легче, чем ему — избавление от денежных затруднений.

С тех пор он обвенчался с красавицей с золотыми локонами, и
Он объединил заведение в Сент-Джонс-Вуд со своим собственным. Он,
более того, стал представительным пэром после смерти старого виконта
и, будучи хронически "стесненным в средствах", не будет возражать против
прикарманивать жалованье и ежегодно числиться его превосходительством комиссаром при Кирке,
если это его устроит, "хотя это чертовски скучно, разве вы не знаете, и
такой проклятый вулго". Но тогда "виконтесса приглашала бы на свои приемы в
длинной галерее королей Шотландии высшее общество
десять дюжин жителей Эдинбурга и их женщин", и в этом могло бы быть некоторое
удовлетворение.




ЗАБЫТЫЙ ПРИНЦ УЭЛЬСКИЙ.

 На следующих страницах я предлагаю вашему вниманию краткую историю принца Уэльского, который, проживи он достаточно долго, мог бы благодаря своим блестящим талантам и характеру изменить всю судьбу и историю Британских островов после своего времени, если бы не Кромвель и великая гражданская война, а также шотландская
О Ковенанте, битвах при Монтроузе и Клеверхаусе, восшествии на престол Вильгельма и Марии, Анны и даже о приходе к власти Ганноверской династии _никогда бы не услышали_.

В три часа ночи во вторник, 19 февраля 1593 года,
В замке Стерлинг родился Генрих, впоследствии принц Уэльский, старший сын Якова VI Шотландского и I Английского, от его королевы Анны, дочери Фридриха II и сестры галантного короля-моряка Кристиана IV Датского, на четвёртом году их брака.
 О событии возвестил залп из двенадцати больших пушек.
Король послал за духовенством, желая, чтобы народ был созван повсюду для публичного благодарения.
и, как пишет Колдервуд, все тюфяки были подожжены
великие горы; и Мойз добавляет в своих мемуарах, что радость народа была так велика, «что люди во всех уголках страны, казалось, обезумели от веселья».
Крещение было отложено на шесть месяцев, говорит доктор Бёрч, поскольку король «посчитал уместным пригласить нескольких иностранных принцев и представителей государств прислать своих послов для участия в этом торжестве»; но едва этот юный принц — будущий наследник всех британских
Острова — увидев свет прежде, чем фракция, старое проклятие шотландского народа, начала подумывать о том, чтобы использовать бессознательного младенца для
продвижение своих низменных замыслов. Заговорщиками было предложено
сохранить его в своих руках как средство укрепления своей собственной
партии. Однако, к чести лорда Зуха, которому было сделано предложение
, он категорически отклонил любое согласие; таким образом, презренный
прием, который был столь успешным в прошлые времена шотландского
история была заброшена. Тем временем Зауч, хотя и находился под строгим
надзором, в соответствии со своими печально известными тайными
инструкциями от королевы Елизаветы, плел интриги со всеми шотландцами
знать, которая была против выжидательной политики Якова, и втянуть его в конфликт с народом.

 27 августа маленький принц был крещён в замке Стирлинг с необычайным великолепием. Его перенесли из его собственной комнаты в парадные покои королевы, уложили на величественную кровать под присмотром
графини Мар и других знатных дам, которые передали его
Людовик Стюарт, герцог Леннокс, адмирал и лорд-гофмейстер Шотландии, представил его иностранным послам. Среди них был представитель Елизаветы, молодой граф Сассекс, который
был связан с ней кровными узами и прибыл в сопровождении
великолепной свиты, с письмом от своей королевской любовницы,
в котором она поздравляла короля с этим знаменательным событием
и выражала свои дружеские чувства в свойственной ей причудливой
манере, хотя в то самое время она плела интриги, чтобы погубить
Мейтленда, лордов Хоум, Хантли и других, кто был его самыми верными
дворянами. Там же были послы герцога Брауншвейгского,
Штаты Голландии, герцог Мекленбургский и другие князья.
«За графом Сассексом, — пишет доктор Бёрч, — стояли лорд Уортон и сэр Генри Бромли, рыцарь. Ни один другой англичанин не был допущен в королевскую часовню».
 Туда Сассекс нёс ребёнка, а впереди шли лорд Хоум с герцогской короной, лорд Ливингстон с салфеткой, лорд Ситон с тазом и лорд Сэмпл с купелью. Над их головами возвышался большой балдахин,
который несли лэрды Баклю, Сессфорд, Дадхоуп и Тракуэр,
а шлейф принца поддерживали лорды Синклер и Уркхарт.
Вокруг стояла стража из отборных молодых людей Эдинбурга,
богато одетый и вооружённый; и зазвучали трубы, когда король воссел на трон, «украшенный гербом Франции».
После проповеди «на шотландском языке», произнесённой одним из королевских капелланов,
Дэвид Каннингем, епископ Абердина, выступил с проповедью на латыни о Символе веры. Затем ребёнка крестили и посвятили в рыцари; зазвучали трубы, снова загремели пушки над долиной Форт,
а король Лион и его герольды с ворот и крепостных стен провозгласили ныне забытого принца по имени «Фредерик Генри, Генри Фредерик, милостью Божьей рыцарь и барон Ренфру».
Лорд Островов, граф Каррик, герцог Ротсей, принц и Великий Стюард Шотландии" (Колдервуд). Затем младенцу были преподнесены подарки. Среди них были шкаф для посуды стоимостью 3000 фунтов стерлингов от Елизаветы; две массивные золотые цепи от короля Дании; стол, украшенный бриллиантами, от герцога Мекленбургского; две золотые чаши от Генеральных штатов Голландии стоимостью 12 400 крон, каждая весом
400 унций, и в одной из них было 5000 флоринов — первое из ежегодных пожертвований принца от хранителя шотландских привилегий в
Кампвере в Зеландии.

История гласит, что представления, последовавшие за этой церемонией, были самыми дорогостоящими и роскошными.
«Много изобретательности было проявлено мистером Фаулером, распорядителем увеселений, а также самим королём при планировании маскарадов, шоу и триумфальных шествий, а также любопытных и загадочных устройств, соответствующих вкусам того времени».
Вскоре после этого принц был передан на попечение Джону, графу Мару, губернатору замка Стирлинг и камергеру Монтейта и т. д.
В этом ему помогала его мать Аннабелла,
вдовствующая графиня Мар, дочь лорда Таллибардина.

К этим двум опекунам маленький принц по мере взросления
проявлял такую привязанность, что королева стала ревновать и
попыталась забрать его под свою опеку. Но Яков написал графу,
прося его ни в коем случае не отдавать принца матери. Однако
власть старой графини закончилась, когда на шестом году жизни
Адама Ньютона, джентльмена, «сведущего в языках», назначили его
наставником. Было назначено много высокопоставленных слуг, но главным из них по-прежнему оставался граф Мар. Именно в это время, в 1599 году, педантичный Яков написал для него на греческом языке «Его Величество»
Наставления его возлюбленному сыну, принцу Генриху.
В предисловии к нему были некоторые отрывки, которые многих озадачили, поскольку своей неприязнью к пуританам он давал повод усомниться в его протестантских взглядах, а в других отрывках он, казалось, вынашивал какую-то месть против Англии, хотя и был наследником её престола.

В 1600 году, когда ему был седьмой год, принц собственноручно написал
письмо Генеральным штатам, в котором выражал благодарность и уважение к ним.
Это письмо, которое, скорее всего, было продиктовано «шотландским Соломоном», было доставлено в Голландию сэром Дэвидом Мюрреем. В том же году
После этого принц начал получать огромное удовольствие от всех мужских занятий — учился ездить верхом, петь, танцевать, прыгать, стрелять из лука и метать пику. В большинстве из этих занятий он стал большим мастером под руководством сэра Ричарда Престона (из Крейгмиллара), констебля Дингуолла, а впоследствии графа Десмонда в Ирландии. О его успехах в учёбе свидетельствует тот факт, что на девятый день рождения он написал письмо своему отцу, в котором упомянул, что «два года назад начал писать его величеству, чтобы тот оценил его способности».
он преуспел в учёбе; и что после его (Джеймса) отъезда он
перечитал «Гециру» Теренция, третью книгу «Басен» Федра
и две книги «Избранных посланий» Цицерона.
После смерти Елизаветы в Ричмонде в 1603 году Джеймс мирно
вступил на английский престол и вскоре после этого взял с собой в
Лондон, его наследник, всё ещё находился под опекой графа Мара; но последнему на какое-то время пришлось вернуться в Шотландию, где королева Анна требовала вернуть ей из-под опеки её дочь, принцессу Елизавету (впоследствии королеву Богемии), и её сына, принца Чарльза
(впоследствии Карл I.); но граф снова настаивал на прямом
указании короля по этому вопросу, и, как говорят, королева
так и не простила его. Мар возобновил заботу о принце, который вместе с графом праздновал день святого Георгия в
2 июля 1603 года в Виндзоре был учреждён Орден Подвязки.
Юного Генри, которого теперь впервые приветствовали как принца Уэльского,
«высоко оценил граф Ноттингемский в присутствии Эдварда Хоуза, нашего английского летописца того времени, за его остроумие
ответы, королевская осанка и благоговейный поклон перед алтарём» (доктор
 Бёрч).

 Бранихилл в Хэмпшире был построен как его резиденция.  Он был _первым_ принцем Уэльским, который когда-либо носил _тройное_ перо, и все традиции, приписывающие его Чёрному принцу и Иоанну Богемскому, совершенно не подтверждаются историей. Последний в Креси
носил на шлеме орлиное перо, а на печати первого в 1370 году изображено, как он носит _одно_ перо.

 На Новый год 1604 года, когда ему был одиннадцатый год, он отправил отцу короткое стихотворение на латинском языке, написанное гекзаметром, в качестве своего первого подношения
такого рода. В том же году принц, уже проявивший
большую любовь к военно-морскому делу, приказал построить судно специально для его
развлечения и обучения в Лаймхаусе; и 14 марта оно
был поставлен на якорь у королевских апартаментов в Тауэре, куда
принц пришел и с
большим мальчишеским восторгом показал лорду верховному адмиралу и другим дворянам, как он может управлять этим судном, которое было весело
украшен эмблемами и подвесками. Нам сообщили, что он был
поставлен на якорь у Уайтхоллской лестницы, когда принц снова отправился в
на борту с адмиралом, графом Вустером, и другими высокопоставленными лицами. Затем подняли якорь, и под фоком и марселем корабль спустился по реке к пристани Пола, где принц, наполнив большую чашу вином, окрестил его именем «Презрение».

Принц проявлял большую любовь к оружию и никогда не уставал упражняться в обращении с пикой. В «Полиолбионе» Дрейтона мы видим его портрет, когда ему было около семнадцати лет и он занимался этим. На рисунке он изображён красивым юношей с правильными чертами лица и волосами
Волосы ниспадают каскадом с открытого лба. Он одет в богатые полудоспехи, с латными рукавицами, штанами и подвязкой на левой ноге. Учёные мужи уже начали добиваться его расположения как своего покровителя,
и он вёл переписку с самыми выдающимися из них.
Он подавал такие надежды на будущее величие, что иностранные князья просили его о дружбе, и в письме, которое французский посол отправил домой, он заметил королю, своему господину,
что было бы серьёзным упущением в политике пренебрегать князем, который
Он обещал так много.  Ни одно из его удовольствий не имеет ничего общего с детскими забавами.  Он питает особую любовь к лошадям и всему, что с ними связано; но он не любит охоту, и если отправляется на неё, то скорее ради удовольствия от скачки, чем ради того, что дают ему собаки.  Он с удовольствием играет в теннис и в другую шотландскую игру, очень похожую на малл [гольф?], но всегда с людьми старше себя, как будто презирает тех, кто его ровесник.
Он занимается по два часа в день, а остальное время посвящает метанию копья, прыжкам, толканию ядра, стрельбе из лука
кланяется, делает реверанс или выполняет какое-то другое подобное упражнение, потому что он никогда не сидит без дела. Он также проявляет большую дружелюбие по отношению к своим подчинённым, защищает их интересы перед всеми, кто бы они ни были, и с таким рвением берётся за то, что для них делает, что добивается успеха.
И, прилагая все свои силы для достижения желаемого, уже внушает страх тем, кто управляет делами.

Герцог де Сюлли в своих мемуарах пишет, что юный принц
естественно ненавидел Испанию и отдавал предпочтение Франции, хотя, похоже, дело было не только в этом
Было выдвинуто странное предложение о том, чтобы он наконец получил образование в бывшей стране. Он также сообщает нам, что любимым замыслом Генриха IV было
женить свою старшую дочь на принце, которому он отправил
«золотое копьё и шлем, украшенные бриллиантами, а также
учителя фехтования и акроба» (_Мемуары_, т. III). Несмотря на все
эти дары ума и личности, нам говорят, что он был менее любим
королевой, чем её второй сын, Карл, герцог Йоркский и Олбани.
Компания торговцев тканями обратилась с просьбой к
Когда король предложил стать членом их гильдии, он ответил, что «уже свободен от другой компании», имея в виду аналогичную корпорацию в Эдинбурге. Но он добавил, что его сын, принц, воспользуется этой честью и что он сам будет присутствовать на церемонии. Итак, король пришёл, и «его высочество был развлечён вокальной и инструментальной музыкой — музыкой двенадцати лютней, разделённых поровну и установленных по шесть штук в окне зала;
а между ними плыл доблестный триумфальный корабль, на котором
были трое мужчин, одетых как моряки, известных своим голосом и
мастерство, которым владели лютнисты».
В первом томе Коук рассказывает анекдот, который услышал от своего отца,
который в то время был примерно того же возраста, что и принц. Во время охоты
собака мясника случайно убила оленя и тем самым испортила охоту. Поскольку Генрих не возмутился этим, придворные, чтобы настроить его против мясника, сказали, что «если бы так обслуживали короля, его отца, он бы так поклялся, что никто бы этого не выдержал». «Прочь, —  — ответил благородный принц, — все удовольствия мира не стоят одной клятвы!»

В 1612 году трусливый и презренный курфюрст Пфальцский прибыл в Лондон, чтобы жениться на принцессе Елизавете, которую не менее жалкий Яков
назвал в честь женщины, погубившей его несчастную мать. Его
приняли в Лондоне с глубоким почтением, и двор был полностью
поглощён блестящими развлечениями, маскарадами и весёлыми увеселениями
в честь королевской свадьбы; но среди них смертельная болезнь
охватила многообещающего молодого принца, который, не считая её
опасной, продолжал появляться на публике с курфюрстом, пока не
27 октября он не смог встать с постели и умер между семью и восемью часами вечера 6 ноября. Он скончался в
 Сент-Джеймсском дворце на руках у графа Мар.

 Никто не может сказать, от какой болезни он умер, но, как обычно в те времена, ходили ужасные слухи.

«Он был, — говорит Рэпин, объединяя похвалы Уилсона, Кока и Осберна, — самым выдающимся принцем из всех, что когда-либо были — не скажу, что во всей Англии, но во всей Европе. Он был сдержанным, целомудренным, умеренным, религиозным, полным чести и благородства. Никто никогда не слышал, чтобы он ругался,
хотя пример его отца и всего двора мог бы развратить его в этом отношении. Он получал огромное удовольствие от общения с благородными людьми, а на тех, кого таковыми не считали, при его дворе смотрели очень недоброжелательно. Он от природы был наделён великим умом, благородными и великодушными мыслями и так же не любил пустяки, как его отец их любил. Он часто говорил, что, если когда-нибудь взойдёт на престол, его первой заботой будет попытка примирить пуритан с англиканской церковью.
Это было невозможно без уступок с обеих сторон, а поскольку такая снисходительность прямо противоречила настрою двора и духовенства, его заподозрили в поддержке пуританства. Он был от природы мягким и приветливым, но, тем не менее, в его осанке чувствовалась благородная величественность без притворства. Он проявлял воинственный дух в своей страстной любви ко всем военным упражнениям. Короче говоря, если сказать всё
одним словом, то, хотя ему было всего восемнадцать, когда он умер, ни один историк не обвинил его ни в одном из пороков.
Другой летописец сообщает нам, что «ни иллюзии страсти, ни
Ни знатность, ни богатство никогда не соблазняли его на запретные удовольствия; только дела и амбиции занимали его сердце и разум. Если бы он дожил до того, чтобы взойти на престол, то, вероятно, больше заботился бы о славе, чем о счастье своего народа, поскольку был склонен к войне" (Рассел).

Что касается этого духа, то, по словам Кока, однажды, когда французский посол пришёл попрощаться с принцем, он «застал его за метанием копья».
Когда посол спросил, «какую услугу он может оказать королю, своему господину», принц ответил: «Скажи ему, _что я делаю_».

Говорят, что слабый король, его отец, обнаружив, что двор Генриха в Сент-
Джеймсе более популярен, чем его собственный, стал проявлять некоторую ревность по этому поводу. Однажды он спросил: «Похоронит ли меня мой сын?»

Болезнь, от которой он умер, настолько озадачила его врачей, что, как я уже говорил, поползли слухи о том, что его отравили.
Бернет сообщает нам, что без малейших доказательств многие
фактически обвинили в этом преступлении виконта Рочестера.
Таким образом, было проведено вскрытие в присутствии многих врачей
и хирурги, которые под присягой заявили, что не смогли обнаружить ни малейших признаков отравления. Хоуз говорит, что умер от
злокачественной лихорадки, которая в тот год «унесла жизни множества людей всех возрастов». Бальфур называет это «злокачественной пурпурной лихорадкой».

Несколько удивительно, что король запретил всем придворным носить траур,
если только это не объясняется тем, что он не хотел омрачать недавнюю свадьбу своей дочери.
Но похороны, которые состоялись в Вестминстерском аббатстве 7 декабря, были пышными и обошлись в 2000 фунтов стерлингов по тогдашнему курсу (Хаус).

Сэр Роберт Дуглас утверждает, что после смерти принца
верный старый граф Мар вернулся домой и, став верховным лордом
Казначеем Шотландии, умер в глубокой старости в 1634 году.

Что касается знаменитого плюмажа, то, возможно, он выбрал три пера, чтобы обозначить три королевства, наследником которых он был, или потому, что три пера — это знак вождя в Шотландии.
Но какова бы ни была причина, Генри Стюарт, принц Уэльский, был первым, кто сделал этот герб символом княжества.

 В «Шотландском журнале» за 1809 год есть копия этого герба
эпитафия - возможно, написанная педантичным королем, его отцом, - которая была
высечена на его могиле в Вестминстерском аббатстве.

Многие из его писем включены в "Курьезы
литературы" Дизраэли; а его великолепные доспехи до сих пор хранятся в
Лондонском Тауэре.




 СТРАННАЯ ИСТОРИЯ
 ГЕРЦОГИНИ КИНГСТОНСКОЙ.

На двадцать пятом году правления Георга III. ни одно _дело
знаменитое_ не вызвало такого ажиотажа, как суд над этим человеком, чьё появление в Палате лордов по обвинению в тяжком преступлении надолго запомнилось в Лондоне.

Элизабет Чадли была дочерью армейского полковника,
представителя древнего девонширского рода, один из членов которого
отважно сражался при разгроме Непобедимой армады. Он умер, когда Элизабет была совсем маленькой, и забота о её образовании легла на плечи матери, у которой было не так много денег, кроме офицерской пенсии.
Вдобавок к ней она открыла модный пансион в Лондоне, куда, судя по заявлению генерального прокурора, приехала в 1740 году, когда её дочь была в
в расцвете своей красоты, «отличающаяся остроумием и другими качествами, которые делают ее весьма привлекательной, потому что она чрезвычайно мила». Георг II. в то время проживал в Лестер-хаусе, а у его сына Фредерика Луи, принца Уэльского (умершего в 1751 году), конечно же, был собственный дом в другом месте. Мисс Чадли была представлена его принцессе Августе Саксен-Готской знаменитым мистером.
Пултни, который добился для неё на восемнадцатом году жизни должности одной из фрейлин.

Обеспечив ей это высокое положение, мистер Пултни
Он старался развивать её умственные способности, советовал ей, что читать, и они часто переписывались на разные темы.
Но нам говорят, что «чрезвычайная живость её натуры» не позволяла ей многому научиться. Её обаяние привлекло к ней множество поклонников при дворе, в том числе Джона, герцога Гамильтона, который впоследствии женился на мисс Ганнинг. Действительно, они были официально помолвлены, и их свадьба должна была состояться после того, как его светлость, как и все модные мужчины того времени, совершил «большое турне».
Но во время его отсутствия возникло недоверие
Между ними завязались отношения, и в это время в доме тёти по имени Хэнмер в Лейнестоне, графство Хэмпшир, достопочтенный Джон Огастес Харви, в то время лейтенант военно-морского флота, познакомился с мисс Чадли и влюбился в неё без памяти. Чтобы поддержать его
взгляды, её тётя странным и вероломным образом ухитрилась перехватить все письма герцога Гамильтона. Его предполагаемое молчание вызвало
возмущение Элизабет; её гордость была легко уязвлена, а
ухаживания красивого и обаятельного любовника в такой критический момент были
почти наверняка добьётся успеха. Раздраженная до предела тем, что она сочла оскорбительным молчанием своего жениха, она согласилась принять руку мистера Харви, и 4 августа 1744 года они тайно обвенчались с мистером
Амусом, приходским священником, в частной часовне в
Лейнстон, примыкающий к особняку мистера Меррила; и единственной оставшейся в живых
свидетельницей _four_, когда последовал последующий судебный процесс, была старая
служанка семьи по имени Энн Крэддок.

Причина, указанная для _ частного брака_, заключалась, как заявил по этому поводу генеральный прокурор
, "в том, что обе их ситуации в
Их образ жизни делал публичный брак практически невозможным, поскольку он, с одной стороны, зависел от своих друзей в плане будущего, а она, оставаясь незамужней, получала от них главное — положение в обществе и поддержку.
Учитывая такое положение дел, они договорились пожениться тайно, без ведома и согласия своих друзей.
Вскоре после этого они приехали в Лондон и поселились на Кондуит-стрит, на Ганновер-сквер, но были очень несчастны из-за распутного поведения Харви в течение шести месяцев, пока он не вернулся на свой корабль
в Ост-Индском море под командованием сэра Джона Дэнверса.
Теперь её положение было очень болезненным и странным: мисс Чадли и фрейлина на публике, миссис Харви и жена в узком кругу!
Она по-прежнему была желанной гостьей в высших кругах, и принцесса Уэльская по-прежнему была её самой близкой подругой; но у неё было много других друзей, и мало кто из женщин в Лондоне в те дни мог похвастаться таким количеством поклонников. Слава о них дошла до Харви, который к тому времени стал капитаном.
Когда он вернулся через полтора года, то настоял на том, чтобы она жила с ним
снова; хотя ее отвращение к нему было так велико, что она решила
никогда больше не подвергать себя его жестокости.

Однако, похоже, под страхом перед
его угрозами ее убедили снова присоединиться к нему в их доме на Кондуит-стрит. В одном из сообщений
говорится, что ее заманили туда и заперли двери
чтобы обеспечить ее содержание под стражей. Результатом этого союза стал
мальчик. «Цезарь Хокинс стал профессиональным доверенным лицом в этом деле, а мисс Чадли (какой её знал мир) переехала в Челси, чтобы сменить обстановку, но вернулась в Лестер-Хаус в полном порядке
оправилась от недомогания. Младенец вскоре угас в объятиях смерти, оставив после себя лишь историю своего существования, "а его отец присоединился к своему кораблю в Средиземном море.

 В 1748 году мисс Чадли была красавицей из Танбридж-Уэллса;
она изображена на старой гравюре того периода с дородным
Джонсоном, Сиббером, жеманным красавцем Нэшем, мистером Питтом (графом Чатемом), мистером
Уистон, Ричардсон и другие — все они во всей красе
париков с меховыми полями, шпаг, туфель на высоком каблуке и пышных юбок. В письме Ричардсона к мисс Уэсткомб он называет её «
Триумфальный тост, «живой, приятный на вкус и весёлый».  «Она не шла, а летела; за ней толпились люди; она улыбалась каждому; каждый улыбался, когда слышал, что она идёт».  Она играла, проигрывала, выигрывала — и всё с одинаковым добродушием.  Но, увы!  она ушла раньше, чем собиралась, и тогда сердца парней были почти разбиты из-за новой красавицы.

Примерно в это же время после долгого пребывания за границей герцог Гамильтон, который по-прежнему страстно любил её, встретился с ней.
Она рассказала ему о заговоре Ханмера, и тогда весь заговор был раскрыт.
слишком поздно. Он снова предложил ей руку и сердце, но не знал, почему она не осмелилась принять его предложение.
В конце концов она была вынуждена запретить ему навещать её.
Таким образом, четыре года спустя он женился на мисс Ганнинг из Касл-Кута. Она также отказалась выйти замуж за герцога Аргайла (который женился на мисс Ганнинг в 1759 году, когда она овдовела) и за некоторых других. Мир моды был поражён, а её мать, которая ничего не знала о её тайном браке, не стесняясь в выражениях осуждала то, что считала её глупостью.
 Чтобы избавиться от всего этого, она покинула Англию и отправилась в Дрезден
Берлин; а её недавнее положение при нашем королевском дворе обеспечило ей внимание педантичного короля Пруссии, который вёл с ней переписку.
 По возвращении, как нам сообщают, она «вела жизнь, полную удовольствий, оживляла придворные круги и с каждым годом всё больше располагала к себе хозяйку, которой служила; задавала моду, играла в вист с лордом
Честерфилд веселился с леди Харрингтон и мисс Эш.
Так проходили дни; но с наступлением ночи приходило время для размышлений, и слишком часто распутный Харви, словно злой дух, преграждал путь той, чья
Жизнь, которую он в значительной степени разрушил. Не имея возможности претендовать на неё из-за вспыльчивого характера своего отца, графа, он, тем не менее,
раздражался, видя, как ею восхищаются и как она погружена в веселье.
Бывали моменты, когда в приступе ярости он угрожал раскрыть всю историю принцессе Уэльской. Однако в этом она, похоже, его опередила. Её королевское высочество услышала её и пожалела.
Она продолжала поддерживать подругу до самой её смерти.  Поэтому были предложены планы, как избавить её от Харви.  Один из них заключался в разводе по причине
о его аморальных привычках; но она отказалась от этой идеи, так как это повлекло бы за собой множество разоблачений; другое решение — самое неразумное — состояло в том, чтобы уничтожить доказательства их брака. Священник, преподобный мистер Амус, который проводил церемонию, и многие свидетели были уже мертвы.
 Она посетила маленькую церквушку в Лейнстоне, где регистрационная книга случайно оказалась в небрежных руках. За небольшую сумму она добилась
осмотра, как будто из любопытства, и пока смотритель был
увлечён какой-то забавной историей, она ухитрилась «вырвать»,
 как говорится в сегодняшней газете, «стереть», как говорит генеральный прокурор,
«Все напоминания о ее браке с мистером Харви».
Таким образом, в своей опрометчивости или невежестве, в порыве страсти или ненависти, полагая, что теперь она свободна,
она бросила вызов Харви, и так случилось, что примерно в это же время онОн совершенно и бесповоротно перестал заботиться о ней, не доставлял ей больше беспокойства и, как обычно, перестал посещать все рауты, ридотто и балы, где мог встретить её.

И теперь её ангел-хранитель любовью к ней наполнил сердце мужчины, которого один старый журнал назвал «образцом любезности». Это был Эвелин Пьерпойнт, герцог Кингстонский, кавалер ордена Подвязки и магистр Ордена Подвязки.
Стэгхаундс, живший к северу от Трента, собрал конный полк для борьбы с горцами в 1745 году.
Будучи генерал-лейтенантом, он нёс штандарт Святого Эдуарда на коронации Георга III в 1761 году.

В то время казалось, что очень скоро капитан Харви унаследует графский титул Бристоля, поскольку его дед умер в 1751 году, а старший брат, унаследовавший титул пэра, был не женат и вряд ли женился бы.  Как бы мисс Чадли ни была недовольна своим мужем, титул и состояние были слишком заманчивы для неё, и за очень короткое время до того, как Харви унаследовал всё это, она снова уговорила его навестить  Лейнстон, чтобы добиться восстановления записи о своём браке. Чтобы добиться этого,
она прибегла к уловкам, всем тем чарам, в которых она была искусна, и
Она тратила деньги не скупясь. Секретарь, который вёл церемонию, и не подозревал, что его каллиграфия подвергнется проверке на юридическую и критическую проницательность со стороны Палаты лордов. Он «подправил» реестр в соответствии с её пожеланиями. Из дома мистера Меррила она вернулась в Лондон, радуясь, что теперь у неё есть две благородные нити в колчане. Нам говорят: «Она, правда, добилась успеха, но это было лишь началом той самой улики, которая в сочетании с устными показаниями впоследствии привела к её осуждению и позору.  Вот она, хитрость, заманивающая обладательницу в сети, сплетённые ею самой; и нет
Неудивительно, что, когда настал час её падения, она не вызвала ни у кого сочувствия;
но после того, как она вышла замуж по собственной уловке, участие в герцогских
почётностях стало юридически невозможным.
Не зная обо всех этих тайных заговорах, герцог Кингстонский, который родился в 1705 году и был ещё в расцвете сил, стал самым пылким из её любовников; но как она могла принять его, когда над ней нависла угроза брака с Бристолем? и, любя его, она всё же надеялась умереть графиней Бристольской. Но брат Харви, второй граф, прожил дольше, чем она ожидала, и она провела свои
интрига — ведь после всех своих блестящих предложений она в конце концов вступила в интригу
— с такой осторожностью и благопристойностью, «что», как пишет об этом один автор, «хотя их близость была нравственной, она не была доказанной, несомненной».
Наконец тот, кто на самом деле был её мужем, в 1775 году стал третьим графом Бристолем; но за пять лет до этого, 8 марта 1769 года, Элизабет Чадли публично обручилась с
Герцог Кингстонский.

Лорд Бристоль, не знавший о том, что в реестр были внесены изменения, и влюбившийся в новую пассию, «гражданских»
проконсультировавшись по этому вопросу, был возбужден иск о расторжении брака;
доказательства, которые могли бы подтвердить факт брака, были утаены ". Ему не удалось
обосновать брак, чтобы он мог добиться развода; и
теперь она достигла вершины своей судьбы, (так называемой) герцогини
бросила ему вызов и несколько лет демонстрировала свои новые почести в полной безопасности
до смерти герцога от паралича в Бате, на
23 сентября 1773 года; и он был "погребен с великолепием"
подобающим его достоинству в семейном склепе в Холм-Пьерпойнт в
Ноттингемшир" (_Ann. Reg._). Сейчас это собственность графа
Манверс, ведь герцог Эвелин был последним в своём роду. Его завещание вызвало роковую бурю. Оно лишало наследства старшего племянника
и отдавало предпочтение младшему, что привело к публичному судебному преследованию герцогини, которое закончилось её изгнанием и нищетой племянника.
Казалось бы, было составлено два завещания, но подписано было только одно — то, по которому «герцог завещал доходы от своих владений своей вдове на всю её жизнь при условии, что она останется в состоянии _вдовства_».
Но поскольку это не соответствовало её дальнейшим планам,
Она тщетно пыталась вместе с мистером Филдом из Темпла добиться подписания другого договора, который был бы ей больше по душе.

 Как только хранилище в Холм-Пьерпойнте было закрыто, герцогиня отплыла в Рим, где Ганганелли, папа, который всегда уделял большое внимание англичанам, оказал ей знаки внимания и почёта. Теперь она построила великолепную яхту — в то время это было редкостью для английского дома — и, передав командование ею мистеру Хардингу, лейтенанту военно-морского флота, отправилась в плавание по Средиземному морю, не подозревая, что над ней сгущаются тучи.
Англия, и что над ней нависла Немезида в лице
старухи Энн Крэддок, или что в Консистории Лондонского
суда было выдвинуто обвинение против "Элизабет, графини
Бристольской, именующей себя герцогиней Кингстонской."

Энн Крэддок, оказавшись в затруднительном положении, обратилась за денежной помощью к мистеру Филду из Темпла, сославшись на своё бедственное положение и отсутствие герцогини, на чей кошелёк она имела законное право как свидетельница её первого брака. Как и подобает юристу, он не обратил на неё внимания, и старуха, оставшись без средств к существованию, сдалась
задача состояла в том, чтобы отомстить и погубить его. Старшему племяннику покойного герцога она предоставила всю имевшуюся у неё информацию, и он, с помощью друзей-юристов, выдвинул против герцогини обвинение в двоежёнстве. Мистер Филд посоветовал ей немедленно вернуться в Британию, чтобы её не объявили вне закона. Светские круги были поражены этим внезапным разоблачением. Если и было какое-то мошенничество или сговор, то граф Бристоль должен был согласиться на всё это!
Доказательства в пользу первого брака были полностью опровергнуты, и тогда выяснилось, что если в разрушении брака и было что-то предосудительное, то
В попытке восстановить свидетельство о браке с ним было что-то крайне алчное.
Последнее действие было доказано женщиной по имени Джудит Филипс, а рождение ребёнка — мистером Цезарем Хокинсом.

 Противники герцогини делали всё возможное, чтобы помешать её возвращению в Англию. С мистером Дженкинсом, банкиром из Рима, она заключила
договор о предоставлении ценных бумаг на ту сумму, которая ей могла понадобиться; но когда она попросила денег, чтобы вернуться домой, он стал так старательно избегать её, что в конце концов она потеряла всякое терпение, опасаясь приговора
вне закона - и поклялась, что Дженкинс действовал в интересах ее врагов;
итак, вооружившись парой пистолетов, она отправилась к нему домой.
Ей был дан обычный ответ, что его нет дома.

"Я останусь здесь на неделю, месяц ... да, на год, пока он не вернется!"
был ее решительный ответ; и, обнаружив, что она непреклонна, банкир
наконец появился, и последовала бурная беседа. Она потребовала свои
деньги. Он попытался увильнуть, но она достала пистолеты, и на этом всё закончилось. Её чеки были обналичены, и она немедленно отправилась в обратный путь через Альпы. Волнение и тревога — стыд
возможно, из-за внезапного и ужасного разоблачения, которое вот-вот должно было произойти, у неё началась лихорадка, и в боку образовался нарыв, из-за чего ей пришлось ехать в Кале в паланкине, а не в карете. Таким образом, после мучительного и утомительного путешествия, которое, как она опасалась, из-за незнания законов могло закончиться в лондонской тюрьме, она всё же решительно отправилась домой.
К ней присоединились полковник Уэст, брат Джона Эрла Делавэрского, и знаменитый граф Мэнсфилд, который с поста лорда-главнокомандующего
Джастис был возведён в ранг пэра. После её прибытия в
В Кингстон-Хаусе он развеял её опасения, и её природная жизнерадостность расцвела, когда она узнала, что у неё есть такие преданные и способные друзья.

Герцоги Анкастерский, Портлендский и Ньюкаслский, лорд Маунтстюарт и другие стали её горячими приверженцами.
С того момента, как было объявлено о появлении герцогини,
общественное волнение достигло апогея, но до суда она
внезапно обрела нового и довольно неожиданного врага в лице
Сэмюэла Фута, знаменитого актёра. Этот джентльмен был
хорошо знаком с основными моментами жизни герцогини, и некоторые из них
Более интимные подробности он узнал от мисс Пенроуз.
 Всё это он вплел в сюжет под названием «Поездка в Кале», в котором
образ герцогини был нарисован с юмором и мастерством, но
не в лучшем свете. За то, что пьесу запретили и она не смогла выйти на Хеймаркет, он был настолько подл, что рассчитывал получить от неё кругленькую сумму.
И он имел наглость, придя к ней, прочитать по её просьбе те сцены, в которых она фигурировала как «миледи Китти Крокодил». Она вскочила, пылая страстью.

 «Мистер Фут, — воскликнула она, — каким же негодяем вы меня выставляете!»

«Это не для вашей милости — это не вы», — настаивал он, но тщетно.


Между ними завязалась долгая и ожесточённая переписка (которую можно найти в «Вестминстерском журнале» за 1776 год).
За прекращение фарса Фут, по-видимому, потребовал 2000 фунтов.

Она протянула ему чек на имя Драммонда на 1600 фунтов. Для неё это было самое критическое время, и она остро чувствовала, что в этот переломный момент её жизни, когда ей предстоит предстать перед судом Верхней палаты, постановка этого фарса может её погубить. Фут настаивал на оригинальном варианте
сумма была собрана, но в конце концов он потерпел неудачу, как и заслуживал, поскольку лорд  Чемберлен не разрешил поставить «Поездку в Кале»

 Наконец неумолимо наступил день суда, и 15 апреля 1776 года она предстала перед судом присяжных в Вестминстер-Холле по обвинению в двоеженстве и уголовном преступлении.  Было зачитано постановление о её судебном разбирательстве. Судьи были в мантиях, а канцлеры — в халатах.
 Лорд-распорядитель спросил их светлости, не угодно ли им, чтобы судьи были в мантиях. Получив утвердительный ответ, судебный пристав громко объявил:

"Елизавета, герцогиня Кингстонская, выходите и спасите себя и свой
залог или лишитесь подписки о невыезде".

На этом герцогиня присутствовала в присутствии мистера Эджертона из Бриджуотеров
семья, миссис Баррингтон, вдова генерала с таким именем, доктора Дж.
Исаак Шомберг и Уоррен вошли во двор в сопровождении старшины
Пристава "Черного жезла", и ей предложили сесть. Нам сообщили, что она «была одета в чёрное платье в стиле полонез и в чёрной марлевой шляпке».
 После первого потрясения она казалась весёлой и собранной.  Пока она читала газету, которую принесли лордам, она выглядела
Она была сильно взволнована и очень чувствительна. Дело о её предполагаемых преступлениях было полностью раскрыто; были допрошены многие свидетели; судебный процесс, который взбудоражил всю страну, длился пять дней. Показания Энн Крэддок, Джудит Филипс и других были фатально убедительными.
После того как суд удалился в зал заседаний парламента, лорд Мэнсфилд спросил каждого пэра по очереди, виновен ли заключённый или нет.
Все по очереди ответили: «Виновен, клянусь честью», кроме герцога Ньюкасла, который добавил:
«_по ошибке_, но не намеренно».

Когда ей было объявлено об этом, она заявила, что "пользуется преимуществами звания
пэра, применимого к статуту". Затем она была уволена после
уплаты ее гонораров; но, узнав, что, будучи графиней Бристольской,
прокуроры готовили судебный приказ о _ne exeat regno_, чтобы помешать ей
покидая Англию и чтобы лишить ее собственности, она решила
дать им "ускользнуть". Она приказала разъезжать в своем экипаже по
общественным улицам и пригласила избранную компанию отобедать в
Кингстоне; и пока они собирались, она путешествовала по всем
Она поспешила в Дувр, где её встретил Хардинг, капитан её яхты, и на открытой лодке благополучно доставил в Кале.

Так началась её жизнь, полная бесцельных скитаний. Она отправилась в Рим,
где обнаружила, что дворец, который она там арендовала и в котором оставила много имущества, был разграблен ворами в её отсутствие;
в то время как дома предпринимались все возможные усилия, чтобы оспорить завещание герцога Кингстона.  На красивом судне, построенном на её собственные средства,
в котором «были гостиная, столовая и другие удобства»,
она взяла на борт нескольких покойных
Самые ценные картины герцога в качестве подарка для российской императрицы.
Она отплыла в Санкт-Петербург, где новость о том, что английская леди «борется со штормами на Балтике», вызвала немалый интерес.
Ей выделили красивый особняк. Императрица относилась к ней с большим почтением, но нашему послу приходилось держаться от неё на расстоянии. Она купила поместье недалеко от Санкт-Петербурга.
Она купила остров за 12 000 фунтов стерлингов и назвала его Чадли, а затем построила там винокурню для производства бренди! Оставив за главного управляющего англичанина, она снова вернулась в Кале в сопровождении русского
полковник с женой и детьми. Первый, по словам старика
_Эдинбургский журнал_, _по пути_ «попрощался с герцогиней по-французски,
одолжив у неё одни часы, просто чтобы не заблудиться во времени, и взял пару колец,
блеск которых будет напоминать ему о прелестях их настоящей владелицы».
Отправившись в Париж, она купила дом на Монмартре с большим участком земли,
откуда отправляла на рынок много дичи; поэтому в Лондоне говорили, что она стала
Русский винокур и французский торговец кроликами. В последнем случае
у неё возник юридический спор.

 В августе следующего года, когда она была за ужином, ей сообщили, что в отношении её французской собственности было вынесено решение не в её пользу. Она сильно разволновалась, и у неё лопнул внутренний кровеносный сосуд. Казалось, она пошла на поправку, но через несколько дней, 26-го числа, когда она собиралась встать с постели, она пожаловалась на слабость, ей дали лекарство, и её уложили на кушетку.

«Я полежу здесь, — сказала она. — Я могу поспать, а после сна я буду в полном порядке».

Она постепенно погрузилась в глубокий сон и больше не просыпалась.





История гусара эпохи Регентства.

Сэр Бернард Бёрк, записывая имя _последнего_ баронета из
старинного рода Крейги в Эйршире — рода, из которого происходил
шотландский патриот сэр Томас Уоллес, — говорит, что тот женился на
дочери Агнью Лохриана, «от которой у него был один сын, капитан
гвардии, который умер раньше него».
Это всё, что сэр Бернард сообщает об одной из самых
необычных, растраченных впустую, жалких и бесцельных жизней, которые когда-либо
существовал; ибо этот капитан Уильям Уоллес (который никогда не служил в
королевских войсках) в начале своей карьеры оказался втянут — через
знаменитую миссис Мэри Энн Кларк — в дела высокопоставленных лиц при дворе и в дела конной гвардии, что самым странным и роковым образом обернулось против него самого; но трудно сказать, был ли он в будущем виновен или заблуждался, или же стал жертвой самого невероятного заговора. В любом случае, наш посол в Париже сэр Чарльз Стюарт, описывая свои
дела в 1819 году, утверждает, что «он считает себя жертвой
совершенно необоснованного и беспрецедентного преследования.»

В начале нынешнего века одна респектабельная фирма в Стейшнс-Корт опубликовала том его мемуаров, который сейчас не издается или давно распродан по веским причинам.
В основном эта статья основана на нем, а его утверждения подкреплены конструктивными доказательствами из других источников.

Этот наследник старинного и благородного рода, родившийся в 1788 году, начал свою военную карьеру в 1802 году, когда вступил в армию в Индии и участвовал в большинстве операций той войны, которую так успешно вёл Веллингтон (тогда ещё генерал Уэлсли) против маратхов, а когда
мы одержали столь славную победу на равнинах Ассайе; и за это время молодой Уоллес, казалось, завоевал любовь своих сослуживцев и уважение начальства. Когда власть Сциндии была сломлена и война закончилась, он вернулся домой, чтобы поправить здоровье, которое было серьёзно подорвано службой в Индии. На восемнадцатом году жизни он взял отпуск
Лондон, в то время, когда «Его Королевское Высочество принц-регент» был источником множества сплетен, а павильон в Брайтоне был центром
в эпоху роскоши и распутства; когда мрачная Олд-Бонд-стрит всё ещё была
модным местом для встреч, хотя ей и составляли конкуренцию Нью-Бонд-стрит и Пикадилли; когда лейб-гвардейцы всё ещё носили шляпы Kevenh;ller, а линейные войска радовались своим косичкам и бриджам, испачканным сажей от трубки.

Привыкший к восточному великолепию и изобилию, незнакомый с весёлым миром, в котором он оказался, от природы пылкий и импульсивный, а также единственный сын, слишком щедро наделённый средствами, молодой Уоллес на какое-то время с головой окунулся в череду безумств, в разгар которых его назначили в 15-й гусарский полк, которым тогда командовал
Герцог Камберлендский, известный как один из самых дорогих
полковников на службе. Вскоре после этого он обручился с одной из
самых богатых наследниц Англии, и в этот период, полный радужных
ожиданий, с присущей ему живостью и по примеру своих состоятельных
и безрассудных товарищей, он пустился во все тяжкие, обзаведясь
бесполезным количеством лошадей, карет и собак.

Напрасно его отец, старый баронет, пытался его отговорить.
Любовь к приключениям и пылкий нрав привели его к многочисленным
_любовные интриги_ и частые дуэли, ведь в каждом полку и в каждом кругу были свои «испытатели и проверяющие» храбрости молодых людей;
но публичная порка маркиза Х---- в Гайд-парке и избиение джентльмена в Круглом зале Оперного театра, а также несколько подобных выходок нажили ему немало врагов. Эта бурная карьера
привела к тому, что его брак распался, и, поскольку он рассчитывал на него как на способ расплатиться с долгами, которые он наделал, будучи в духе Тимона, целая фаланга кредиторов ополчилась против него.

В свою защиту он утверждает, что его полковник, герцог Камберлендский, присвоил себе право вмешиваться в его личные дела.
 Возможно, королевский герцог просто давал ему дельный совет;
 но поскольку он больше не мог оставаться в 15-м гусарском полку, он попросил разрешения перейти во 2-й лейб-гвардейский полк вместе с мистером
Баррингтон; но герцог возражал против внешности последнего.
С другой стороны, если верить портрету капитана Уоллеса,
выгравированному У. Вулнотом в 1821 году, тот был красивым
молодым человеком с правильными чертами лица, задумчивым взглядом и
У него были хорошо очерченные губы и подбородок, небольшие усы и очень короткая для эпохи Регентства стрижка.

Затем он обратился к герцогу за разрешением перейти в 10-й гусарский полк, но принц, оскорблённый его намерением покинуть свой полк, отдал ему приказ вернуться в 15-й гусарский полк, тем самым произвольно отменив отпуск по болезни, который он получил от главнокомандующего. Посчитав приказ полковника незаконным, он не спешил его выполнять и в итоге оказался _вытесненным_ как раз в тот момент, когда был ранен на дуэли с капитаном Россом.

Как только он пришел в себя, он изложил дело перед добрым герцогом
Йоркским, благодаря влиянию этого прекрасного старого солдата графа
Кэткарта, и был восстановлен в звании и жалованье; но благодаря тому, что его направили в
17-й легкий драгунский полк, затем под командованием для Индии, климат которой
с которым он не осмеливался столкнуться снова из-за своего подорванного здоровья, он
подал заявление в любой кавалерийский корпус на полуострове, где в то время находился Мур
боролся с Сультом, но мемориалы были напрасны, и на этом этапе
его злая звезда представила его... миссис Мэри Энн Кларк.

Эта дама настолько прониклась доверием к молодому драгуну, что
безрассудно доверила ему весьма примечательную переписку, которая
в былые времена велась между ней, герцогом Йоркским, и полковником
МакМахоном, и теперь должна была сослужить ей огромную службу в тех мерах, которые она собиралась предпринять против первого.

Уоллес был настолько опрометчив, что хвастался тем, что владеет этими грозными
письма; вскоре до власть имущих дошли слухи о поразительном факте,
и были предприняты самые решительные усилия, чтобы заставить их сдаться.
 Таким образом, он навлек на себя гнев тех, чьей благосклонности добивался
в то самое время он обращался с просьбой, и ему было выгодно, чтобы его
уговорили. Примерно в это же время он обедал, по его словам, с
герцогом Сассекским и другими офицерами в Неаполитанском клубе, где он
выпивал, как и все мужчины в те дни, и, потеряв всякую осторожность,
позволил одному из тех, кто провожал его домой, уничтожить те письма, от огласки которых так много зависело. Этим человеком, утверждает он, был Чарльз, виконт Фолкленд, погибший на дуэли в 1809 году.
Уоллес бросил их в огонь. Вся заслуга в их уничтожении принадлежит
Это было приписано виконту, и с того часа все его мольбы оказались тщетными.
Единственным ответом, который он получил от конной гвардии, был
безапелляционный приказ присоединиться к своему полку.

Он снова писал о своём здоровье в Индии и о травмах, которые получил, когда его лошадь упала на него во время вздымания на дыбы. Травмы были настолько серьёзными, что его отнесли в ближайший дом, принадлежавший герцогине Роксбургской. Он снова писал о своих заслугах в войне с маратхами и прилагал медицинские заключения от докторов Бейли и Хевисайда. Мы можем судить о содержании этой переписки только по его словам.
Однако в конце концов его имя появилось в «Газетт» как имя человека, _отказавшегося_ от комиссии Его Величества.

 «Я не могу приписать такое беспрецедентное обращение, —
 писал он, — Его Королевскому Высочеству главнокомандующему, чью общеизвестную щедрость и доброту по отношению к армии в целом я сам неоднократно ощущал на себе; но я могу приписать его ложному и злонамеренному представлению о самой сделке».

Казалось, что все надежды на Конную гвардию рухнули, но в пылу своего темперамента молодой Уоллес загорелся романтической идеей.
Он вернул себе офицерское звание, покинув больничную койку и присоединившись к нашей армии на Пиренейском полуострове в качестве добровольца-кавалериста. Но его злой гений опередил его, и из-за злобы некоторых людей, которых он никогда не знал, его план был почти сорван по прибытии в Португалию.
Его появление в рядах армии без каких-либо знаков отличия офицера
сделало его предметом многочисленных и не всегда дружеских
разговоров. Так, за обеденным столом сэра Чарльза Стюарта,
тогдашнего нашего посла в Лиссабоне, он вступил в перепалку с
капитаном Фенвиком и полковником Макинноном. Первый утверждал, что видел его
Первый утверждал, что он вёл себя неподобающим образом в Плимуте, а второй — что он не сдержал некоторых своих обещаний. Этим офицерам он отправил вызовы через достопочтенного Дадли Карлтона (который умер в 1820 году) и получил извинения за эти утверждения, но предубеждение против него в сознании сэра Артура Уэлсли осталось.

Будучи добровольцем, он рисковал всем, подвергаясь лишениям и опасностям.
Его храбрость в составе передового отряда на рубежах Торрес-Ведрас
привлекла внимание, а возможно, и вызвала жалость у генерала сэра Уильяма Эрскина,
который вывел его из строя и временно отстранил от службы
рядом с ним. При каждом удобном случае, будь то разведка, поиск провианта или преследование врага, его особое положение вынуждало его быть на виду.
Но ночные дозоры без укрытия от холода и дождя вернули ему его «индейскую лихорадку», и некогда весёлый гусар оказался на грани смерти. Возвращение домой было необходимо, и он отправился в путь.
Он снабдил себя такими рекомендациями, которые, как он надеялся, помогут ему восстановить в должности, которую он так ценил, и получил личные поручения от сэра Уильяма Эрскина.
Он вернулся в Лондон, где, пока его
Когда его имя было внесено в список кавалергардского полка для повторного назначения (как показывают архивы, 17 декабря 1814 года), на него обрушилось множество кредиторов, чьи атаки были хуже, чем у французов.
Чтобы избежать этого, он уехал в Шотландию.

После периода уныния, разочарования и бесполезных сожалений он
пришел к компромиссу со своими кредиторами, но вернулся в город только для того, чтобы снова попасть в передрягу.
На какое-то время он стал жертвой и рабом одной из знаменитых и очаровательных, красивых и экстравагантных представительниц _полусвета_, имя которой бесполезно упоминать, но которая
недавно приехал в столицу после того, как покорил Брайтон.
Отправившись навестить своего отца, сэра Томаса Уоллеса, который, после того, как
долго в плену во Франции, был освобожден по договору
Париж, в своей ярости и обиды, ярмарка, на кого он
расточал все, сбежала с одним из его друзей; но таких было
слабость его характера, что через некоторое время после, отправляясь в масках
мяч у номера Аргайл, в сопровождении полковника Брауна, капитан Мур
лейб-гвардии, и двумя другими офицерами, дама рядом с ним", либо
обморок, или пострадавших в обморок, а упал в объятия
«Она сняла маску, и во всей своей чудесной красоте он увидел женщину, которую любил и потерял!» Его охватила жалость; он был настолько глуп, что отнёс её к карете, которая доставила её и его друзей к её дому № 3 на Кроуфорд-стрит, где последовала безумная ночь с шампанским и азартными играми, и Уоллес проиграл огромную сумму. За этим последовали другие азартные игры, в которых участвовали гвардейцы и многие из тех военных бездельников, которых мирные жители изгнали из города. В одной из таких игр мистер Брэдберн проиграл так много
что он застрелился, а в абзаце в «Дэй» было объявлено, что он
был «выманен (на азартную игру) капитаном У---- и мистером А.» и в результате покончил с собой. Против редактора были приняты меры, но слишком поздно: история распространилась с тысячей дополнений. Уоллес, безусловно, владел векселями Брэдберна на сумму
2200 фунтов стерлингов, которые он честно выиграл, когда Брэдберн попытался выиграть _его_ деньги. Однако, получив вексель на эту сумму от Хоара и Ко., он бросил его в огонь. Но его опрометчивая карьера в
В Лондоне у него появилось столько врагов, что общество стало относиться к нему холодно, и он покинул город в сопровождении друга по имени Эндрюс. «Мы
решили отправиться в ближайший портовый город, — пишет он, — и
там дождаться благоприятного момента, когда, как было условлено,
наши друзья должны были отозвать нас, чтобы мы могли ответить на
обвинения и разоблачить махинации наших обвинителей. С этой
целью мы отправились в Кале».

Но друзья не смогли его вспомнить, потому что теперь началась самая невероятная часть его злоключений и приключений.

7 марта 1816 года они остановились в отеле «Бурбон» на улице Рю-де-ла-Пэ в Париже, ожидая новостей из Лондона. Затем метрдотель, месье де Марсель, убедил его переехать в отель «Валуа», который он держал на улице Ришелье, пообещав более качественное обслуживание и условия проживания. «В поведении этого парня было какое-то рвение — навязчивость, не знающая границ, — и это вызвало у меня подозрения, что у него есть какой-то скрытый мотив, — говорит Уоллес. — Я холодно отклонил его предложение, но это его не обескуражило. Он приходил почти каждый день, осаждал меня просьбами и стойко переносил отказы».
Терпение, которое удивило бы кого угодно, кроме француза».
В конце концов 19 марта друзья переехали в другой отель.
Вскоре у Уоллеса появились основания подозревать, что его
письменный стол был открыт, а бумаги изучены Марселем и
какими-то подозрительными на вид мужчинами, которых он однажды
застал в своих комнатах. Но к тому времени они были частично в
1040 франков в его долгу. За это он выставил счета своей матери и
лорду Уоллскорту, а затем уехал в Мадрид с графом де Гадесом;
Тем временем Уоллес, убедившись, что дурное впечатление, которое он произвёл в Лондоне,
исчезло, отправился в Англию через Брюссель, где его
хорошо приняли многочисленные английские туристы, для которых континент
теперь был открыт. К сожалению, друг уговорил его вернуться в Париж,
где он не раз встречал своего бывшего хозяина Марселя, который всегда
приветствовал его с явным уважением. Затем он отправился в Булонь, и однажды
вечером, когда он ужинал с друзьями в отеле
Шарпантье, группа жандармов ворвалась в комнату и грубо
арестовали его по просьбе Марселя за долг в 4000 франков.
Он был проведен в тюрьму, где, решив сопротивляться этим гнусным
попытка вымогательства денег, он нанял мм. Lessis и Деланд, в
адвокат и адвокат, чтобы его защищать перед _Tribunal-де-премьера
Судебная инстанция Civile_, которая - поскольку Марсель не смог доказать свой иск - установила
Уоллеса освободили и присудили ему компенсацию за оскорбление, мотив которого казался всем необъяснимым.

 Размышления показали, что у Марселя был какой-то тайный стимул и что он был наёмным агентом могущественных врагов из другого места.  Этот Марсель
Он был печально известен во времена Террора и избежал смерти только благодаря тому, что его друга по имени _Мартель_ казнили вместо него.  Он стал членом тайной полиции и своими доносами долгое время «поддерживал гильотину на юге Франции в постоянном движении, а Бордо — в вечном трауре».
Таким был агент врагов Уоллеса, который утверждает, что, когда
Уоллес покидал долговую тюрьму в соответствии с приговором суда,
к его ярости и изумлению, он был арестован _консьержем_ по обвинению в _грабеже_ и доставлен в
«Бригада каторжников» под вооружённой охраной направляется в Париж — повсюду, как и подобает англичанину, их дразнят и оскорбляют, ведь Ватерлоо ещё свежо в памяти каждого француза. Однако ему предоставили кабриолет, на котором он
добрался до тюрьмы Ла-Форс после того, как с ним дерзко обошёлся
королевский прокурор и холодно ответил наш посол. После этого
его дух был бы сломлен, если бы не доброта молодой бельгийки, к
которой он привязался и которая последовала за ним из Брюсселя. Вскоре он лишился этого влияния.
его бросили в камеру с девятью _галерниками_, которые украли у него деньги, переданные ему адвокатом Десландом для оплаты «права на вход».
Его камердинеру запретили к нему приходить, а все его письма перехватывали. Затем, окружённый засовами и решётками,
пылью и грязью прошедших лет, среди таких головорезов, каких может породить только Франция,
он оставался в мучительном недоумении, пока его не обвинили в краже из отеля «Валуа» трёх полотенец и щётки для обуви, принадлежавших господину Марселю, за полтора года до этого.
Дело рассматривалось во _Дворце правосудия_, где Марсель выступал в
двойной роли — прокурора и свидетеля. И хотя «все с нетерпением
ждали обвинения, которое отправило бы англичанина на галеры», ему
так и не удалось его доказать, и Уоллеса снова отпустили на свободу.

Кипя от ярости, он поспешил на улицу, намереваясь потребовать
расправы над нашим послом, сэром Чарльзом Стюартом, когда его схватила
вооружённая группа и избила так жестоко, что он был бы убит,
если бы не вмешательство ирландского солдата.
Французская служба. Затем его отвезли обратно в Ла-Форс, где он был брошен в камеру по новому обвинению — в подделке документов! Через несколько дней ему выкрутили пальцы и под конвоем привели к месье Меслену, _судье по уголовным делам_, для допроса; ему отказали в услугах переводчика, и присутствовать при допросе разрешили только _секретарю_, близкому другу Марселя.

Ему сказали, что его зовут Филипп, а не Уильям; что он русский, а не шотландец, и что _судья_ намекал на множество загадочных
событий, о которых Уильям ничего не знал. Его объявили
неисправим. «_Жандармы, отведите его в Ла Форс!_» — таков был приказ, и его отвели обратно в тюрьму. В конце концов его приказали освободить, когда его адвокат, шевалье Дюплесси, через Поццо ди Борго, российского посла, узнал, что его арестовали по ошибке, приняв за другого человека, подделавшего вексель на имя его превосходительства. Когда Уоллес обратился к месье Меслену с просьбой о какой-то
компенсации за всё, что ему пришлось пережить, чиновник лишь рассмеялся и снова отправил его в Ла-Форс, сказав, что против него выдвинуто новое, более серьёзное обвинение! Это было обвинение в мошенничестве. Он
был брошен в ужасную _Батимент-неф_, где его страдания, как и ужасные сцены, свидетелем которых он стал, не поддаются описанию.
 Обвинение было выдвинуто по настоянию неизбежного и неумолимого
Марселя! Он основывался на старом долговом требовании. Дюплесси отнёсся к судебному преследованию как к чему-то несущественному, но Марсель добился вынесения решения против него в порядке заочного производства, и Дюплесси предстал перед судом первой инстанции по обвинению в том, что он получил кредит от Марселя по векселю, выписанному на имя лорда Уоллеса. Вексель, выписанный мистером Эндрюсом на имя лорда
_Wallscourt_, и на котором имя Уоллеса не фигурировало "ни
в качестве инициатора, ни акцептанта, ни индоссанта", было приведено в качестве доказательства против
него. Обвинение опровергнуто. Даже королевская прокуратура
горячо поддержала его. Он был оправдан и покинул суд вне себя от радости.

Когда он вышел, его снова арестовали на основании судебного решения
, полученного Марселем за неисполнение, и бросили в тюрьму Ste. Пелажи,
Королевская скамья в Париже, где его заточили в такой ужасной тюрьме, что он мечтал вернуться в Ла-Форс. Теперь он был
Он был почти убит горем; но, поскольку негодяй, который его преследовал, не смог его опорочить, 27 января 1818 года его освободили.
Но у ворот его снова арестовали по приказу графа д’Англя, префекта полиции, на основании _частного письма_, и заключили «_au secret!_»
Теперь ни один человек не мог к нему попасть, и все связи с внешним миром были прерваны. Его положение стало невыносимым.
«Я почувствовал, — говорит он, — всю разницу между
страданиями, в которых есть надежда, и страданиями, в которых её нет».
Без повода его пленению не было бы конца.
казалось.

Но 28 января 1818 года _консьерж_ внезапно объявил, что
его приказано освободить, и добавил, что господин Марсель
прибыл с отрядом жандармов. Он умолял разрешения остаться до заката; но
агент тайной полиции, увидев, что он не выходит,
вошёл в дом и вытащил его оттуда; и по набережным и мостам
двенадцать вооружённых мужчин тащили его, а за ними следовала огромная толпа, не испытывавшая к нему жалости.
Ему засунули в рот платок, а затем отвезли в Сент-
Пелажи по трём обвинениям в убийстве — за убийство британца
Генерал в Валансьене и два банкира в Париже!

 Из-за этих возмутительных обвинений он томился в тюрьме ещё полтора года, пока его не начала одолевать чахотка, и он не утратил ни силы духа, ни желания жить. Хотя никаких попыток обосновать эти обвинения предпринято не было, _Суд первой инстанции_ подтвердил право Марселя пожизненно содержать его в качестве должника в тюрьме Сент.
Пелажи. К счастью, примерно в это же время его обнаружил старый друг-англичанин, который с помощью щедрых взяток уговорил этого выдающегося негодяя (который думал, что его жертва умирает) подписать документ.
Он отказался от всех претензий, если Уоллес откажется от всех прав на встречное обвинение. Он также добавил, что готов поселиться в _его доме_!

 6 октября, измождённый, потрёпанный, без гроша в кармане и во всех отношениях обездоленный, он покинул Сент- Пелажи и был доставлен в скромное жилище своего верного камердинера в предместье Сен-Марсо, где находился на грани смерти. Как часто в одиночестве своих многочисленных тюрем этот
сын роскоши, эта модная бабочка, который, хоть и был храбр в бою,
дома превращался в бездельника с Бонд-стрит, чувствовал себя
Он с горечью осознал, что его жизнь уже сложилась, хотя молодость была ещё так далека, а иллюзии, надежды и энтузиазм юности ушли навсегда.

 Под присмотром своего старого слуги он постепенно восстановил силы и, получив нежное письмо от отца, в котором тот убеждал его, что воздух родной страны полностью восстановит его здоровье, с радостью покинул Париж и его ненавистную полицию.

Но, похоже, он так и не оправился от потрясения, вызванного всеми этими обвинениями, и преждевременно ушёл в мир иной, оставив старого сэра
Томас Уоллес был последним в своём роду и не имел наследника, который мог бы унаследовать титул баронета, присвоенный ему в 1669 году.




СТРАННАЯ ИСТОРИЯ О БРЮГЕ.

Шесть месяцев назад, когда я был в Брюгге, этом «причудливом старинном городе искусства и песен», как его называет Лонгфелло, — городе, не изменившемся со времён древней Фландрии, — я узнал о следующих событиях.
Я случайно оказался на допросе главного участника этих событий перед одним из двух бургомистров, управляющих городом.

Мы с другом из Бельгии сидели в окне клуба, выходящего на просторную площадь Гранде
Площадь (над которой возвышается чудесная колокольня, откуда можно
увидеть границы Голландии, как на карте, и откуда,
как говорят, в ясный день можно разглядеть устье Темзы), когда
полицейский эскорт с обнажёнными саблями вёл заключённого
к Дворцу правосудия. Это был молодой человек из высшего общества, по-видимому, очень бледный, печальный и подавленный, очень красивый, с изящной осанкой и совсем не похожий на преступника.
 Однако его руки были скованы кандалами, а вокруг него с грохотом носилась толпа рабочих и детей в деревянных башмаках.

Когда распространился слух о том, что только что произошло ужасное убийство, мы последовали за эскортом в великолепный старинный зал в этом здании, которое когда-то называлось Дворцом франков Брюгге и в котором находится камин, занимающий всю стену, с гигантскими резными деревянными статуями и мраморными барельефами, изображающими целомудренную историю Сусанны и старцев, как читатель может узнать из книги Джона Мюррея.

Из того, что выяснилось при допросе заключённого, и из того, что я прочитал в нескольких последующих выпусках местной газеты
В книге под названием «La Patrie» я почерпнул суть следующей истории,
которая в некоторых своих аспектах напоминает случай с восточной
метэмпсихозой, упомянутый в «Spectator», — переселение души из одного
тела в другое, включая влияние месмерических, кристаллических и
магнитных сил, хотя я и не претендую на знание учёного и таинственного
жаргона, связанного с этими вопросами. Но многое из того, что я
услышал в тот день во Дворце правосудия,

Примерно в миле по ровной дороге за красивыми круглыми башнями
У бойницы и укреплений Порт-Сент-Круа, одного из сохранившихся барьеров старых фортификационных сооружений, на небольшом расстоянии от дороги стоит причудливый старинный фламандский дом, построенный из красного кирпича и почти скрытый среди каштанов и яблонь.
Если верить «Хроникам Фландрии», когда-то это был охотничий домик Карла Смелого, а рядом с ним Мария Бургундская упала с лошади, что привело к её гибели. Как бы то ни было, это дом с множеством остроконечных фронтонов, необычными выступами и балками из дуба с причудливой резьбой. В нём жил его племянник.
Хендрик и старая экономка жили у доктора Ван Гансендонка, которого называли
Доктором не из-за его профессии, а из-за его образованности, так как он
славился тем, что понимал все языки, живые и мёртвые, и был
мастером во всех науках, как человеческих, так и божественных.
Простодушные и религиозные жители Брюгге считали его в некотором
отношении настоящим чудом.

Некоторые считали его опасным соперником в борьбе за власть,
особенно духовенство, которое с некоторым
отвращением запахивало свои чёрные плащи, когда «
доктор проходил мимо них по шоссе или по узким грунтовым улочкам,
поскольку было известно, что он никогда не переступал порог церкви
и не снимал шляпу ни перед ними, ни перед многочисленными
Мадоннами, которые украшают каждый угол улицы и многие дверные проёмы
в Брюгге.

У герра доктора, которому уже перевалило за шестьдесят, в некоторых отношениях была весьма дурная репутация.
Сто пятьдесят лет назад или около того он мог бы закончить свои исследования в огне горящих бочек на
Гранд-Плас в качестве колдуна, но в наш век пара и телеграфа
Его считали просто учёным-эксцентриком, увлекающимся месмеризмом, ясновидением, одическим светом и вторым зрением. Но эти оккультные тайны, которые осуждает церковь, он, похоже, довёл до абсурда, что кажется странным в наши дни, когда всё сводится к сухим фактам и практическому здравому смыслу.

Высокий лысый лоб, голова, обрамлённая чёлкой серебристых волос, проницательные и быстрые, как у гремучей змеи, глаза — казалось, они сверкали сквозь очки в золотой оправе.
Лицо господина Ван Ганзендонка было настолько примечательным, что те, кто его видел, никогда не могли забыть.
Его странное выражение интеллектуальной силы, в котором сквозило что-то безумное, не могло не впечатлять, но посетителей у него было мало.
 Большую часть времени он проводил в своей библиотеке, а поскольку он был богат и владел не одной из тех гигантских мельниц, паруса которых затмевают поросшие травой крепостные валы, он мог позволить себе жить так, как ему хотелось, и выбрал уединение. Казалось, у него был только один любимец — Хендрик, сын брата-сироты, которого он усыновил, дал ему образование и который должен был стать его наследником.

Хендрику было уже двадцать лет, он был очень красив, но...
мечтательные голубые глаза, выражение которых было таким, что его нелегко было забыть; однако юноша был поэтичен и полон энтузиазма.
Он совсем недавно вернулся в Брюгге после учёбы и посещения лекций по науке, литературе и искусству в библиотеке Музея в Брюсселе.

Мрачный старый студент приветствовал возвращение младшего с
нескрываемым удовольствием, и в Брюгге был по крайней мере ещё один человек, который сделал это с радостью.


Это была Ленора, дочь мадам Ван Эйк, вдовы.
Он жил в одном из тех причудливых старинных домов на набережной Эспаньоль.
Он был помолвлен с ней, и только денежные планы его дяди
могли помешать их свадьбе, несмотря на юный возраст Хендрика.

Брюгге, согласно старинному монашескому стишку, всегда славился своими красавицами.
Но Ленора Ван Эйк, яркая блондинка восемнадцати лет, была не просто красавицей — она была очаровательна.
У неё была та чудесная румяная кожа, которая так характерна для бельгийцев, светлые, смеющиеся карие глаза, полные веселья, а все её манеры и выражения лица были пикантными и привлекательными.

Она была одной из шести девушек, которые в последний день праздника Тела и Крови Христовых были одеты в белое и надели вуали.
Их выбрали для того, чтобы нести позолоченную Мадонну по улицам перед епископом. Ленора провела с семьёй несколько недель в Бланкенбурге — маленьком Брайтоне в Брюгуа.
Хендрик вернулся в дом своего дяди.
Когда они снова встретились в их любимом месте для свиданий — на длинной аллее величественных тополей у канала возле Порт-Сент-Круа, — она сразу заметила странную и болезненную перемену в его поведении.
манеры и взгляд её возлюбленного. Казалось, что вялость пронизывает каждое его движение; его лицо побледнело, взгляд стал ещё более мечтательным, чем обычно, и он был необычайно молчалив и рассеян.

 Почему так? — спрашивала себя Ленора, наблюдая за ним с той остротой взгляда и тревогой в сердце, которые рождаются из любви и нежности, ведь в некогда счастливом Хендрике теперь было что-то загадочное, что приводило её в глубокое замешательство. Изменилась ли его любовь к ней?
 Его глаза, хоть и печальные, как всегда, выражали любовь, когда встречались с её глазами, но даже его улыбка была печальной — очень печальной!

Снова и снова она самым убедительным образом умоляла Хендрика
раскрыть ей любую тайну, которая тяготила его душу, но тщетно.
 Почему, спрашивала она, он, которого она оставила таким жизнерадостным и счастливым, теперь стал таким угрюмым? И почему иногда он, казалось, чувствовал себя обязанным внезапно и поспешно покинуть её, не сказав ни слова в
оправдание, не извинившись и не объяснив причину своего ухода? Она тщетно умоляла его; Хендрик мог лишь отвернуться или прикрыть глаза рукой, как
словно чтобы отгородиться от болезненных видений или избавиться от тревожных мыслей.

Он не смел сказать ей ... чтобы она не должна считать его сумасшедшим, и так сокращения
от него ... что его дядя, господин Ван Gansendonck, было,
mesmerically, приобрела таинственное и страшное влияние на него,
и что только сила воли, он мог призвать его к себе
присутствие во все времена, везде, где он может быть, или с кем он
был занят-даже сама с собой; и что он, Хендрик, оказался
совершенно бессильным и неспособным добиться его освобождения из
телесного и психического рабства, при которых он корчился!

Он не осмелился рассказать ей обо всём этом, а также о том, что герр Ван
Гансендонк обладал способностью усыплять его, уложив на стул в своей библиотеке, а затем вызывать его дух (по крайней мере, так утверждали в Дворце правосудия), чтобы тот отделился от тела и в течение нескольких минут совершал далёкие путешествия по воздуху на тысячи миль.
Или же, усыпив таким образом герра, Гансендонк мог, возбудив его орган идеальности, получить любую информацию по странным и заумным вопросам.

Он стал беспомощным и измотанным гипнотическим медиумом
Иногда он думал, что мог бы довериться ей, но даже в этом его подводило мужество, потому что его одолевали другие, более пугающие мысли.
Поэтому он не решался сказать девушке, которая так сильно его любила, что, когда его духовная сущность отправляется в далёкие края, Господь той же силой позволяет другим духам вселяться в его тело и использовать его части для своих целей. Утверждалось, что ужас от этой мысли делал жизнь юноши невыносимой,
потому что, очнувшись от этих странных и непроизвольных трансов, он
Иногда на его теле обнаруживались порезы и синяки, о которых он не помнил.
Иногда у него пропадал кошелёк, а на его месте появлялись чужие деньги и письма от людей, о существовании которых он ничего не знал.

Всё это было сделано тем, чью силу он не мог ни отразить, ни бросить ей вызов.
И теперь он испытывал естественный страх, что, если его тело будет
повинуется приказам этих духовных захватчиков, он может оказаться
в ужасном затруднительном положении — совершить ужасное преступление.
Другой может даже занять его место и встретиться с Ленорой!

Однажды вечером, когда они сидели на поросшем травой валу, возвышавшемся над большим каналом, девушка попыталась расшевелить или успокоить его, с большой нежностью исполнив одну из фламандских песен Яна ван Бера. Но музыка её голоса и поэзия автора «Zeik Jongeling» не нашли отклика в душе Хендрика. Когда она замолчала,

- Ты снилась мне прошлой ночью, дорогая Ленора, - сказал молодой человек,
глядя на нее с невыразимой нежностью. - Но такие сны так
дразнящий, даже больше, чем сны, которые снятся днем.

- Теперь вся твоя жизнь кажется мне туманным сном, Хендрик, - сказала Ленора.
несколько раздраженно.

«Прости меня, дорогая, ты не понимаешь, о чём говоришь. Мой разум, я признаю, — это хаос, полный странных страхов, недоумения и смятения; бывают моменты, когда я боюсь за свой рассудок», — добавил он в отчаянии, проведя рукой по лбу и отведя взгляд.

 «Дорогой Хендрик, умоляю тебя, не говори так».

«Я должен... кому мне довериться, как не тебе? И всё же я не смею...
не смею!»
После паузы он заговорил снова, но смотрел не на неё, а на спокойную, глубокую воду сияющего канала.

"Вот что я тебе скажу, Ленора. Вчера мой дядя отправил меня на
Он отправился по какому-то делу в дом адвоката, отца Бааса, недалеко от Бегинажа, в доме, где я никогда раньше не бывал. Меня проводили в комнату, где я должен был ждать. Оглядевшись, я, к своему изумлению, узнал каждый предмет в комнате — и саму комнату, — потолок, печь, окна и картины, особенно одну работу Ганса Хемлинга. Всё было мне знакомо, и мне казалось, что я узнаю каждый предмет. «Я никогда здесь раньше не был, — подумал я. — И всё же я, должно быть, бывал здесь — но когда?
Если так, то за этой картиной есть маленькое окошко, которое открывается на
в саду Бегинажа. Я перевернул картину, и о чудо! там было то самое маленькое окошко; я увидел через него сад со всеми его вишнёвыми деревьями и двух или трёх бегинок, порхавших вокруг. О,
Ленора, действительно существует некая сила, стоящая над материей, которая доказывает, что душа независима от тела!

 «Должно быть, это был сон».

 «Это был не сон», — мрачно ответил Хендрик.

 «Но как ты объяснишь это странное наваждение?»

 «Должно быть, там был мой бестелесный дух, посланный моим дядей с каким-то проклятым поручением!»

 «Но ты же умрёшь, Хендрик».

«Не было бы другого жильца под рукой», — ответил Хендрик, скрежеща зубами.


Тогда девушка заплакала, услышав его, как она, естественно, сочла, в бреду.


"Такого не может быть", — сказала она, всхлипывая.


"Мой дядя говорит, что может, а теория стара, как времена Пифагора."

«Я ничего не знаю о господине Пифагоре, но я знаю, что господин Ван Ганседонк — странный и плохой человек. Простите меня, дорогой Хендрик;
но он никогда не заходит в церковь, не ходит на мессу и не исповедуется уже много лет. Оставьте его и Брюгге в покое, чтобы не стать жертвой таких ужасных заблуждений».

«Поступить так — значит уйти и потерять тебя! Я его наследник, и нам остаётся только ждать его воли — или, может быть, его смерти, чтобы стать счастливыми», — печально ответил Хендрик, и они снова погрузились в молчание.

Ленора молчала из-за печали и тревоги, а её возлюбленный, казалось, погрузился в свои мысли. Душный летний вечер.
Ветерок шелестел листвой рядом с ними;
пчёлы жужжали и гудели среди полевых цветов и лютиков,
росших на старом валу; а вдалеке слышалось непрекращающееся
стрекотание сверчков.

Голова Леноры покоилась на плече Хендрика, а он был погружён в свои мысли, машинально перебирая её волосы, которые в свете заходящего солнца отливали золотом.

Он понял, что Ленора снова заговорила с ним; её голос, казалось, сливался с сонным жужжанием пчёл и вечерним перезвоном колоколов на далёких шпилях. Но он как будто не слышал её.
Внезапно его словно пронзила дрожь, как будто тайное и интуитивное чувство или знание о том, что его ужасная родственница требует его немедленного присутствия, заставило его вскочить с поросшего травой берега.
Он торопливо поцеловал её и поспешил прочь через арку Порт-Сент.
Круа, оставив Ленору униженной, опечаленной и совершенно сбитой с толку его внезапным уходом.

"О, как он изменился!" — подумала она, медленно направляясь в другую сторону, к своему дому на набережной Эспаньоль.

Два или три раза несчастный Хендрик получал, как ему казалось,
неопровержимые доказательства того, что в промежутках между
месмерическими трансами его телом овладевал другой дух, а не он сам.
Это странное и безумное убеждение вызывало у него такой сильный ужас и отвращение
от своего дяди, что выражения, которые он позволял себе в разговоре с некоторыми из своих друзей — особенно с Ленорой, — аукнутся ему самым роковым образом в будущем.

 Однажды на улице Августинцев к нему подошёл брат Евсевий, капуцин.

"Друг Гендрик, - сказал он сурово и серьезно, - подобает ли тебе
так же резвиться, как вчера в лоу-эстаминет в
на рыночной площади, да еще с такими спутниками - парнями в блузах и
сабо?

"Невозможно, брат Евсевий; меня там не было", - запинаясь, пробормотал Хендрик, когда
обычный страх охватил его.

«Я сам тебя видел. И, более того, ты смотрел на меня».

 «Когда… в котором часу?»

 «В шесть вечера».

 «В шесть!»

 Хендрик почувствовал, как бледнеет. Он вспомнил, что в это самое время находился в руках своего дяди. Он застонал от мучительного и
ужасного смятения, и его язык прилип к нёбу, в то время как капуцин продолжал обращаться к нему с упрёком и искренним сожалением.


"Я что, двойник, или я схожу с ума?" — настаивал Хендрик.
"Поверь мне, брат Евсевий, меня там не было! — добавил он жалобно и искренне.

«В шесть часов?» — упорствовал неверующий капуцин.

 «Клянусь вам, что в шесть часов я был и ещё какое-то время оставался в одном из тех необъяснимых трансов, в которые меня может погрузить мой дядя, — в одном из тех часов телесного оцепенения, которые на меня навалились, — добавил он, и по его бледному лбу градом покатился пот.  «Я очнулся около восьми. Я услышал звон колоколов
в церкви Святого Джайлса, а рядом со мной сидел мой дядя с пером в руке,
как будто он собирался расспросить меня и записать на бумаге то, что я
раскрывалось в моём магнетическом сне. О! Неужели я стал жертвой
некромантии?
"В наш век — вряд ли," — ответил капуцин, но теперь в его тоне было больше жалости, чем упрёка.

"Клянусь тебе Святой кровью, что говорю правду!" — продолжил
Хендрик, имея в виду знаменитую реликвию Бругуа из маленькой часовни рядом с мэрией. «Последнее, что я помню, — это голос моего дяди, когда я погружался в сон; мои руки бессильно упали вдоль тела; мои глаза закрылись; казалось, что меня омывают волны магнитной жидкости или воздуха
«Он забрал меня, и мой дух по его велению отправился в другие земли».

 «Что за безумие — что за бред ты несёшь, Хендрик?» — сказал монах в сандалиях с печалью и строгостью в голосе. «Ты хочешь сказать, что твой дядя — ещё один Калиостро, настоящий Бальзамо?»

 «Я боюсь этого — боюсь», — сказал Хендрик, сложив руки.

«Сначала научись бояться зелий эстаминета», — ответил капуцин, холодно и резко отвернувшись.
Он решил, что молодой человек пьян.

 В другой раз Хендрик не смог прийти на встречу с Ленорой
Ван Эйк с тревогой ждала его до тех пор, пока не истекло назначенное время,
а затем в задумчивости отправилась домой. Приближаясь к крутому
старинному мосту, ведущему с улицы Августинцев на набережную
Эспаньол, она увидела, как Хендрик переходит его и спокойно и
намеренно смотрит на неё, но без узнавания во взгляде или улыбке.
Её сердце, которое сначала радостно забилось, теперь замерло в недоумении.
Он резко свернул на противоположный берег канала и спрыгнул в маленькую лодку, которую начал отвязывать.
При этом он сильно порезал правую руку.

«Хендрик! Хендрик!» — позвала она вслух, но он не услышал её и, опустив пару вёсел, быстро скрылся из виду.

 Когда они встретились в следующий раз и она упрекнула его за такое странное поведение,
то же чувство страха, которое охватило его при встрече с капуцином, снова наполнило его сердце, и он воззвал к небесам,
чтобы они засвидетельствовали, что это был не он, кого она видела.

«Но, Хендрик, любовь моя, у тебя на руке рана», — настаивала изумлённая девушка.


 «Я не знаю, как я её получил, — простонал он, — но я чувствую, что она там есть».
 «Это выше моего понимания!» — печально сказала Ленора.  «О!
Хендрик, я думала, что такая любовь, как наша, никогда не угаснет; но теперь её разрушают сомнения и страх.
Что-то похожее на всхлип вырвалось из горла Хендрика, и сквозь стиснутые зубы он хрипло и яростно пробормотал:


"Такая жизнь — похоже, двойная жизнь — не может длиться вечно. Ничто не вечно, и конец не за горами.
И пока он говорил, его влажные и теперь уже потухшие глаза были устремлены на какой-то далёкий горизонт, который был виден только ему.


"Хендрик! — дорогой Хендрик! — успокаивающе произнесла девушка, лаская его лицо своими нежными и красивыми руками, потому что её сердце
была полна тревоги и любви; это было настолько ужасное убеждение,
страх, что он, возможно, сходит с ума.

"Может быть, из-за чрезмерной учёбы в Брюсселе бедный мальчик заболел," — подумала
Ленора в одиночестве своей комнаты той ночью. "О! должна ли я в конце концов бросить его — в конце концов?
Осмелюсь ли я прожить жизнь в качестве жены такого странного, своенравного и угрюмого человека? Нет, лучше быть бегинкой
как тетя Труи. Я так счастлива дома. Почему девушки выходят замуж? и ради чего
я хочу выйти замуж?" Размышляя таким образом, она сидела, глядя
на свои белые руки и меняя обручальное кольцо Хендрика - опал
украшенное бриллиантами, переходила с одного пальца на другой, пока не выскользнула из рук и не покатилась по лакированному полу, откуда она подняла её с лёгким возгласом тревоги, потому что это событие показалось ей зловещим.
"О, мне действительно нужно посоветоваться с братом Евсевием по этому поводу," — подумала она в заключение, тем более что капуцин сказал ей, что 'опалы приносят несчастье.'

И когда в тот вечер он зашёл к ним с матерью, чтобы выпить чашечку кофе после обеда, Ленора всё-таки ввела его в курс дела.
Но монах лишь пощипывал табак из огромной деревянной трубки
Он достал шкатулку, которую носил в кармане рукава своего коричневого сюртука, намекнул на то, что видел в эшафоте, и покачал бритой головой, добавив, что «Хендрик Ван Гансендонк происходит из дурного рода и его следует избегать». После этого с капуцином больше не советовались по этому вопросу.

Хендрик теперь часто отменял встречи с Ленорой. Казалось, он больше не владел собой.
Она так часто упрекала его за невнимательность и недоброжелательность, что он боялся давать ей какие-либо обещания.
Целых два дня они не виделись.

Мог ли он рассказать ей то, во что теперь был уверен?
Что герр Ван Ганзендонк ввёл его в гипнотический транс,
оставив в таком состоянии и намереваясь вернуться через час
или около того, но, будучи вызванным по делам, оставил его,
по всей видимости, околдованного и беспомощного, на растерзание
старой экономке в замке?

На третий день он встретил её, когда она возвращалась с вечерни в церкви Бегинажа, куда ходила навестить свою тётю Труи.

 Ленора была очень бледна, её глаза наполнились слезами, и, когда Хендрик
Насколько он мог судить, они сверкали от негодования. Она была в самом расцвете своей красоты — в том возрасте, когда все девушки кажутся хорошенькими.
Хендрик небрежно взглянул на неё и хотел было поцеловать, но аллея была общественной, и среди миннесотцев было много _blanchisseurs_.
Хендрик отвернулся и зашагал прочь. Ленора тоже была очень красиво одета. Её серебристо-серый костюм, отделанный лентой розового цвета, как нельзя лучше подходил к её белокурой красоте, чистоте лица и светлым блестящим локонам. Свежая, юная и грациозная, она излучала утончённость и мягкость, но в её взгляде читался гнев.
глаза; а глаза Леноры были такими, какими их описал один писатель:
«прекрасные золотистые глаза — глаза, которые художники не осмеливаются изображать, потому что их цвет так нежен, а свет в них так живителен, — глаза, которые называют карими, но они не карие».
«Теперь я знаю, почему ты избегал меня на улице Августинцев,
а также куда ты направлялся тем вечером в лодке», — сказала она.

- Ленора, разве я уже не говорил...

- Гендрик, - сурово перебила его девушка, - я уже некоторое время
боялась, что ты сошел с ума; теперь я вижу, что ты злой, и что
Брат Евсевий, в конце концов, был прав.

«Злюка — моя дорогая!»
«Не говори со мной так; у меня есть все основания злиться на тебя», — продолжила она, топнув маленькой ножкой.

«За что, дорогая?» — спросил Хендрик, у которого, как обычно, сердце сжалось от смутного предчувствия.

«Перестань крутить усы и ответь мне вот на что: было ли правильно или прилично с твоей стороны пить с солдатами в Rampart de Caserne прошлым вечером?
И что ещё хуже, играть и ласкать маленькую мадемуазель Дентель, кружевницу, которая там живёт, — играть с ней прямо на улице, пока мы с мамой проходили мимо?»
— добавила Ленора, чьи глаза сверкали сквозь слёзы, хотя щёки были бледными, как и у Хендрика.

Он был глухой, и может сделать ни ответа, ни ответа, ибо он
знал, что в то время на которое он сослался он, а он просто
и назвала это, "уложить спать в кабинете своего двоюродного брата", и что на
очнувшись он очутился не там, но лежал на травянистом берегу
рядом с Вал-де-казармы, и, вместо своей шляпы, он нашел
на голову кепи солдат 2-го полка, потом четвертовали
в Брюгге, и трубы, которых он ничего не знал, свисающую из
пуговица на его пальто! Светили звёзды, и на траве блестела роса,
но сколько времени он там пробыл и как там оказался,
было для него такой же загадкой.

Он с горечью осознал, что бесполезно что-то говорить Леноре,
но всё же попытался выдавить из себя хоть какое-то объяснение.

"Это жонглирование, Гендрик", - страстно ответила девушка. "Другое
лицо... другая любовь встала между нами, иначе ты бы не посмел
так обращаться со мной?"

"Твои подозрения напрасны, дорогая Ленора", - сказал он. "О, прости меня,
милая! но я чувствую себя так, словно нахожусь во сне - как будто я кто-то другой
, а не я сам!"

«Опять эти мечты!» — презрительно сказала Ленора, сняла с пальца обручальное кольцо, швырнула его ему под ноги и ушла. Ночь за ночью
Ленора лежала без сна, размышляя о переменах, произошедших с Хендриком, и плакала, широко раскрыв глаза в темноте.
И вот она приняла твёрдое решение навсегда расстаться с ним.
Но когда она оставила его, молчаливого, ошеломлённого и сбитого с толку «Миннезатом», её сердце снова затосковало по нему, и она раскаялась в своей суровости, опасаясь, что его разум может пострадать, как она и подозревала.

И теперь, с тоской глядя вслед удаляющейся фигуре, он с отвращением и ужасом думал о проницательном лице, ястребином носе, холодных, но ясных блестящих глазах и золотых очках этого ненавистного родственника, которому он, к несчастью, был обязан даже едой и одеждой, своим прошлым образованием и всеми будущими перспективами в жизни, включая Ленору, но который, казалось, обладал над ним такой необъяснимой, такой ужасной и дьявольской властью! Многое из этого он рассказал
одному или двум друзьям, которых встретил по дороге домой, и эти
выражения также были использованы против него в то время, когда


 Вскоре после этого он обнаружил, что его тайно и настойчиво вызывают к господину, который, как он впоследствии рассказал бургомистру в Дворце правосудия, «велел ему идти спать» и отправил его дух с каким-то таинственным поручением за сотни миль отсюда. Что произошло в библиотеке того уединённого маленького замка за Порт-Сент-Круа, пока его духовная сущность отсутствовала, несчастный Хендрик так и не узнал. Но когда она вернулась в его тело — или когда он очнулся, — он с ужасом обнаружил своего учёного дядю мёртвым на полу.
Хендрик лежал на полу в луже крови, его лицо и горло были изрезаны ужасными ранами, которые, очевидно, были нанесены окровавленным ножом, зажатым в его правой руке! Вся его одежда была в крови, а карманы набиты деньгами, драгоценностями и другими ценностями, взятыми из бюро и письменного стола, которые были взломаны и разграблены.

 Душа Хендрика умерла! Даже если бы он совершил это преступление в порыве безумия — а он был уверен, что это не так, — зачем ему было грабить своего дядю? Затем он подумал о Леноре,
и о горе и позоре, которые теперь на неё обрушатся; он пошатнулся и без чувств упал на пол.
Крики старой экономки быстро привлекли внимание.
Хендрика арестовали по обвинению в убийстве и грабеже и сразу же отправили, как уже было сказано, во Дворец правосудия, где и раскрылась вся эта странная история. Ненависть и отвращение, которые он испытывал к своему покойному дяде,
теперь навсегда остались в памяти всех, кто их слышал; но нож, который он держал в руке, как ни странно, оказался собственностью
солдата 2-го бельгийского пехотного полка.

 До последнего Хендрик Он утверждал свою невиновность, когда его судили и признали виновным в том, что, по праву, считалось самым жестоким и неблагодарным преступлением.
Его адвокат, отец Баас, который, как ни странно, тоже увлекался месмеризмом, усердно трудился, но тщетно.  Когда его привели на эшафот на площади Гран-Плас,
Хендрик, которого сопровождал брат Евсевий, держался как мученик.
Он был твёрдо убеждён, что преступление было совершено если не его рукой, то по крайней мере по велению другого духа.


Ленора навестила его в мрачной камере накануне его смерти и
По словам «La Patrie», когда они расставались, Хендрик сказал:

 «Смерть, даже на эшафоте, теперь не страшит меня. Я знаю, куда отправится мой дух, и никто на земле не сможет его вернуть. Ты придёшь ко мне, любимая Ленора, — добавил он, указывая вверх, — ты придёшь ко мне туда, на небеса, где нет ни расставаний, ни смерти, ни печали».

И, крепко обнявшись, они расстались навсегда.

 Редактор «La Patrie», писавший об этом на следующий день, сказал не без доли правды: «Хендрик Ван Гансендонк, скорее всего, был сумасшедшим, и если это так, то его не следовало казнить».




ЭНС СОРЕЛЬ, «КРАСАВИЦА».

Этот знаменитый фаворита Карла VII. Франции--тот, кто
в наследство от ее собственного времени нашему, по прошествии более четырех
веков, отличительными прозвище "красавица Аньес"--был
дочь М. Soreau (вульгарно называется Сорель, по словам Де
Mezerai), сеньор де Сент-герань, благородный дворянин из Турени,
и не ребенок скромный дом, _de Пти бас maison_, как
Джордж Шателленом, ее личный враг, бы нас верить в
его "Хроника герцогов Бургундских."

Она родилась в 1409 году, а в 1431 году, когда ей было двадцать с небольшим, получила должность фрейлины или придворной дамы
Изабелла, королева Неаполя и Сицилии, при дворе и на службе у которой она находилась,
перешла на службу к Марии, дочери Людовика II, герцога Анжуйского,
впоследствии королеве Карла VII, где ее знатное происхождение, образование и, более того, ее удивительная красота — все это
способствовало тому, что она привлекла опасное внимание короля, который был моложе ее. Агнессе не было семнадцати лет, как утверждает прекрасная авторка «Истории
«Фаворитка», — утверждает она, что в то время так и было; но она добилась большего
Она была зрелой женщиной, по меньшей мере двадцати восьми лет, а может, и тридцати, как пишет Оливер де ла Марш, современник тех событий, произошедших в 1444 году. Он сообщает нам, что «король только что возвысил бедную даму, хорошенькую женщину по имени Агнес Сорель, и наделил её такой властью и могуществом, что её положение было сравнимо с положением величайшей принцессы королевства».
Её черты лица были прекрасны и выражали крайнюю мягкость.
Её кожа была цвета алебастра, а волосы удивительно золотистыми. Тогда она была в
Она была в полном расцвете сил и красоты и обладала живостью манер, которая «придавала очарования даже самым незначительным её поступкам, так что самые бесчувственные души не могли устоять перед ней»  («История фавориток»). «Небеса, — говорит эта писательница, — не только наделили Агнес
очаровательным лицом; она была полна изящества, обладала
восхитительной фигурой, была умнее любой другой женщины в
мире, обладала утончённой и изысканной натурой, а также
определённым величием души, которое естественным образом
приводило её к великодушию; все её склонности были благородны; она была внимательной, сострадательной, пылкой в
дружба, сдержанная, искренняя и, короче говоря, в целом подходящая для того, чтобы
заставить себя полюбить до безумия» (с. 102).

Де Мезерай пишет о ней как об «очень приятной и великодушной даме, которая, став равной величайшим принцессам, вызвала зависть при дворе и скандал во Франции». Несмотря на все свои ошибки, Агнес была известна своей щедростью по отношению к бедным, набожностью, скромностью и всегда патриотизмом и общественной активностью.
Большинство историков отзывались о ней весьма благосклонно, и
она никогда не была любовницей короля — особенно короля, который был её
младшая — так мудро распорядилась своей опасной властью, которую она всегда использовала только во благо других. Гордыня и чрезмерная любовь к нарядам — вот главные обвинения, выдвигаемые против неё; но именно её влиянию на Карла VII. следует приписать всё хорошее, что в нём когда-либо проявлялось, и усилия, на которые он был способен, — ту попытку, благодаря которой англичане наконец были изгнаны с французской земли;
ибо он был любителем удовольствий «и прекрасного пола, что никогда не может быть пороком, — добавляет Вольтер, — разве что приводит к порочным поступкам».

Карл не был ни воинственным, ни пылким королём.
Влияние Англии во Франции после смерти её завоевателя,
Генрих V. получил столь благородную поддержку от своего брата, герцога Бедфорда,
что после смерти Карла VI. его преемник был коронован
в Пуатье, поскольку Реймс в то время находился в руках врага; и он был
всего лишь монархом номинального королевства, поскольку Франция
оказала большую помощь английским захватчикам, будучи раздираемой
двумя соперничающими группировками, одну из которых возглавлял
герцог Бургундский, а другую — герцог Орлеанский. Карл
VI. попеременно был пленником каждого из них, а дофин был посмешищем для обоих — часто скрывался и всегда находился под угрозой
уничтожения.

Когда последний стал Карлом VII, ему помог союз с
Шотландия — обычная «кошачья лапа» французов в их войнах с англичанами — и отряд шотландских войск под командованием графа Бьюкена, который был коннетаблем Франции, оказали некоторое сопротивление, когда казалось, что надежды больше нет. К этой необычной активности его подтолкнула Агнесса Сорель.

Он уже вынашивал слабую идею отступить в Лангедок
или Дофине, и ограничился защитой этих второстепенных провинций, которые в конечном счёте должны были быть у него отвоёваны. Мария
Анжуйская, принцесса, обладавшая большим благоразумием и достоинствами, яростно воспротивилась этой мере, которая, по её мнению, должна была привести к тому, что французский народ отвернётся от него.

«Прекрасная Агнесса Сорель, — пишет Юм, — которая жила в полной дружбе с королевой, поддерживала все её возражения и угрожала, что, если он (Карл) так трусливо откажется от скипетра Франции, она отправится ко двору английского короля в поисках состояния, соответствующего её положению».
Итак, любовь к ней, с одной стороны, и страх потерять её — с другой, пробудили в груди Карла VII. пламя отваги, которое не могли разжечь ни честолюбие, ни чистый патриотизм.
Он решил отстаивать каждый клочок французской земли от своих могущественных врагов, вместо того чтобы бесславно сдаться на милость судьбы и потерять корону и возлюбленную. И вот, подстрекая его
к битве, Мария Анжуйская была вынуждена обратиться за помощью к той
прекрасной сопернице, которая вытеснила её; и, кажется, она всегда была
Она с необычайной кротостью — с покорностью, которую некоторые могли бы счесть проявлением безразличия или глупости, — смирилась с тем, что король разлюбил её. Ни словом, ни делом она, похоже, никогда не упрекала правящего фаворита.

Но теперь у неё появился новый союзник в лице Жанны д’Арк. Победа сопутствовала её знамёнам, и через два месяца Карл VII был коронован. был коронован
снова, что считалось необходимым после двойной коронации
молодого Генриха Английского в Вестминстере и Париже. Вскоре
он потерял последний город. Орлеанская дева погибла в
Она рисковала, но её миссия была выполнена: Франция была свободна, а Англия с радостью подписала Аррасский договор.

После этого события Карл полностью посвятил себя обществу Агнессы Сорель. «Беззаботность и процветание», по словам Де Мезераи, «погрузили его в легкомысленные забавы и женоподобную мягкость».
Она была его величайшей страстью, утверждает Дюкло, и была достойна этого. Она нежно любила Карла и в своём поведении не преследовала никаких других целей, кроме славы своего несколько мягкотелого возлюбленного и блага государства. Агнес Сорель, добавляет он, отличилась тем, что
качества, которые предпочтительнее тех, что обычно присущи её полу, — довольно туманная фраза. Но, несмотря на то, что некоторые говорят о её
скромности, другие утверждают, что среди её слабостей были
показная роскошь и любовь к великолепию; но для красивой женщины это вполне простительно.

При дворе она держалась как настоящая королевская принцесса.
Её покои были богаче украшены шёлковыми и тафтяными драпировками,
мебелью и гобеленами, чем покои королевы Марии Анжуйской.
У неё была более многочисленная и роскошная свита, чем у королевы.
Она была королевской фавориткой, и к ней относились с таким же почтением.
Её кушетки, постельное бельё, золотые и серебряные сосуды, кольца и другие украшения превосходили по красоте и ценности всё, что было у королевы. Даже её кухня превосходила кухню брошенной жены; «ибо с этой женщиной по имени Агнесса, которую я видел и знал, —
говорит автор «Хроники герцогов Бургундских», — король был
ужасно одержим».
Её наряды были дороже, а шлейфы длиннее, чем у любой из королевских принцесс; и все помнили, что для
Чтобы подчеркнуть исключительную белизну её кожи и красивый контур груди, она носила платья с более глубоким вырезом, чем это было принято при французском дворе.
 Энгерран де Монстреле в своих «Хрониках» подтверждает слова Шастелена о её любви к нарядам. «Эта красавица
«Агнес пять лет служила королеве, — пишет он, — и за это время вкусила все радости жизни, нося богатую одежду, меховые накидки, золотые цепи и драгоценные камни».
Но какая молодая и красивая женщина в любую эпоху мира могла бы
Неужели она была так беспечна в отношении аксессуаров, призванных подчеркнуть её природное очарование? А в том, что касается _d;collet;e_, Агнес, возможно, просто следовала примеру других, ведь то же самое говорили об Изабелле Баварской, королеве Карла VI, чья любовь к одежде доходила до такой степени, что двери Венсенского дворца пришлось переделать, чтобы она и дамы из её свиты могли проходить в своих высоких головных уборах с рогами.

В порыве гнева Агнес обвинили в том, что она настолько высокомерно пренебрегла чувствами королевы, что та была поражена
в губы от сына последнего, дофина, впоследствии ставшего
жестоким, коварным и диким Людовиком XI, в характере которого
было лишь одно неоспоримо положительное качество — любовь к
матери и нежное почтение к её памяти.

Ален Шартье, секретарь Карла VII и автор истории этого короля, — писатель, которого Паскен сравнивает с Сенекой, — превозносит «совершенную чистоту» Агнессы и её непорочную любовь к своему царственному господину. Это звучит довольно комично, если учесть, что за те несколько лет, что она владела его сердцем, она родила ему трёх дочерей.
безраздельная власть. Де Мезерай утверждает, что у Карла было три дочери от трёх разных придворных дам.

 Агнесса умерла в 1450 году, как утверждают многие историки, от яда.
В те времена и ещё долгое время после этого было принято подозревать, что её отравили. Де Мезерэ широко и ясно описывает обстоятельства, при которых король находился в Жюмьеже, в четырнадцати милях от Руана, где тогда располагалось обширное и знаменитое аббатство, в котором проживало не менее двух тысяч четырёхсот монахов и братьев-мирян. «Они (_т. е. придворные_) отравили его дорогую Агнессу де Соро, без которой он не мог прожить ни минуты».

Никто так и не был наказан за это предполагаемое отравление, которое, как намекали в скандальных хрониках, было делом рук Людовика, дофина.
Но взаимная неприязнь, которую они испытывали друг к другу, а также старая ссора и оскорбление могли легко привести к тому, что такое клеймо и подозрение были бы возложены на человека, столь коварного и жестокого от природы.

 Её болезнь была тяжёлой и сопровождалась спазмами.
Она умерла на сороковом году жизни, когда её удивительная красота была в самом расцвете. В последние часы её жизни рядом с ней находились сеньор де ла  Тримуйль, дама сенешаля Пуату, и господин Гуффье,
конюший Карла VII., для всех, кого она красноречиво говорит и
пафосно на ничтожность человеческой жизни и человеческого тщеславия. "Она
была очень раскаивающейся, - пишет Монстрелет, - и искренне раскаивалась в своих
грехах. Она часто вспоминала Марию Магдалину, которая была великой
грешницей, и благоговейно призывала Бога и Пресвятую Деву Марию к себе на помощь
."

Она раздавала милостыню и подарки на сумму в шестьдесят тысяч крон;
она умоляла своего духовника отпустить ей все грехи и прегрешения,
соответствующие отпущению грехов, которое, по её словам, было
Она получила отпущение грехов в Лоше, и духовник отпустил ей грехи.
Приняв последнее причастие, она попросила подать ей требник, в котором собственноручно написала «Маленькую молитву святого.
Бернара», которая заканчивается словами: «О Матерь Вечного Слова, прими меня как своё дитя и позаботься о моём спасении. Не позволяй этому случиться
говорят, что я погиб, когда никто никогда не находил ничего, кроме благодати и
спасения ".

С громким криком она еще раз воззвала "о милости Божьей и
поддержке Пресвятой Девы Марии" и в понедельник испустила дух.,
9 февраля, около шести часов вечера. Да смилуется Господь над её душой и примет её в рай! — добавляет старый летописец Монстреле, который никогда не был к ней особенно благосклонен.

 Затем нам сообщают, что прекрасное и нежное тело Агнессы было погребено в церкви аббатства Богоматери в Лоше, которое она часто обогащала своей щедростью. Над ним была установлена гробница из чёрного мрамора,
на которой возвышалась статуя в натуральную величину из чистейшего белого мрамора. Два коленопреклонённых ангела поддерживали подушку, на которой покоилась голова этой лежащей статуи, и, в отсылке к её имени,
У её ног была зарезана овца.

 Её сердце было отправлено в церковь Святого Филиберта Аббата в
Жюмьеже и помещено рядом с главным алтарём. Возможно, именно этим обстоятельством объясняется привязанность её возлюбленного Карла к этому месту, где в аббатстве была отведена комната для его личного пользования, когда он решал прийти туда для размышлений.

В долине леса Лош до сих пор можно увидеть остатки охотничьего домика, или «rendez-vous de chasse», построенного Карлом VII, где он провёл много дней в обществе Агнессы.
Под ним находится пещера, в которой, согласно преданию, хранится несметное сокровище, но за ним присматривает обычный страж таких вещей в Турени — огненный дракон.

 Говорят, что Франциск I, живший примерно через столетие после неё, верил в доброту и патриотизм «Прекрасной дамы», как её называли, и, найдя среди прочих её портрет, написал под ним следующие строки: —

 «Добрая Агнесса!  Ты заслуживаешь большего почёта,
 Чем то, что может сделать в монастыре
 Закрытый монах или благочестивый отшельник».


Во время революции банда головорезов, оскверняя
церковь в Лоше, вскрыла гробницу Агнес Сорель, разорвала
гроб на части и разбросала её кости по улицам.

«Злоба её собственного пола давно перестала преследовать память о прекрасной Розамунде и даже о более грешной Джейн Шор, — говорит умный, но язвительный писатель. — А самые суровые добродетельницы нашего времени достаточно хороши, чтобы надеяться, что и та, и другая обрели ту благодать, которая была дарована Марии Магдалине и Раав. Согласно преобладающему в наши дни представлению,
В тот день, когда Агнес Сорель была чрезвычайно любезной грешницей, любящей свою страну и её славу, набор кадрилей, названный в её честь, занял достойное место на виртуозных фортепиано. Точно так же, как Нелл Гвинн в наши дни появляется на сцене в приличных комедиях.

Карл пережил её на семь лет и умер буквально от голода,
нервничая из-за того, что дофин может отравить его, и не зная, из
чьих рук можно брать еду без риска. Но, похоже, он недолго
скорбел по своей потерянной Агнессе, и есть что-то странно
ироничное в том, как де Мезерай описывает его смерть
Он отмахивается от предмета своей скорби.

"Чтобы утешить его, Антуанетта де Менле, дама де Вилькье, кузина покойной, заняла её место; но она была не единственной любовницей."
За этой красавицей быстро последовали другие, и последней, кто снискал расположение самого христианнейшего короля, была дочь кондитера!

До возмущения революцией у нас есть
интересный отчет о останках Агнес Сорель, описанный в
Французская работа под названием "Любовь и галереи королевы Франции", автор
М. Сент-Эдм.

Он рассказывает нам, что в 1777 году Людовик XVI, в ответ на неоднократные просьбы каноников Лоша, согласился перенести гробницу Агнес Сорель из хора в неф церкви с чётким указанием не тревожить ни одну часть тела, которое в ней находилось. Но любопытство часто оказывается сильнее человеколюбия.

 Из останков, найденных в гробнице, хорошо сохранилась только голова, и, увы! ради человеческой красоты — ради того немногого, что осталось от костей. При попытке поднять его волосы остались в
рука вместе с двумя верхнечелюстными костями, которые, как и
нижняя челюсть, были снабжены всеми зубами.

 Волосы _cr;p;_, высотой от четырёх до пяти дюймов и шириной от девяти до десяти дюймов, образовывали верхнюю часть головного убора Агнес, а по бокам ниспадали двумя локонами. Волосы на затылке,
собранные в локоны длиной от 45 до 50 сантиметров, были убраны под _cr;p;_. Волосы были светло-каштанового или пепельного цвета (_brun clair, ou cendr;_). На этом этапе эксгумации была похищена только одна прядь волос Агнес; но
при _режиме_ Конвента оставшиеся волосы были
украдены, челюсти раздроблены, чтобы извлечь её прекрасные
зубы, а останки были разбросаны, как мы уже описали.




ПОРТРЕТ ПОД ПОЛОТНОМ.

Утверждалось, что нельзя вступить в контакт с тем, что
обычно называют Невидимым миром, или увидеть что-либо
сверхъестественное и остаться в живых; но, исходя из собственного опыта, я склонен сомневаться в этих идеях.

В год, последовавший за великим восстанием в Бенгалии, я оказался дома в отпуске по болезни. Моё здоровье было подорвано службой в Индии.
и нашими страданиями, последовавшими за восстанием; в то время как моя нервная система была настолько серьёзно потрясена осколочным ранением, полученным в  Лакхнау, что полностью изменилась, и я стал осознавать многие вещи, которые были для меня совершенно новыми и настолько сбивающими с толку, что, пока я не прочитал работу барона Райхенбаха о магнетизме и кристаллографии, я боялся, что становлюсь эксцентричным. Я ощущал силу притяжения,
действовавшую на меня, даже если она исходила из соседней комнаты, и дважды в темноте, которая другим казалась полной, моя комната наполнялась
свет; но барон утверждает, что тьма полна света и что
повысить чувствительность органов зрения — значит сделать этот
редкий и рассеянный свет восприимчивым, со всем, что он может в себе содержать.

 Теперь я был вынужден признать существование в природе той новой силы, которую барон называет одическим светом, и многих других феноменов, описанных в «Духе в природе» Христиана Эрстеда, — понимания, которое пронизывает всё сущее.

Но вернёмся к моей истории.

После мятежа прошёл почти год. Резня в Дели,
Лакхнау, Канпур и другие города подверглись жестокому возмездию со стороны армии возмездия, вышедшей из Умбаллы, и я оказался в Лондоне, ослабевший, изнурённый и, как говорится, «слабый, как ребёнок».
Суета большой столицы ошеломила и сбила меня с толку; поэтому я с радостью принял сердечное приглашение, которое получил от
Сидни Уоррен, один из «наших», но в последнее время служивший в штабном корпусе, предложил мне провести несколько недель — или месяцев, если я захочу, — в его поместье в Хартфордшире. Это прекрасный старинный дом эпохи Тюдоров, к которому с лондонской дороги ведёт
Аллея представляла собой грандиозную триумфальную арку, созданную самой природой, с высокими переплетающимися ветвями и свисающей листвой.

 Кто, подумал я, владея таким местом, мог мечтать о том, чтобы гнить в Индии, изнывать от жары в побеленном бараке в Думдуме или в крытых соломой казармах в Дели или Мееруте!

 Мой друг поспешил мне навстречу.

"Как дела, старина? Добро пожаловать в мои новые покои", - воскликнул он.

"Ну, Сидни, старина, как ты?"

Затем мы пожали друг другу руки, как это делают только однополчане.

Я нашел Уоррена, которого не видел с начала операции.
Он был в таком же смятении и разрушен изнутри, как и я сам; но я знал, что он потерял тех, кого любил больше всего на свете, во время резни в Мееруте. Однако он принял меня со всем радушием старого товарища, ведь у нас была тысяча общих тем для разговора, а полк, который ни один из нас больше не увидит — он уж точно, ведь он дезертировал, — стал бесконечным источником тем для бесед.

Сидни Уоррену было за сорок, но выглядел он значительно старше. Его некогда тёмные волосы и угольно-чёрные усы совсем поседели.
Теперь он поседел. На его лице читалась глубокая печаль,
как будто его терзало какое-то тайное горе; в то же время на его лице было странное и
проницательное выражение, которое заставило меня опасаться, что ему не суждено долго прожить в этом мире. И всё же он прошёл через бурю индейских войн, не получив ни царапины! Почему так было?

Прежде чем я провела два дня с Сидни, он показал мне все достопримечательности в окрестностях Уоррена и внутри него:
портретную галерею с придворными в высоких
воротниках и дамами в длинных корсажах одного периода и платьях с декольте другого; его
коллекция индийских древностей, собранная во время разграбления Дели;
и те, что были мне интереснее всего, — массивные кольчуги,
поношенные и истертые в войнах Алой и Белой розы, и порванный
знамя, развернутое конницей Уоррена «во имя Бога и короля»
в Нейсби.

Но был один предмет, который он не хотел ни показывать мне, ни позволять мне смотреть на него.
Казалось, он вздрагивал или содрогался всякий раз, когда этот предмет попадал в поле его зрения.
Это была какая-то картина в библиотеке — комнате, в которую он заходил очень редко. Она была размером с портрет в натуральную величину, но
плотно занавешена зелёным сукном. Благопристойность не позволяла мне заговорить с ним на эту тему, но я решил удовлетворить своё любопытство при первой же возможности. Поэтому однажды, когда его не было во дворе конюшни, я отдёрнул занавеску, закрывавшую эту загадочную картину.

 Это оказался портрет в полный рост очень красивой девушки — гордой и статной, на грани расцветающей женственности. Её черты лица были чётко очерчены и классически правильны. У неё была оливковая кожа, которая, казалось, говорила о том, что она не из Англии, но всё же...
Тип её редкой красоты был чисто английским. У неё был широкий и низкий лоб; тёмные глаза, которые, казалось, преследовали меня, были глубоко посажены, а чёрные брови чётко очерчены; подбородок был довольно массивным, что указывало на решительность характера, но мягкие, пухлые губы были полны нежности; а роскошные завитки её тёмных волос были упругими и волнистыми. На ней было зелёное платье для верховой езды,
юбка которого была собрана в левой руке, а правой она
держала поводья лошади.

 Это был не портрет его жены, которую я помню
светловолосая женщина; так кто же была эта загадочная дама? Я не могу
описать ту эмоцию, которую вызвал во мне этот портрет; но я вздрогнул
и опустил занавеску, отчётливо ощущая, что кто-то или что-то, чего я не вижу, находится рядом со мной; поэтому я поспешил из тенистой библиотеки на солнечный свет. Каким бы прекрасным ни было это лицо — я до сих пор вижу его во всех деталях, — оно преследовало меня с неприятной настойчивостью, которую невозможно ни проанализировать, ни описать. Но тогда я был подвержен фантазиям.

 «Здесь, — подумал я, — таится какая-то загадка, которую, возможно, никогда не разгадают
Но в этом предположении я ошибся, и вот почему. В ту ночь — в ночь на воскресенье, 10 мая, _в первую годовщину_ вспышки
В Мееруте, после того как мы обсудили превосходный ужин с бутылкой-другой мозельского вина и перешли к бренди со льдом _пауни_ (потому что мы по-прежнему любили так его называть) и к «успокаивающей травке» на диванах в курительной комнате, Уоррена внезапно охватил один из тех приступов откровенности, которые необъяснимым образом случаются с многими мужчинами в таких ситуациях.
И пока он безжалостно и горько упрекал себя за
По мере того как он рассказывал о своей роли в этой истории, я постепенно узнавал от него тайную историю его жизни.

 Примерно за десять лет до тех дней, о которых я пишу, когда он служил в гвардии и погряз в долгах из-за своей расточительности, он тайно женился на красивой девушке, у которой не было ни гроша за душой, в то время как его друзья пытались вернуть ему состояние с помощью выгодного брака. Возникла необходимость в переводе в Линейный полк — «скользящую шкалу».
Поэтому его направили в наш полк в Индии в тот период, когда его молодая жена находилась в крайне деликатном положении
Её здоровье было настолько слабым, что о том, чтобы она отправилась в путешествие вокруг мыса Доброй Надежды — в то время ещё не было лайнеров, курсирующих между Европой и Америкой, — не могло быть и речи, так как это было категорически запрещено врачами. Поэтому им пришлось на какое-то время расстаться. И это время разлуки, которого так боялась Констанс, неумолимо приближалось.

Настал последний роковой вечер — последний вечер, который Сидни должен был провести с ней.
Его перевязь и чемоданы, меч и шляпа, оба в футлярах, уже стояли в прихожей.
Завтра утром он сядет на поезд до Саутгемптона, и его место будет
пусто; и она больше не увидит его любящих карих глаз.

- Опять слезы! - сказал он почти нетерпеливо, нежно поглаживая
темные и блестящие волосы своей девушки-жены. - Почему, черт возьми, ты так
расстроена, Конни, этой временной разлукой?

"Если бы я могла быть уверена, что это только так!" - воскликнула она.
«Грустно; о, неужели ты спрашиваешь меня об этом, Сидни, дорогой? Надо мной нависло предчувствие
грядущей великой скорби».

«Предчувствие, Констанс! Не поддавайся этому безумию».

«Если бы я не любила тебя всем сердцем, Сидни, разве такое болезненное чувство
терзало бы моё сердце?»

«Это всего лишь суеверие, дорогая, и ты перестанешь так думать, когда я уеду».
На мгновение её нежные глаза затуманенно посмотрели на него, а затем слёзы потекли ещё быстрее при мысли о грядущем одиночестве.

 После паузы она спросила:

 «С тобой едет много пассажиров?»

«Несколько — в кубрике», — небрежно ответил он.

— Ты кого-нибудь из них знаешь?

— Да, одного или двух парней из персонала.

— А дамы? — спросила она после очередной паузы.

— Я не знаю, Конни, дорогая, какое тебе или мне до них дело?

— Я случайно услышала, что... что мисс Дэшвуд собирается выйти в свет в твоём
сосуд.

"Действительно; я верю, что так и будет".

Констанс вздрогнула, потому что с именем этой законченной кокетки не раз связывали имя
ее мужа, и она не заметила, как изменился его цвет лица
когда он повернулся, чтобы раскурить сигару. Итак, в течение четырех,
возможно, шести месяцев эти двое будут вместе в море.

Констанс слишком хорошо знала вспыльчивый характер своего мужа, чтобы говорить с ним о том, что было у неё на сердце.
Ей очень не хотелось, чтобы эти мысли омрачали те несколько коротких часов, что им предстояло провести вместе.
Поэтому она промолчала, и через некоторое время он заговорил.
сломалась, взяв своими тонкими пальчиками руку Сиднея, который
наполовину угрюмо, наполовину вяло прислонился к каминной полке,
подкручивая усы с несколько растерянным выражением лица.

- Сидни, дорогой, - сказала она умоляюще, - пожалуйста, прости меня, если я скучная.
и грустная... такая _triste_...сегодня вечером.

- Я действительно прощаю тебя, малышка.

«Ты же знаешь, Сидни, что я готова умереть за тебя!»
«Да, но не надо, Конни, я ненавижу сцены», — сказал он, игриво целуя её милое грустное личико, и бедной девушке пришлось довольствоваться этой сдержанной нежностью.

Так наступило страшное завтра с печальным моментом расставания.

Чтобы заглушить стук удаляющихся колёс, она спрятала голову со всем её богатством — тёмными растрёпанными волосами — под подушки своей кровати.
Прошло несколько недель — недель глубочайшего одиночества, — прежде чем она покинула дом с острым и страстным желанием восстановить здоровье и силы, чтобы последовать за мужем через весь водный мир и воссоединиться с ним. Но силы и здоровье, столь необходимые для путешествия, ещё долго не возвращались к ней.

Она надеялась, что он напишет ей перед отплытием из Саутгемптона...
Одна-единственная строчка удовлетворила бы ненасытную жажду её сердца;
но, поскольку он этого не сделал, она решила, что у него не было времени; однако
транспортное судно простояло в доках три дня после того, как войска поднялись на борт.
Он сказал, что напишет с каким-нибудь проходящим мимо кораблём, и одно письмо, отправленное с острова Вознесения, дошло до неё.
Но его холодный и небрежный тон
пробрал до костей чувствительное сердце Констанции, а одно или два ласковых слова, которые в нём содержались, были явно вымученными и плохо сформулированными.

"Он так мне пишет," — пробормотала она, прижав руку к груди.
вздымающаяся грудь; "Таким образом - и, возможно, с этой женщиной рядом с ним!"

Она посмотрела на карту и увидела, как далеко-далеко в пустынном океане
находится это островное пятнышко. С тех пор, как он был там, прошли месяцы;
так что она знала, что он, должно быть, сейчас в Индии, и у нее были регулярные письма
на которые она могла смотреть с уверенностью - уверенность, увы! которая вскоре исчезла
. Длинным, нежным и страстным было письмо, которое она написала в ответ.
Она с любовью назначила время, когда собиралась покинуть Англию и воссоединиться с ним, если он пришлёт ей необходимые деньги. Но почта
после того как пришло письмо без вестей от Сидни, она почувствовала всю невыразимую горечь ожидания писем, которые так и не пришли!


Но она не переставала писать, умоляя его ответить и заверяя в своей неизменной любви.


Медленно, тяжело и незаметно пролетел год — целый год, который для неё стал чёрной бесконечностью!

«Неужели Сидни умер?» — с ужасом спросила она себя. Но она знала, что его семья (которая ничего не знала о _её_ существовании) никогда не носила траур, как они наверняка сделали бы в случае его смерти.
такое несчастье; и в своей простоте она даже не подумала обратиться в конную гвардию за информацией о нём — за большей информацией, чем ей, возможно, хотелось бы получить.

Её прежние мысли о мисс Дэшвуд странным образом завладели её воображением; сотня «пустяков, лёгких как воздух», с неприятной настойчивостью всплыла в памяти и обрела чёткие и осязаемые очертания; но случайно попавший к ней номер «Индийской почты» сообщил ей о браке мисс Дэшвуд — её _b;te noire_ — с майором Милтоном, а также о том, что полк, в котором служил Сидни, «движется вглубь страны», — фраза, которая
Она пребывала в замешательстве и неведении.

 Её средства были исчерпаны, а друзей было мало, и они были бедны. Её драгоценности — его
сокровища — сначала были проданы за наличные, затем мебель с её прелестной виллы, а потом и сама вилла с её милым розарием были проданы за более скромные апартаменты на более заурядной улице. И вскоре Констанс Уоррен поняла, что если она хочет жить, то должна делать это самостоятельно. Пять лет она вела отчаянную борьбу за существование — пять лет!

Дама, отправлявшаяся в Индию, «искала молодую девушку в качестве гувернантки и компаньонки».

В Индию — _в Индию!_ Констанс молилась на коленях, чтобы её прошение было удовлетворено. И её молитва была услышана, потому что из нескольких сотен писем, отобранных для рассмотрения, её письмо больше всего пришлось по вкусу той самой даме. Она ничего не сказала ни о своём замужестве, ни о том, что, по всей видимости, бросила мужа. Но её обручальное кольцо, которое она по любовному суеверию никогда не снимала с пальца, говорило само за себя, и ей пришлось выдать себя за вдову.

Так со временем она оказалась далеко от Англии,
в англо-индийской семье, проживавшей в одном из величественных
виллы в европейском квартале Калькутты — настоящий дворец в городе дворцов, с видом на эспланаду перед фортом Уильям, — находились под присмотром одной болезненной, но милой бледной девушки.

Она проработала там месяц, когда семья её работодателя решила навестить родственников в Мееруте, где, как она узнала, стоял полк Сидни! Ей казалось, что во всём этом есть рука судьбы. О, радость от таких вестей! Кто-то там, должно быть, сможет
разгадать ужасную тайну, связанную с его судьбой; ведь к тому времени
она уже выяснила, что его имя вычеркнули из списка; но её сердце
предположила, что он мог переметнуться к другим.

"Если он жив, стоит ли о нем беспокоиться?" Она часто задавалась этим вопросом, но отбрасывала эту мысль и с радостью отправлялась в долгое путешествие по стране на речных пароходах, плоскодонках и других судах по Гангу до Джехангирабада, откуда они должны были ехать в экипажах до места назначения, расположенного примерно в пятидесяти милях.

По пути Констанс взяла с собой ещё одного подопечного — маленького мальчика, который со своей _айей_ собирался присоединиться к родителям в Мееруте. Этот мальчик был необычайно красив, с круглыми
и ямочки на щеках, темно-карие глаза, вьющиеся золотистые волосы и милая, обаятельная улыбка. Что-то в лице ребенка или в выражении его лица
привлекло внимание Констанции и, казалось, пробудило какие-то
воспоминания в ее сердце. Где она уже видела эти глаза?

 Она ласково притянула мальчика к себе и, целуя его светлый
и открытый лоб, невольно заметила кольцо, которым был завязан его
галстук — простая голубая ленточка. Он был сделан из золота, и на нём были выгравированы инициалы К. и С. с любовным узлом между ними.
это были фотографии ее самой и ее мужа, и кольцо было тем, которое она видела на нем каждый день.
он носил его каждый день. Констанция дрожала всем телом; она почувствовала, как
смертельная бледность разлилась по ее лицу, и комната, в которой она сидела,
поплыла перед глазами; но, овладев собой, она сказала:

"Чадо, дай мне взглянуть на это кольцо".

Удивленному мальчику помещается в руке безделушку, которую она не
ни малейших сомнений, что видели много лет назад в Лондоне.

"Кто дал тебе это, дитя мое?" спросила она.

"Мой папа".

"Твой папа! - как тебя зовут?"

"Сидни".

"Что еще?" - порывисто спросила она.

- Сидни Уоррен Милтон.

- Слава Богу! Но как получилось, что тебя так назвали? В этом есть какая-то тайна
- тайна, которую скоро предстоит разгадать. Где ты
родился, дорогой маленький Сидни?

"В Калькутте".

"Сколько тебе лет, дитя мое?"

"В следующем году мне исполнится семь".

"Седьмая ... Как странно, что у тебя такое имя, которое ты носишь!"

"Это имя моего папы", - сказал мальчик с некоторой горделивой раздражительностью в голосе
.

"Где жил твой папа до того, как приехал в Калькутту?"

"Я не знаю... во многих местах ... солдаты всегда так делают".

"Он солдат?"

«Моего папу зовут майор Милтон, и он живёт в военном городке в Мееруте».

«Ещё немного, и я всё узнаю», — ответила бедная Констанс, с нежностью прижимаясь к мальчику.

 Однако по прибытии в Меерут она почувствовала себя плохо — у неё началась лихорадка, и она несколько дней была прикована к постели.
Ночью она лежала без сна, наблюдая за красными светлячками,
мелькающими за зелёными жалюзи, а днём её мучили странные, дикие сны. У неё было только одно страстное желание — увидеть майора Милтона и узнать из его уст о судьбе своего мужа. Вечером пятого дня — вечером 10 мая — она лежала на подушке,
Она смотрела, как красное солнце садится за разрушенные мечети и величественную гробницу Абу.
И как раз в тот момент, когда над казармами прозвучал пушечный выстрел, возвещающий о закате,
_ая_ принесла ей карточку с надписью: «Майор Милтон — штабной корпус».
«Попросите майора прийти ко мне!» — сказала Констанс надломленным голосом,
с трудом сдерживая эмоции, ведь теперь она была на пороге того, чтобы узнать всё.

«Сюда, к постели _мехм сахиба_?» — спросила изумлённая _айя_.

 «Сюда, немедленно — иди, иди!»
 Обретя новые силы, женщина вскочила с кровати, надела тапочки и накинула на плечи просторный кашемировый халат
Она накинула халат и села в бамбуковое кресло, дрожа всем телом.
 В зеркале напротив она увидела, что её лицо побелело как снег. Дверь открылась.

"Майор Милтон," — произнёс голос, от которого она задрожала. Её муж, одетый в повседневную форму, с пробковым шлемом в руке, выглядел не старше, чем накануне. Он стоял и смотрел на неё в полном недоумении. Он судорожно вздрогнул и застыл на месте, но ни одно
выражение или взгляд, полные нежности, не ускользнули от его внимания. Весь его вид выражал ужас.


Годы пролетели как во сне, и они снова оказались лицом к лицу, те
двое, которых ни один мужчина не мог разлучить. Мягкость, печаль и упрек
исчезли с лица Констанции. Ее широкий низкий лоб стал
суровым; глубоко посаженные темные глаза опасно сверкнули, полные губы
сжались, а подбородок, казалось, больше, чем когда-либо, выражал решимость.

- О, Констанция... Констанция, - запинаясь, произнес он. - Я не знаю, что сказать!

«Вполне возможно, Сидни» (и при произнесении его имени ее губы дрогнули).  «Так это _вы_ майор Милтон и предполагаемый муж мисс Дэшвуд? »
 Последовала долгая пауза, после которой она сказала:

"Я спрашиваю не о причине твоего самого жестокого дезертирства, но откуда это"
имя Милтон?"

- Мне оставили имение... И... Но, конечно, ты уже давно...
разлюбила меня, Констанция?

"Вы на самом деле посмели забрать меня упрекал тон!" она
воскликнул, ее темные глаза, горящие огнем. Потом смотрит вверх
привлекательно, она причитала: "Ой, боже мой! Боже мой! и _это_ тот самый человек, ради которого я все эти горькие годы терзала себя!
"Прости меня, Констанция; теперь ты можешь узнать, что нет предела предательству, на которое способно человеческое сердце в своей слабости
способна. И всё же во мне жил червь, который так и не умер.
Она заломила руки, а затем сказала с прежней мягкостью в голосе:

"Ты ведь любил меня когда-то, Сидни?"
"Любил." Он придвинулся ближе, но она отпрянула от него.

"Тогда откуда эта жестокая перемена?"

«Разве кто-нибудь не писал, что мы любим и думаем, что любим по-настоящему, и всё же находим другого, к кому будем цепляться, как будто для того, чтобы эти два сердца составили единое целое, нужны именно они?»

«Проклятая софистика! Но если ты не испытываешь жалости, разве ты не испытываешь страха?»

«Я очень боюсь, — сказал он сдавленным голосом. — Так что, Констанция, из-за
ради любви, которую ты когда-то питал ко мне, я молю тебя сжалиться не надо мной, а над моим маленьким мальчиком и его бедной матерью — сохрани их счастье...
"И пожертвовать своим собственным?" — сказала она глухим голосом.

"Пощади меня и не выдавай меня — моё поручение — моё положение здесь..."

«Ни один из них не погибнет из-за меня, — ответила она голосом, который становился всё слабее. — Но оставь меня — оставь меня — воздух душит меня — свет померк в моих глазах.  Прощай, Сидни — поцелуй своего ребёнка ради меня».
 Он подошёл, чтобы взять её за руку, но она оттолкнула его с дикой силой.
В отчаянии она вскинула руки и откинулась на спинку стула, захрипев. Голова её склонилась набок, а челюсть отвисла.

"Мертва — совсем мертва!" — было его первым восклицанием, и к ужасу, который он испытывал, примешивалось некое эгоистичное чувство удовлетворения и облегчения от того, что он спасся. Кровь снова заструилась по его жилам, и он очнулся от звука _гхарий_, возвестившего о наступлении девяти часов.

«Помогите — помогите!» — закричал он, но никто не пришёл на помощь, и, когда он поспешил прочь, внезапный грохот мушкетных выстрелов, визг и крики возвестили о том, что
В Мееруте началось крупное восстание, и ожидаемая резня европейцев началась. В этой бойне погибли те, кого он любил больше всего на свете.
В полночь он, без жены и детей, в одиночестве и отчаянии
скрывался в манговом топе по дороге в Курнаул.

* * * *

Пока я слушал рассказ моего друга Сиднея, которого я всегда знал как Уоррена, а не как Мильтона, часы на каминной полке пробили девять, и он сказал прерывистым голосом:

"Ровно в этот час двенадцать месяцев назад мой мальчик и его мать были убиты 3-м кавалерийским полком в тот момент, когда Констанс
я умирал!»

Пока он говорил, странный белый свет внезапно заполнил один конец
курительной комнаты, и среди него постепенно, но отчетливо стали видны
две фигуры, одна была маленьким мальчиком с золотистыми волосами, другая -
женщина, обнимавшая его левой рукой - красивая женщина с
четкими чертами лица, копной темных волос, вьющихся над низким широким лбом
, полными и красивыми губами, массивным подбородком и классическим
горло - женщина с картины под вуалью, строчка за строчкой, но во всем
внешне живая и дышащая, с прекрасной улыбкой в глазах,
и одетая не в костюм для верховой езды, а в струящееся белое платье, похожее на креп, которое невозможно описать. На её лице была странная, неестественная
яркость — преображающая яркость великой радости и ещё большей любви.


«Констанс — Констанс и мой ребёнок!» — воскликнул Сидни голосом, который сорвался на крик; и свет, и всё, на что мы смотрели, словно заворожённые, исчезло, как растворяющийся пейзаж!

Я ощущал чрезмерную чувствительность и чувствовал, что моё сердце бьётся с мучительной быстротой. Я не потерял сознание, но прошло некоторое время, прежде чем я осознал, что в комнате горит свет, и
несколько слуг, которых крик моего друга поспешно и встревоженно созвал, пытались привести его в чувство после припадка, который его охватил; но после этого припадка он так и не пришёл в себя. Его тяжёлое хриплое дыхание постепенно становилось всё тише и тише, и к тому времени, как пришёл врач, он уже перестал дышать.

 Его смерть — внезапная, как и её смерть в ту знаменательную ночь, но справедливая — была объявлена апоплексическим ударом; но я знал, что это не так. С тех пор,
хотя последствия ранения картечью для моей нервной системы
уже полностью прошли, я чувствую себя обязанным согласиться с
избитое замечание Гамлета о том, что «на небесах и на земле есть многое,
что и не снилось нашим мудрецам».

 ЛЕГЕНДА О СТАРОМ 55-М ПОЛКУ;
 ИЛИ, ПОЛК ФЛАНДЕРОВ.

Чтобы убедиться в правдивости следующей замечательной истории, в которой больше фактов, чем вымысла, мы должны отослать читателя к книге «История Маврикия», изданной в частном порядке в Лондоне в 1801 году на основе документов покойного губернатора Маврикия при Людовике XVI барона Гранта, маршала Франции, и отредактированной его сыном Чарльзом Грантом, «виконтом де Во на  Сёле, Нормандия», который хорошо знал семью героя и его самого.
о своём отце, господине де Гренвиле, с которым он подружился в
доме другого шотландско-французского джентльмена (которого он называет господином Грантом д’Анелем, жившим тогда на острове Франция), и о котором он пишет следующее, стр. 219:


"Этот джентльмен (господин де Гренвиль, из древнего нормандского рода)
— старый офицер, с честью служивший как во Франции, так и
Индия; и его, по правде говоря, можно считать превосходящим
большинство людей в плане понимания, знаний и качеств характера.
Он выделен здесь титулом
Философа, и он этого заслуживает. В начале своей жизни он был вспыльчивым, и воинственный дух того времени часто ввязывал его в дуэли.
Последняя состоялась с дворянином, состоявшим на придворной службе, в Версальском саду, под самыми окнами королевских покоев, и грозила самыми серьёзными последствиями. Но господин де
Мопу, занимавший в то время высокий пост и приходившийся ему родственником, добился для него назначения в Индию, где он служил с отличием.

"Если бы это соответствовало целям данной работы, то это было бы
Это восхитительная возможность рассказать о добродетелях и выдающихся качествах этой семьи. Однако я должен остановиться на одном человеке — господине де Гренвиле де Форвале, втором сыне господина де Гренвиля.

«Некоторые события, связанные с ним, настолько тесно переплетены с нравами этих островов и настолько примечательны (и романтичны) сами по себе, что они не только вызовут интерес, но и дополнят информацию, содержащуюся в этом труде (_т. е. в «Истории Маврикия»).

» На этих островах нет ни одного примера деформации или
Неправильная форма, которая должна быть следствием естественного и непринуждённого способа воспитания, преобладающего там. К этим достоинствам Форваль добавил воинственный вид, смешанный с лёгкой суровостью, и одобренную обществом храбрость, а также самые благородные и великодушные чувства, которые только можно найти в человеческом сердце.
Но если бы мы стали цитировать старого сплетника-барона подробнее,
то лишь предвосхитили бы легенду, о которой мы говорим.

В то время, когда граф де Малартик был впервые назначен
главнокомандующим и генерал-губернатором самого христианнейшего короля
на островах Франции и Бурбон и над всеми французскими учреждениями
к востоку от мыса Доброй Надежды был расквартирован
на Маврикии (так мы теперь называем остров Франция) батальон
старый французский фландрский полк, затем пронумерованный как 77-й в составе
монархии, а впоследствии как 55-й линейный полк, под
Наполеон III — тот самый корпус, в котором с честью служил капитаном отец Виктора Гюго, автора «Нотр-Дама» и «Отверженных».


Среди офицеров, прибывших с отрядом из Франции, чтобы присоединиться
В этом знаменитом полку служили шевалье Рене д’Эстер и капитан Форваль де Гренвиль, представитель одного из старейших семейств
Нормандии, из которого происходят английские герцоги Бекингем и Чандос.

Форваль был весёлым и красивым мужчиной в расцвете сил.  Барон
Грант, виконт де Во, в своей истории острова пишет:
«Он был воинственным, с налётом суровости, и обладал
самым похвальным мужеством. Он всегда был одет по последней моде, когда не носил форму; но он
В целом он предпочитал второе, так как мундир полка де Фландр был очень красивым и хорошо подходил к его смуглому лицу, будучи
белым, с голубым отливом и расшитым золотом.

Как в форме, так и без неё, он никогда не расставался со своей шпагой, в обращении с которой он был непревзойдённым мастером и на которой он провёл множество дуэлей, иногда из-за напудренных и увешанных драгоценностями придворных дам, а иногда из-за балерин и актрис — для Форваля де Гренвиля все они были одинаковы.

 Однако его безрассудная карьера во Франции внезапно оборвалась.
Вскоре он закрутил роман с _шануазной_ — знаменитой графиней де
В----, которая своим скандальным поведением и экстравагантностью вынудила его искать убежища на далёком острове Иль-де-Франс, спасаясь от гнева знатных семейств Сегонзак, Сент-Круа и Кресси, с которыми она была связана.

Его роман с высокородной графиней мог бы закончиться плачевно — возможно, он попал бы в Бастилию Сен-Антуан, — если бы он не поступил на службу за границей и не получил помощь от своего друга Рене д’Эстерра, который, как и он, вёл столь же безрассудную и расточительную жизнь.
Он испытывал к нему дружеские чувства, а мы все знаем, что дружеские чувства делают нас удивительно добрыми.

 Однообразные удовольствия острова вскоре наскучили _пресыщенному_
 Форвалю и его другу, и они затосковали по парижским развлечениям или, скорее, по любому другому месту, лишь бы не там, где они были.

— Чёрт возьми! — воскликнул Форваль, когда они с д’Эстерром сидели за вином
однажды вечером у открытого окна в _кафе_ в Порт-Луи, после долгого молчания, задумчиво глядя на море, волны которого отливали золотом и пурпуром у скал и бастионов
Маленький остров Тоннелье, расположенный перед гаванью, и пока
красные лучи солнца, опускающегося в Индийский океан, ещё
освещают скалистую и причудливую Тэт-де-Питер-Ботт. «Чёрт возьми, шевалье!
этот отвратительный остров Франции начинает надоедать».
 «И всё же это земля Поля и той милой маленькой Вирджинии, ради которой мы искали по всему острову».

- И искали напрасно. Дьявол, да! Такие чудеса - такие
сфинксы - существуют только на страницах Бернардена Сен-Пьера и ему подобных.
подобные ребята.

- Может быть, и так, - вздохнул Д'Эстер, осушая свой бокал. - Однако я
я до смерти устал от этого острова и его бесконечного однообразия. Париж----"

"Ах, милый, милый Париж! когда мы снова его увидим?"

"Возможно, когда мы расплатимся с долгами."

"Пожалуйста, не говори о невозможном." Как странно думать, что
там течёт поток жизни, что огромный мир продолжает
вращаться так же, как и тогда, когда мы несли караул у Лувра, и, не довольствуясь этим, мечтали о службе в Версале или милом маленьком Трианоне.
«Ты всегда предпочитал последнее, — сказал д’Эстер. — Графиня де В----, это ослепительное маленькое создание, всегда была рядом с королевой».

"Не говорить о ней теперь, когда все эти тысячи миль форсунки
море катятся между нами", - воскликнула форума forval, сдвинув брови.
"Что неуклюжий парень, Барон Zurlerben, в Гардес Suisses, без
сомнений быть сейчас на ее сотрудников. Она никогда не могла существовать без дела
сердца. Что ж, я согласен с вами - я действительно устал от здешних обязанностей.

«Графиня была предана армейским кавалеристам», — задумчиво произнёс Рене д’Эстер.


 «Все девушки в Париже были без ума от нас».
 «Ты имеешь в виду всех девушек во Франции», — самодовольно произнёс кавалер.

"Почему это, Рене? Это красивый равномерный и риск
мы бежим в войну, которая нам дает такого преимущества над простым
буржуазии?"

"Я не знаю, что это такое, но интерес очень приятный, и я
верю, что он никогда не прекратится. Итак, да здравствует Фландрский полк! Да здравствует Франция!
- воскликнул Рене, осушая бокал вина.

"Стоп! Мне пришла в голову мысль", - сказал Форваль. "А что, если для
небольшого временного развлечения одному из нас стоит жениться?"

"Согласен", - воскликнул Д'Эстер. "Вот золотой луидор; мы бросим вверх"
кто женится на первой же хорошенькой креолке, которую мы встретим. Проигравший
«Мужчина должен танцевать на свадьбе другого».

 «А что, если красавица откажется?»

 «Откажется от одного из Фландрского полка! Мой дорогой друг, такого
попрания хорошего вкуса нельзя ожидать. Она выйдет замуж
после месяца помолвки».

 «Ах, скорее всего. На Индийских островах люди творят странные вещи».

«Это что, финансовые трудности?»

 «Нет, это высокая температура. Через месяц нас могут отправить в Пондичерри; но вы, должно быть, жертва, шевалье. У меня есть
невеста во Франции».

 «А у меня их три! Чёрт возьми!»

«Что ж, чтобы убить время, нам ничего не остаётся, кроме как вызваться добровольцами в следующую экспедицию за рабами на остров Дофин. Что скажете, шевалье, пойдёте?»

 «Подумайте о расстоянии — да ещё и по морю!»

 «Чуть меньше пятисот миль».

 «А питание...»

"Не будет до Парижского знака; а; тогда, мы будем иметь некоторые
волнение".

"Драться?" сказал Рене.

"Да; и лучше мне быть расстрелянным с честью, чем застрелиться самому".

"Очень хорошо, я пойду с вами. Пусть война поддерживает войну. Мы
Прокормимся на острие штыка среди мадагаскарцев ".

В таком духе, когда пришло время, М. Форваль де Гренвиль и
его друг Рене д'Эстер отправились на Мадагаскар, или, как французы
затем назвали его островом Дофин.

Нехватка рабов для физического труда на островах Франции и Бурбонов
сделала необходимыми такие грабительские экспедиции на Мадагаскар и к побережью Африки
. Суда, как правило, снаряжались для этой цели графом де Малартиком и богатыми купцами.
С ними отправлялись небольшие отряды войск для поддержки и обеспечения цели путешествия.
С двумя сотнями солдат из полка де
Фландр, Форваль и д’Эстерр, вызвавшиеся добровольцами для участия в первой
экспедиции по захвату рабов, отплыли на Мадагаскар на двух кораблях в мае,
когда на острове наиболее благоприятная и здоровая погода для проведения
операций.

 Корабли с войсками на борту шли вдоль восточного побережья,
и после высадки на берег был разбит лагерь на небольшом скалистом
острове Сент-Мари, который местные жители называли Ибрагим. Там они нашли
останки _шалупа_, или шлюпа, который был построен из
расколотого корпуса корабля _Ютиль_ (который потерпел там крушение
примерно сорок лет назад), но так и не был спущен на воду.
Поскольку на борту были только французские негры, никто не пытался их спасти,
поэтому все они умерли мучительной смертью от голода, и их
побелевшие от солнца кости были разбросаны по всему маленькому скалистому острову, когда Форваль и его товарищи высадились на берег. Эти останки он собрал и похоронил, а затем отправил гонцов к Адриану Бабе, королю острова, чтобы сообщить его чёрному величеству о цели своего визита и предложить ему за каждого мужчину и женщину в добром здравии в возрасте от тринадцати до сорока лет по два
мушкеты, полторы сотни свинцовых пуль и столько же кремней.

"Корбёф!" — сказал шевалье д’Эстер. — "Надеюсь, мы не задержимся надолго на этой скале Сент-Мари. Мне не терпится увидеть чудеса Мадагаскара. Разве «Ла Круа» не пишет нам, что в лесах полно белоснежных обезьян с чёрными хвостами и что в тростниковых зарослях водится существо размером с телёнка, с круглой головой, человеческим лицом, а также руками и ногами, как у обезьяны?
 «Ла Круа» был ослом, раз писал такую чушь, а ты — чрезвычайно
«В это легко поверить», — ответил Форваль, смеясь над доверчивостью своего друга.


Король Адриан, который воевал с некоторыми из своих африканских соседей,
имел или делал вид, что имеет, множество пленных и отправлял господину Форвалю самые дружеские ответы вместе с подарками.

Вскоре Адриан Баба прибыл лично и пересёк небольшой пролив, отделявший остров Святой Марии от материка, на ярко раскрашенной пироге в сопровождении варварской свиты.
Небольшой отряд французских войск принял его со всеми почестями
они могли бы преподнести европейским монархам, и он жадным взглядом окинул их красивую белую форму с золотыми эполетами, их прекрасные мушкеты, сабли, гербы и так далее, за что они должны были отдать рабов. Было слышно, как он сказал сопровождавшему его принцу второго класса:

"Почему я не могу оставить себе своих людей и по закону завладеть всем этим?" Остров Ибрагима принадлежит мне, и что здесь делают эти французы?
Его голос звучал мягко, а манеры были убедительными, и он легко уговорил
Форваля и д’Эстерра переправиться с острова и разбить лагерь
Он решил оставить часть своих войск — дисциплина и решительность которых внушали ему благоговейный страх — на материке, а остальных оставить на острове или отправить на корабли, стоявшие на якоре. Но Форваль с опаской предпочёл первый план и оставил их в палатках в первом лагере под командованием лейтенанта.

 С сотней пехотинцев он разбил лагерь в приятном месте примерно в миле от моря. Адриан, который всё ещё надеялся заполучить хотя бы два
корабля, если удастся перебить их экипажи, осыпал Форваля и его
друга подарками и знаками внимания и показал им огромное стадо
скотовод, гордясь своим сердцем, спросил их, так ли велик король Франции, как он сам.


На это вежливые французы, которые оба знали полинезийский язык мадагаскарцев, дали учтивый, но сомнительный ответ, от которого глаза полудикого монарха заблестели от удовольствия.

Очарованный дружелюбным нравом и характером короля и его народа, а также убаюканный чувством полной безопасности, на третий день, разбив небольшой лагерь для половины своих войск на материке, Форваль де Гренвиль снял мундир и облачился в лёгкое белое
Он надел охотничий костюм, взял ружьё и в сопровождении любимой собаки отправился в ближайший лес на поиски дичи.
Его сопровождал мальчик-негр, который нёс его сумку.


Наконец он добрался до места, где лес становился более редким, а земля — более каменистой. Изнемогая от дневной жары, молодой французский офицер с радостью заметил небольшой пруд, или тарн, который лежал у подножия скал и был полностью окружён высокими деревьями.

Форвал лёг на траву, наполовину скрытый гигантскими листьями дикого тыквенного дерева, которое росло неподалёку. Он долго лежал, погрузившись в раздумья, пока
Его разбудило очень странное и пугающее зрелище. Он вскочил на ноги и стал выглядывать из-за кустов.

 Девушка раздевалась, чтобы искупаться в пруду, и уже сидела на берегу, когда капитан де Гренвиль смог заговорить. На самом деле он не знал, что сказать или сделать, и поэтому, полностью скрытый за огромными зелёными листьями, смотрел на неё, затаив дыхание.
То, что она была мадагаскаркой, было очевидно, но её кожа, хоть и смуглая, была светлой для уроженки этого солнечного острова.

Она была в самом расцвете, в первой красе зарождающейся женственности, и
огонь любви, ещё не разгоревшийся, несомненно, таился в её сердце.

Так думал французский офицер, стоя среди листвы.

Юная девушка была само совершенство. У неё были большие чёрные глаза, а волосы шелковистыми волнами ниспадали на гладкие смуглые плечи.

Подойдя к краю пруда, она опустила в воду свою маленькую ножку с изящной лодыжкой. Вода, казалось, обдала ее холодом, потому что она
отпрянула назад, не замечая, что на нее смотрит человек.

- Вот это приключение, - пробормотал Форваль. "Мог бы я только поймать такого
Такая рабыня, как эта, не достанется старому господину графу де Малартику, губернатору
острова Иль-де-Франс и так далее, даже за груду золотых луидоров высотой с саму Голову Питера Ботта. Ах, если бы я только мог поймать её сейчас! Но как мне это сделать? Самая красивая девушка в Париже — всего лишь детёныш по сравнению с ней.

Неизвестная красавица всё ещё дрожала на краю обрыва, когда одна из летучих мышей-монстров, обитающих в этих лесах, ослеплённая лучами света,
налетела на неё. Тогда она в ужасе закричала и,
полураздетая, прыгнула в пруд, где стала плавать, как
Наяда классической античности, её прекрасная голова и плечи возвышаются над серебристой рябью, которая, казалось, целует её, пока она резвится в прохладном глубоком водоёме.

 Форваль не знал, что делать. Чудесная красота девушки пробудила в нём желание узнать её получше — и даже поймать. Но, с другой стороны, он был далеко от своего маленького лагеря, а у неё могли быть друзья или вооружённые слуги поблизости, ведь по её одежде и украшениям — особенно по ожерелью из крупных жемчужин — можно было судить, что она занимает высокое положение в обществе.
Он мог поплатиться жизнью даже за то, что просто заговорил с ней.
Он видел её, но не приставал к ней.

 Ему не хотелось уходить, чтобы не потерять её из виду, и он боялся подойти ближе, чтобы не напугать и не обидеть её. Он прятался в листве, чувствуя, как краснеют его щёки, и понимая, что нарушает приличия даже в этой дикой стране, ведь Форваль де Гренвиль был не только _rou;_, но и дикарем.

Он мечтал о том, чтобы внезапно появился какой-нибудь дикий зверь, от которого он мог бы защитить или спасти её с помощью ружья, даже ценой собственной жизни, но мечтал напрасно, ведь на острове Мадагаскар таких животных нет.

Он обернулся, чтобы найти мальчика-раба, который нёс его охотничий мешок.
Мешок лежал на месте, но его закопчённый владелец исчез.
Он спрятался или сбежал, и даже это обстоятельство должно было встревожить Форвала.
Он проверил, не болтается ли его охотничий нож в ножнах, и осмотрел кремнёвые замки и пыжи своего ружья, в каждое дуло которого он теперь вставил по патрону, чтобы быть готовым к любой непредвиденной ситуации.

К тому времени, как он тихо и медленно проделал это в своём укрытии,
девушка уже вышла из бассейна и быстро оделась
Она была одета в простой, но изящный костюм, который тогда носили мадагаскарские леди, — длинную свободную мантию из блестящего цветного шёлка без рукавов.
Она как раз отряхивала воду с тяжёлых прядей своих блестящих чёрных волос, когда наш отважный
Француз, боясь потерять её из виду, внезапно выбрался из своего укрытия
среди листьев и тыкв и направился к ней, молясь про себя, чтобы она задержалась хоть на минутку и поговорила с ним, ведь он заблудился в лесу.

Но вместо того, чтобы ответить ему, она побледнела и
В ужасе, широко раскрыв глаза, она повернулась и побежала со скоростью антилопы.


Поддавшись первому порыву и не обращая внимания на опасность, Форваль бросился за ней.
Но каким бы сильным и ловким он ни был, она оказалась слишком проворной для него. Поддавшись своим страхам или
руководствуясь инстинктами, свойственными диким народам, она вскарабкалась по скалам из горного хрусталя, куда он не осмелился последовать за ней. Когда он добрался до другой стороны, обогнув озеро, она уже исчезла, и нигде не было видно ни следа её.

 Форваль был крайне озадачен и раздосадован тем, что не попытался
ее поймали в бассейне. Затем он отверг эту идею, решив, что
такой поступок был бы неподобающим французскому джентльмену
.

"Ба! - подумал он в конце концов. - Она всего лишь маленькая мадагаскарка, и я
могу заполучить ее в рабство за несколько старых мушкетов. Я должен поговорить об этом с Са
Королевским величеством - с королем Адрианом при первой возможности.

Форвал пренебрегал своими солдатами, с одной стороны, и покупкой рабов — с другой.
Целых три дня подряд он бродил вокруг уединённого пруда, но прекрасная наяда больше не приходила.

В назначенный день король должен был передать Форвалу и Д’Эстерру
пятьсот рабов мужского и женского пола в обмен на тысячу старых
полковых мушкетов и необходимое количество кремней и
боеприпасов.

"Если я смогу забрать у него эту девушку, кем бы она ни была, я дам ему пару корабельных пушек."

"И все наши пустые бутылки шампанского", - добавил Д'Эстэ; "но вы может
трудно описать ее".

"Нет, ее красоту и крайнюю честность кожи-справедливость, по крайней мере, на фоне
это смуглые люди, а также строки из огромных жемчужин великого
Чистота, которую она носит на своей шее, должна быть известна всем; и это жемчужины, по сравнению с которыми знаменитое ожерелье монсеньора де Рогана — всего лишь шутка.
Форваль был вне себя от волнения, когда отправился на аудиенцию к королю в его столицу Антанариву, в которой тогда проживало около двадцати тысяч человек, а сейчас гораздо больше. Дома там деревянные, крытые листьями подорожника и полностью окружённые частоколом.

Здесь Адриан Баба мог бы легко расправиться со своим ничего не подозревающим гостем;
но шевалье Рене д’Эстерр остался в лагере с небольшим отрядом
Войска были готовы, и Форваля сопровождали только два верных сержанта,
вооружённых шпагами и парой заряженных пистолетов под плащами.

Адриан Баба принял его очень любезно в комнате, обставленной в основном сундуками моряков и другими _обломками_
случайных кораблекрушений или пиратских набегов, а также циновками из красной и жёлтой соломы, которые служили сиденьями или кроватями, в зависимости от обстоятельств.
Вокруг него сидели его наместники, правители деревень и округов, учёные мужи, стражники и рабы, все в своих лучших одеждах, с
мечи, дротики, перья и бусы в изобилии; другие — со щитами, ножами и боевыми дубинками, и все они выглядели крайне неприятно,
многочисленно, дико и воинственно.

Но каково же было их изумление Капитан де Гренвиль, увидев рядом с королём, облачённым в длинный халат из тонкого шёлка, в котором чередуются алые и жёлтые полосы, наяду из уединённого пруда, с её смуглыми, но всё же прекрасными руками, обнажёнными до плеч и украшенными лишь нитями белоснежного жемчуга, подобного тому, что был вплетён в её тёмные волосы, — жемчуга, затмеваемого её собственными зубами, — был поражён.

Заметив, что французский офицер смотрит на неё с удивлением и восхищением, старый Адриан Баба сказал на языке своей страны:


"Моя дочь Ранаволана."

«Она достаточно красива, чтобы быть дочерью... совершенства», — сказал французский офицер, низко поклонившись и поцеловав ей руку, при этом он стоял перед ней на полусогнутых — жест, полный обожания, который поразил девушку и вызвал насмешливые улыбки у тех, кто наблюдал за происходящим.
 «Но какая же она удивительно белая для мадагаскарки — дочери этого старого короля Островов каннибалов», — подумал он.  «Вот это открытие! Я не верю, что он отдаст её даже за дюжину старых корабельных пушек и все пустые бутылки Д'Эстерра в придачу.  Если бы они были полны, у нас было бы больше шансов на успех.

Мягкие тёмные глаза юной принцессы смотрели на красивого
француза, как он проницательно заметил, со странным и печальным
интересом. Было очевидно, что, поскольку он был в форме
Фландрского полка, она его не узнала. Впоследствии он
узнал, что необычайная белизна её кожи объяснялась тем, что
её мать была дочерью печально известного английского пирата,
носившим крайне прозаичное имя Том
Симколлс, который на какое-то время стал мелким королём части острова, пока Адриан Баба не сверг его в бою, и
он лишился всего, что у него было, включая любимую дочь, которая
стала матерью Ранаволаны.

 Адриан ещё не завершил свои коварные планы в отношении французов,
поэтому было решено, что на следующий день Форваль прибудет с сотней пехотинцев, чтобы забрать рабов для
погрузки на корабль.

Той ночью в палатке Форваля он и шевалье д’Эстер долго
сидели за вином и обсуждали надежды на то, что европейская война
вернёт их полк домой. Наконец, уставший, сонный и изрядно
опьяневший Рене д’Эстер отправился в свою палатку.

Форваль остался в своей палатке, растянувшись на кушетке.
Он был далёк от сна — напротив, он был очень бодр — и смотрел через открытую треугольную дверь своего брезентового жилища на тёмно-синие воды пролива,
который лежал между материком и островом Сент-Мари.

Его мысли были заняты необыкновенной красотой Ранаволаны, девушки, которую он видел рядом с Адрианом. Закрыв глаза, словно для того, чтобы сосредоточиться, он снова и снова рисовал в своём воображении картину, которую увидел в лесном пруду.

 Внезапно раздался шорох, словно зашуршал шёлк, и чья-то мягкая рука коснулась его
Он легонько и робко коснулся её плеча, поднял глаза и увидел перед собой Ранаволану, островную принцессу, одну.

Должно быть, она незаметно проскользнула мимо его стражников, но тогда он об этом не подумал. Несмотря на то, что её глаза были большими и блестящими, они были задумчивыми и удивительно красивыми по выражению, форме век и длине ресниц. «Особенно для дикарки», — подумал Форваль. В своё время он видел, как самые яркие глаза Парижа и Версаля опускались под его дерзкими и влюблёнными взглядами.

 «Я беспокою вас», — сказала она, робко отступая на шаг.
Форваль вскочил со своей походной кровати.

"Думаете, я бы спал, мадемуазель, если бы ждал вас?"

"Не с теми вестями, которые у меня для вас," — серьёзно ответила она.

"Вестями о чём?"

"О смерти."

"О смерти?"

"И о жестокой смерти."

«Я всего этого не понимаю. Но мы уже встречались».

 «Сегодня при дворе моего отца».

 «А где-то ещё?»

 «Действительно!»

 «Простите меня, но я имел удовольствие видеть, как вы купаетесь в пруду в том лесу».

 «Это вы преследовали меня?»

— Да, мадемуазель, и теперь я прошу у вас прощения, — сказал он, опускаясь на колени.

 Она болезненно покраснела и, как показалось Форвалю, разозлилась.

"Чего мне здесь бояться, когда твой отец, старый добрый Адриан Баба,
мой друг?"

"Он обманывает тебя. У моего отца нет ни пленников на продажу, ни рабов.
чтобы отдать тебе завтра.

- Надо мной смеются или меня заманили в ловушку? - надменно спросил Форвэл.

- И то, и другое.

- И меня собираются убить, леди, не так ли?,

"Ты и все, кто с тобой", - печально сказала она.

"Что ж, насколько я понимаю, потеря будет невелика", - ответил
Форваль, с истинно французским хладнокровием.

- Почему?

- У меня во Франции пять братьев, и все они более дикие парни, чем я, так что Франция
вполне может пощадить одного из нас.

"Но неужели жизнь действительно так мало ценна для тебя?" - спросила она.

- Для меня, может быть, и так; но ты могла бы пролить на это свет, милая
девушка, и сделать солнечным то, что в настоящее время является мрачным для Форваля
де Гренвиля.

Она не совсем поняла его, за исключением того, что он сделал ей комплимент.
и, несмотря на свою наполовину дикую натуру, она улыбнулась от удовольствия.
Её глаза озарились ярким светом, похожим на тёмный огонь, и, опустив их, она сказала на своём родном мягком языке:

"Ты видел меня всего три раза. Ты уже не можешь меня любить?"
Форваль был несколько озадачен этим внезапным замечанием; но
он был слишком галантным джентльменом, чтобы долго оставлять её в сомнениях.

"Не любить тебя!" — воскликнул он, пытаясь взять её за руки.
"Ах, кто мог бы смотреть на тебя и не любить тебя?"

"Ты бы не хотел, чтобы я изменилась — стала белее, я имею в виду?" — спросила она с робкой улыбкой.

"Изменилась в каком смысле? Разве ты не настолько близка к совершенству, насколько это возможно? Нет, вы само совершенство.
Она рассмеялась, и Форваль тоже, потому что вспомнил, как некоторые напудренные и нарумяненные, накрашенные и разодетые дамы и девицы, у ног которых он преклонял колени в позолоченных салонах Парижа и Версаля,
Они бы так и сказали, если бы увидели его — капитана де Гренвиля из
Фландрского полка — стоящим на коленях в явном обожании маленькой
малайской девочки!

"Но _vive la bagatelle_!" — подумал он.

Поднявшись, он хотел поцеловать её, но она отпрянула.

"Ты меня ненавидишь?" — спросил он с грустью.

«Нет — о нет!»

«Значит, ты меня любишь?» — спросил он в другой тональности.

"Нет..."

«Чёрт возьми! Ты должна выбрать что-то одно».

«Ты не дал мне закончить то, что я собиралась сказать: я не испытываю ни ненависти, ни симпатии к людям, пока не узнаю их получше; но в твоём случае...»

Она замолчала.

 «Ах, ну... в моём случае?»

«Я люблю тебя!» — сказала она, пристально и нежно глядя в его тёмные глаза.

 Сердце Форваля дрогнуло, ведь мало кто из женщин признавался ему в любви.
Но внезапность и необычность этого признания в таком месте и в такое время вызвали у француза подозрения. Он начал опасаться какой-то ловушки и вспомнил, как она начала этот странный разговор.

«Прими мою благодарность, милая девушка, — сказал он, прижав руку к сердцу. — Но ты пришла не только для того, чтобы сказать мне это. Ты пришла, чтобы предупредить меня о надвигающейся опасности?»

"Я так и сделал. Ты бы хотела пожертвовать моей жизнью, чтобы спасти свою собственную?"

"Боже мой! Я бы так не думал!" - воскликнул он.

"Ну, земельный участок был сформирован в отношении вашей жизни, и жизни всех
кто вас сопровождает. Я глубоко скорблю о том, что такой красивый и добрый белый человек погиб... (здесь капитан выпрямился и низко поклонился) ...и я расскажу вам всё при одном условии.
"Назовите его."
"Что вы заберёте меня с собой."
"На остров Франции?"
"Да, и сделаете меня своей женой."

Форваль, ещё больше поражённый её простотой и доверчивостью, был очарован
ее красота и грация, и сбитый с толку всей этой историей, забыл обо всем
о бедной мадемуазель Де Мотвиль и дюжине других прекрасных дам,
и торжественно и энергично поклялся, что сделает все, что в его силах.
она требовала.

Взяв ее правую руку в свои, он прижал ее к губам и
подумав, какая это безупречно красивая маленькая ручка, сказал,

"А теперь, леди, говорите. Что это за ужасный заговор?"

"Я должна получить от тебя одно обещание".

"В самом деле! что-то помимо брака?"

"Да", - сказала она, начиная плакать. "Ради тебя я готова пожертвовать
трон моего отца, который, поскольку я единственный ребенок в семье, достался мне в наследство.
Тебе, моей стране, моим друзьям, моим родным обычаям и той свободе,
которая так дорога мне. Мои родственники, которые сочли бы меня обесчещенным,
возненавидят меня, и если ты оставишь меня на произвол их мести, я буду
обречен на пытки, которые даже хуже смерти, которую они
делаю тебе предложение.

"Небеса! но это ужасный пролог к нашей семейной комедии».
«Пообещай дать мне то, что я прошу, поклянись, что твои солдаты не причинят вреда моему народу, и я расскажу тебе всё, что нужно знать».

С растущим восхищением и изумлением Форваль торжественно произнесла ещё одну клятву.


"Что ж," — сказала она дрожащим голосом, и по её щекам потекли слёзы, —
"король, мой отец, приедет сюда завтра к рассвету. Кажется, что его сопровождают лишь несколько человек, но на самом деле в ближайшем лесу спрятались тысячи его последователей, вооружённых отравленными стрелами, копьями и топорами. По сигналу они набросятся на вас и перебьют всех ваших людей.
 «Действительно!»
 «Для вас приготовлен особый способ смерти, предложенный учёными мужами страны».

«И это лестное отличие заключается в том, что...»
 «Что тебя отведут на вершину утёса, возвышающегося в центре города, и сбросят оттуда живым».

Услышав всё это, Форваль побледнел от ярости, ибо он знал, что
имеется в виду Тарпейская скала на Мадагаскаре, где
самых отъявленных преступников казнят, сбрасывая их головой
вниз с обрыва высотой в восемьдесят футов, и на такой глубине
их изуродованные тела, ударившись о разбросанные обломки
скал, падают на четыреста футов ниже, к подножию холма.

"Таким
образом, ты будешь принесён в жертву богам в качестве торжественного
«Мадагаскар», — сказала она.

 «Предложили им? Вы хотите сказать, бросили им вызов! Вот это план! Но что это за сигнал, о котором вы говорите?»
 «Завтра, если мой отец сломает белую палочку, которую он обычно носит с собой, это решит судьбу вас и всех ваших последователей».
 «Есть ли другой знак, который нужно подать?»

- Еще только один. Если король сочтет нужным изменить свое решение и
пожелает, чтобы его народ вернулся, он бросит в их сторону свою шапку с плюмажем,
как будто жара или тяжесть этой шапки угнетали его ".

Форваль осыпал свою прекрасную посетительницу благодарностями и ласками; но поскольку
Ночь почти прошла, и скоро наступит утро.
Нельзя терять время, нужно готовиться к надвигающейся чрезвычайной ситуации.
Он отправил её на борт «Мадам де Помпадур», а кораблям приказал
подготовиться к выходу в море, встать на якорь, зарядить все
пушки и подготовить шлюпки для высадки войск в тот момент,
когда будет выпущена ракета.

Он немедленно вооружился и привёл с острова Сент-Мари сотню человек, находившихся там под командованием лейтенанта.
Его разум был полон глубокой благодарности. Но за своевременное откровение
эта великодушная и милосердная девушка, как ужасно для него и его товарищей должно было закончиться завтрашнее утро!

Рене д’Эстерр был ещё больше поражён, когда услышал о ночных приключениях.
Но к его мыслям примешивалась тревога.

«Клянусь святым Дионисием! — воскликнул он. — Или, скорее, святым Лаврентием, в честь которого когда-то был назван этот мерзкий остров, мы зажарим этого короля-демона на решётке из шомполов, как был зажарен сам святой Лаврентий!»
 «И на яичной скорлупе, как у болландистов?»
 «Нет, на куче хороших сосновых поленьев».

«Но ты забываешь о моих обещаниях, данных девушке; к тому же поджаривать своего тестя — об этом и думать не стоит».
«Ах! очаровательная дикарка! Почему я её не видел?» — воскликнул
д’Эстер, смеясь, заряжая пару пистолетов и засовывая их за расшитый пояс.

— Ну же, ну же, — сказал Форваль с напускной безмятежностью, чтобы скрыть смущение.
— Я должен ещё раз напомнить вам, что король станет тестем Форваля де Гренвиля.

— Ого! — рассмеялся д’Эстер. — Мадемуазель Рана — Рана — как там её? — принцесса Иль-Дофина — совсем не похожа на девушку, которая собирается выйти замуж
Эта дама, похоже, совершенно лишена страсти во всех своих поступках!
"Клянусь душой, Рене, я поставлю тебя на место после того, как всё это закончится."

"Нет, не поставишь." Вы не должны были жениться на мадемуазель де Мотвиль, пока не станете полковником, а теперь, будучи капитаном, вы собираетесь вступить в брак... О, это слишком абсурдно, — и шевалье смеялся до тех пор, пока чуть не сбросил с себя эполеты.

 «Девушка прекрасна, а вы её даже не видели. Но уже светает. Пусть солдаты возьмут оружие на караул и встанут перед линией палаток».

«Ах, нам хотелось немного острых ощущений, и теперь мы их получили»
месть".

"Боги Греков, я должен так думать. Мы две
сотни французов, и там, в лесу дикарей собрать в
тысячи".

"Но мы принадлежим к Фландрскому полку", - гордо сказал Рене, когда он
взял свою шпагу и вышел из палатки.

Форваль почувствовал, как его сердце забилось от множества странных эмоций, среди которых были и ярость, и тревога.
На рассвете он увидел, как вероломный король неторопливо направляется к маленькому лагерю.
Он был верхом и держал над головой большой позолоченный зонт с алой бахромой.  На нём была королевская мантия из струящегося шёлка
Он был одет в разноцветные одежды, на голове у него была шапка с пером, а в правой руке он держал длинную белую палочку — сигнал к смерти. Его сопровождала дюжина молодых принцев, все они были прекрасно экипированы и необычайно хорошо вооружены.
 Их лица не выдавали смертоносных намерений, которые они вынашивали.

Когда Адриан Баба спешился и отдал поводья рабу, французские барабаны забили салют, и солдаты подняли оружие — тщательно заряженное оружие, — а Форваль и д’Эстерр отсалютовали своими шпагами. Он подошёл к Форвалю, который уже увидел или подумал, что увидел,
темные лица, густо, как пчелы, собравшиеся в подлеске
соседнего леса.

Оказавшись в трех шагах от Форвала, король переломил свой белый жезл на
две части.

"Гром небесный!" - воскликнул француз, как он схватил его за
горло, и положил пистолет на его голову. "Вероломный пес, брось
свою шапку этим негодяям в лесу, или ты умрешь!"

«Ружья к плечу — наготове!» — скомандовал шевалье д’Эстер, и внезапно ряды сомкнулись, а двести солдат взвели курки своих мушкетов.

 «Сир, простите мою _грубость_; но на самом деле...» — Форваль сделал паузу.
Он с трудом сдерживал ярость и злобную насмешку в глазах, приставляя холодное дуло пистолета к голове Адриана Бабы.


Испугавшись неожиданного разоблачения и нападения, король бросил свою королевскую шапку в указанном направлении. После этого дикари в лесу
исчезли; более того, после одного или двух выстрелов его
приближённые принцы в постыдной спешке обратились в бегство и оставили его в плену у Форваля, который решительно держал его в заложниках до тех пор, пока всё его войско со всеми шатрами и припасами не погрузилось на корабли. И ещё до наступления ночи он оказался далеко от берега.
одинокие моря, снова направляющиеся к Маврикию, с
побережьем Мадагаскара и островом Иль-о-Прюн, слившимися в
полосу по правому борту, «Принцесса Ранаволана» — единственный трофей знаменитой экспедиции, в которую его отправил граф де Малартик.

 На борту был капеллан, и, несмотря на все это, самые осторожные
Д'Эстер и другие могли бы сказать, что Форваль, человек слова, был готов на следующий день вступить с ней в законный брак.

 «Мой дорогой Форваль, ты что, с ума сошёл? Подумай о своей семье», — воскликнул его друг, который, как он знал, любил его.

«Что обо мне думает моя семья?» — последовал раздражённый ответ.

 «Что ты _;tourdi_ — нет, даже _vaurien_, пожалуй».
 «И они правы».
 «Но подумай о своих предках — о Ричарде де Гренвиле, который был сеньором Руана и Кана в Нормандии!» Что говорит о них Ла Рок в своём «Трактате о благородстве»?
"Я не знаю и мне всё равно. Я ничего не могу сделать для своих предков, а они ничего не могут сделать для меня. Что сделано, то сделано."

"Но не то, что нужно сделать. Я признаю, что девушка красива и что ты мог бы сделать на ней состояние..."

"Где?" — резко спросил Форваль.

«В Театре фунамбулей (канатоходцев) на бульваре Тампль».
«Sacr;! но теперь ты зашёл слишком далеко», — воскликнул Форваль, положив руку на эфес шпаги, но был вынужден убрать её, потому что его друг задыхался от смеха.

«Во всех твоих любовных похождениях дома я слышал, как ты заявляла, что никогда ни в кого не «влюбишься».
Но это совсем другое дело».

«Ах, но, Рене, это совсем другое дело. Моя маленькая малайка такая пикантная».

«А ты так долго страдала от скуки».

«Возможно, меня стошнит при виде Питера Ботта». Кроме того, я дал ей слово.
Я сдержал своё слово.

«Подумай о своей невесте во Франции, — с серьёзным видом
призывал Рене. — Подумай о мадемуазель де Мотвиль, которую ты
так усердно учил любить себя и которой предлагали больше
обручальных колец, чем у неё было красивых пальчиков, — и она
отказывалась от всего, потому что была без ума от тебя. Подумай
об этой очаровательной графине В----; подумай о----»

"Я буду думать ни о чем, кроме моей данного слова и моя пикантная маленькая
дикарь, так что перестанет, Шевалье, я приказываю тебе," ответил форума forval,
стремительно.

Шевалье пожал плечами и сказал:

"Что ж, я в безопасности от всех подобных заклинаний".

"Как же так?"

"Я оставил свое сердце..."

«Или то, что служило ему опорой?»

 «Во Франции, позади меня».

 «Жаль, что вы не оставили там свою мудрую голову, шевалье».

 «Почему?»

 «Тогда у вас обоих не было бы шанса получить пулю».

 «Здесь мы можем столкнуться со множеством пуль, Форваль, но так и не получить крест или орден Святого Людовика».

«Я всегда был неравнодушен к хорошо одетой жене с модным приданым — к невесте в лайковых перчатках и добротных ботинках, в современном костюме, а не в бусах и халате, как у твоей бабушки. Но климат здесь такой
всё по-другому; а потом, причуды — это предрассудки, да, честное слово, просто предрассудки, и моя маленькая малайка очаровательна без всяких наших модных глупостей.
"Так что, Форваль, друг мой, ты можешь однажды стать королём острова
Дофин, этого адского Мадагаскара, на который уже давно положили глаз эти вероломные и жадные англичане."

У аббата, капеллана, были некоторые сомнения по поводу женитьбы такого христианского джентльмена, как Форваль, на приверженке Рахиллимазы, Рамахавели и Ко.
Но они были преодолены, и он официально женился на
Ранаволана, капитан транспортного судна «Помпадур», исполнявший обязанности Адриана Бабы, высадился на берег вместе с ней, своей женой, к изумлению всех жителей острова Франция. Она была единственным трофеем его великой рабовладельческой экспедиции.

 Вскоре после этого умер её отец, вероломный Адриан Баба.
Жители Мадагаскара, страстно привязанные к крови своих королей, разыскали её, и послы от имени народа предложили ей и её мужу управлять островом.


"Король умер! Да здравствует король!" — кричали легкомысленные и
Безрассудный Рене д’Эстерр на параде в то утро.

"Да здравствует Форваль, король острова Дофин! Да здравствует Фландрский полк!" — кричал весь батальон.

«Форваль, — сказала Ранаволана, — ты проявил великодушие, женившись на мне вопреки желаниям своих друзей и предрассудкам своей религии и своей страны, когда я не могла предложить тебе ничего, кроме своей скромной персоны и тех прелестей, которые, какими бы они ни были в моей родной стране, не шли ни в какое сравнение с женщинами Франции. Но теперь у меня есть наследство, и, Форваль, оно твоё».

Так что капитан де Гренвилл стал королем Мадагаскара, и тех, кто желает
чтобы увидеть документальные подробности его рассказа найдете их в
"История острова Франция," Чарльз Грант, Виконт де Во,
и была у них внучка, Королева Ranavolana, чьи бесчинства на
на английском жителей и французских миссионеров-все предлагали ей
любовника, предателя-француза, во имя ложных богов--это
вызвал британского вооружения, чтобы уничтожить, ядер и пуль, ее
основные городе в 1845 году, и это единственное обстоятельство
что имя ее любовника ренегат был Д'Эстэ, внук
Друг и товарищ Форваля.

 Шевалье Рене вернулся во Францию и женился на мадемуазель де
Мотвиль, чья помолвка была условной, и их
потомок был вынужден бежать из Франции за соучастие в событиях 1848 года и нашёл пристанище на острове Мадагаскар.




 РОКОВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ НА «ЛАУРЕ»
 ИЛИ ИСТОРИЯ ДЖЕКА МИЛМАНА.


В середине лета этого года мой друг Милман из Дворцовой стражи пригласил меня составить ему компанию в путешествии на его новой паровой яхте _Лаура_ вдоль берегов Балтийского моря.

Это было хорошо построенное, изящное — даже элегантное — маленькое судно, «Лаура», пригодное как для морских, так и для прибрежных прогулок.

Нас было пятеро. Малыш Том Такер, только что окончивший Оксфорд; его закадычный друг Гарри Уинтон, то же самое; Мортон Паркер из бывшей Бенгальской армии, приехавший домой в двухгодичный отпуск, — он был большим знатоком ниггеров, охоты на свиней и тигров, чатни и карри; Джек и я — вот и вся наша весёлая компания безмозглых болванов.

Мы «прочесали» всю Балтику, Финский залив и
Ботния пришла к выводу, что упомянутый Балтийский мореход был
очень медлительный, тупой и в нём «ничего нет», хотя мы видели Кронштадт, Мальту этого моря со всеми её батареями и бесчисленными пушками, флиртовали с белокурыми девушками на Рю-де-Гот и Амален-Гаде в Копенгагене, пили лагер в Данциге, проплывали мимо Эльсинора и даже обменялись салютами с датским военным кораблём в Каттегате из наших четырёх шестифунтовых пушек, как бедняга
С королём Кристианом IX. плохо обошлись; и тогда мы уступили Скагеррак старой Англии.

Мой друг Джек, или Длинный Милман, как мы его называли, потому что он был выше
Рост в шесть футов был _beau ideal_ для прекрасного молодого англичанина. «Труба, кирпич» и так далее — так называли Джека все, кто его знал; но он был настоящим джентльменом и чертовски хорошим парнем, первоклассным бэтсменом и боулером, всегда был гребцом в Оксфорде и хорошо стрелял из винтовки.

 Все девушки завидовали той, кто танцевала с Джеком. Он был королём
каждого пикника и всегда блистал в любительских театральных постановках, пренебрегая такими заурядными персонажами, как Джон Милдмей, и выбирая таких, как сэр
Приветливый Ястреб, в котором (по секрету) Джек считал себя равным мистеру Чарльзу Мэтьюзу.

В отличие от своего домашнего костюма и формы гвардейца, во время этого путешествия Джек носил круглый синий жилет с пуговицами в виде якорей, соломенную шляпу с синей лентой (которую он иногда менял на вестер) и чёрный платок, свободно повязанный на шее. В Лондоне Джек носил самые подходящие перчатки, которые только мог найти в магазине Houbigant.
Но теперь он презирал любые подобные покрытия для своих
пальцев, которые были такими же тёмными, как солёная вода, дёготь и солнце могли их сделать.
Джек был настоящим мужчиной и мог справиться с верёвкой не хуже лучшего матроса на борту.

«Ей-богу, если бы _Лора_ только увидела меня с этими лапами!» — говорил он иногда.
И мы смеялись, потому что знали, кто такая _Лора_, и
скорее завидовали превосходству Джека в этом вопросе.

 Яхта шла под парами, с поднятыми фок- и грот-парусами.
Мы ужинали в тот день, когда покинули Скагеррак, и летняя погода была мягкой и тёплой.

Джек предложил вместо того, чтобы идти через Северное море к побережью Англии, направиться на запад и посетить несколько Шотландских островов, прежде чем вернуться.

 «Это невозможно», — сказал Гарри Уинтон.

«И почему же это невозможно, ты, любитель возражать?»

 «Я должен быть в Лондоне к концу месяца».

 «Я тоже, — сказал Джек, — но мы успеем. Передай бутылки. Подумай о великолепных пейзажах, которые мы увидим».

 «Пф — пейзажи! Как кто-то написал, это всего лишь слабое изобретение
художников и трактирщиков.
"'О, блаженны те, кто насмехается!'" — воскликнул Джек, размахивая портсигаром.
"'Ибо они никогда не выставляют себя дураками.'
Дополнение к списку заповедей блаженства, вполне соответствующее духу современности. Выпейте ещё бокал этого великолепного старого портвейна — ему 1820 лет
винтаж — и посмотрим, как тогда будет выглядеть мой проект. Пуговицы, вино для мистера.
 Уинтона.
"Мне, конечно, любопытно посмотреть на некоторые из этих островов, куда никто никогда не приезжает и откуда никто никогда не уезжает," — сказал Мортон Паркер.

"Простое любопытство," — ответил Гарри, потягивая вино; "но берегитесь этого. Именно жажда неразумных знаний их жён разрушила мир как отца Адама, так и Синей Бороды.
Возражения Уинтона вскоре были отвергнуты. Джек Милман посоветовался со своим шкипером, и яхта сразу же взяла курс на запад и север.

"Мы будем только пару недель или больше нет", - сказал Паркер; "нет
сердце разорвется в тот момент".

"Лаура обязательно думаю, что я потерял", - сказал Джек, понизив голос, чтобы
меня.

"Это может волновать ее".

"Не трудное дело, черт возьми?" - ответил Джек, смеясь, - для Лоры
Хэммонд была девушкой, которая любила всё, что связано с азартом: она написала книгу о скачках «Оукс» и «Дерби» и фотографировалась верхом на лошади, на коньках, на соревнованиях по стрельбе из лука, в маскарадных костюмах и во всевозможных позах, как мы хорошо знали по альбомам, которыми была завалена хижина Джека.

На второй день после этого, во время обеда, мы услышали крик:
«Земля впереди! » — и увидели суровый скалистый берег, медленно поднимающийся из тёмно-серого, довольно мрачного и бурного моря.

 Это был мыс Скау-оф-Лэмбнесс, самая северная точка Шетландских  островов, возвышающаяся над пеной, окутанная туманом и окружённая дикими морскими птицами.

«В любом случае, чертовски рад, что мы приближаемся к дому», — сказал Джек, повязывая свой вест и направляя подзорную трубу на этот неприветливый берег.


 «Фу!» — сказал маленький Том Такер, который был родом из
Бейсуотер. «Боже правый, Джек, и это ты называешь домом?»
 «Ну, Том, это его первая часть. Мы в четырёхстах милях от Твида по прямой».
 «Так мне говорит эта ужасная карта внизу».
 «По меньшей мере в семистах пятидесяти милях от Бейсуотера, Том», — добавил я со смехом.

«И мы выпили почти все наши вина, — сказал Джек.
 — Баттонс вчера отдал нам последнюю бутылку этого отличного бордо, а сегодня он открыл нашу последнюю коробку «Клико», так что мы не задержимся здесь надолго, я тебе обещаю, Том».
 К ночи мы пробежали через Саунд-оф-Йелл, мимо маленьких песчаных
Холмы и замшелые скалы, где, казалось, единственными обитателями были гаги и серые чайки, а иногда появлялись киты, пускающие фонтаны, и стада молодых тюленей.  Мы бросили якорь в тихой и защищенной бухте (так там называют заливы), а затем узнали от рыбака, поднявшегося на борт, что мы находимся недалеко от
Нортмейвен, часть материковой части Шетландских островов, — один из самых северных и диких из почти бесчисленных островов Шотландии.
Он находится в сорока четырёх лигах к западу от Бергена в Норвегии и в сорока семи лигах к северу от побережья Бьюкена.

Уже смеркалось, когда «туземца», «Сони Бина», как некоторые из нас его называли, привели в каюту для нашего осмотра и для того, чтобы он мог насладиться грогом.

 Магнус Колбейнсон — так называл себя этот северянин — был грубым и обветренным стариком с Шетландских островов, которому было за семьдесят.
но крепкий, здоровый и активный, как южанин вдвое моложе его, с ясным, блестящим серым глазом и лицом, которое, несмотря на множество морщин, оставалось румяным и свежим.

 Он снял с седых серебристых волос чёрную меховую шапку и взглянул
Он обошёл маленькую каюту с изумлением на лице, ведь он
совсем не привык к роскоши и провёл всю свою долгую жизнь
среди штормов и кораблекрушений, в погоне за китами и моржами.

Он осушал рог за рогом с крепким боцманским грогом, и его
разговор — на странном диалекте, местами
неразборчивом, — состоял из жутких историй о кораблекрушениях на скалах
Иглсбей и Гунистер или о китах, сотнями выброшенных на мель в
мелководных бухтах Бурра, Куэйферт и Глусс; об ужасах
Дыр Скраады; о колдовстве ведьм; о духах, населяющих холмы и
Дюны и дома пиктов; названия, места и вещи, которые казались нам странными и варварскими. И всё же этот странный старик был верным подданным королевы Виктории и таким же британцем, как и мы, хотя о паре и электричестве он знал не больше, чем Ной или Тубал-Каин. Поэтому мы расспрашивали его и разглядывали с удивлением и любопытством.

 Из-за последующих обстоятельств я уделяю особое внимание описанию старого Магнуса Колбейнсона.

Когда он поднялся, чтобы отправиться на берег в своей маленькой лодке, ярко светила летняя луна, и мы могли разглядеть все скалистые выступы на этом
самое живописное побережье, как на ладони. Пересекая палубу, он вдруг вздрогнул и, издав возглас, полный удивления и тревоги, спросил:


"Когда утонул тот человек?"
"Кто? Где?

 Какой человек?" — спросил Джек Милман.
"Он там!"

"Лежит у троса, с белым носовым платком на лице", - сказал
Магнус серьезно.

"Ерунда! дружище", - сказал Милман. - Там не лежит человек.
Это тень, которую ты видел, или наш грог был слишком крепок для тебя,
старина?

Старик, со страхом и удивлением на лице и в манерах, приблизился
Он подошёл к указанному месту и провёл руками по доскам, а затем закрыл глаза.

 «Странно! — сказал он. — Мне показалось, что я увидел там человека, мёртвого и холодного, мокрого и с которого капает вода.  Должно быть, это была тень от птицы или облака — а может, и от духа — между нами и луной».

«Бедняга совсем выбился из сил», — сказал Джек, когда мы осторожно помогли ему сесть в его маленькую лодку и с искренним беспокойством наблюдали за тем, как он благополучно добирается до берега и поднимается по крутым скалам в бледном лунном свете к своей хижине, в окне которой горит красный свет.
Капитану было приказано подвести яхту ближе к берегу и встать на якорь у скал, чтобы мы могли высаживаться на берег так часто, как пожелаем, поскольку мы решили устроить пикник на острове.

 Утро выдалось прекрасным. Завтрак окончен, Баттонс собрал
корзину с провизией, чтобы взять её с собой на берег, а Джек достал из своего арсенала ружья всех видов, двуствольные и одноствольные, дульнозарядные и казнозарядные, так как мы собирались устроить настоящую бойню чайкам, бакланам, тюленям и всем остальным, кто попадётся нам на мушку.

"Баттонс, дружище, дай нам побольше «Клико»"," — сказал Джек своему
стюард. «Принеси старый пирог с мясом для мистера Такера — чатни для капитана Паркера; без него он умрёт — бенгальский чатни».

Мы все высадились на берег с ружьями и охотничьими сумками и под руководством
старого Магнуса Колбайнсона двинулись по склонам горы Рональди,
который, как говорят, является самым высоким холмом на всех этих островах, его высота составляет почти
четыре тысячи футов; и для лондонцев - мы путешествовали
Лондонцы, какими мы себя считали - сцена, свидетелями которой мы стали
, была, безусловно, новой, захватывающей и ужасной.

Мы подстрелили несколько морских птиц, но они едва ли стоили того, чтобы их подбирать; и
мы спугнули огромные стада диких пони, и они разбежались кто куда.

Много диковинных историй о том, грубый и старинная башня, которая венчает
горы, и цепи часы-дома или пиктов дюны
охранять побережье, наш странный старый Цицерон попутал все
подозревает, как мы "в смятку, и потрусил его," Хотя
пыхтит, дует и сильно вспотел, для тепла погода
было здорово, и горные тропы были крутыми, скалистыми, и извилист,
и редко проторенной ничего, кроме овец, кроликов и диких пони.

Наконец мы добрались до западной части полуострова, где
скалы достигают невероятной высоты и, кажется, были изрезаны и
разорваны волнами, землетрясениями и вулканическими извержениями,
придав им странные и пугающие формы.

В этих скалах есть вертикальные пещеры, известные как Краады.

Это две огромные естественные пещеры, расположенные в двухстах пятидесяти футах от
морских утёсов, в глубине суши. Они спускаются
по бокам, как две глубокие ямы, разделённые лишь
похожим на мост массивом поросших травой скал, под которым
море соединяется с
в пещере-туннеле, где волны, накатывающие со всей мощью Атлантики, бурлят, всасывают, булькают и грохочут с самым ужасающим звуком.

 Маленький Томми Такер отпрянул, и его ни за что нельзя было уговорить подойти ближе. И хотя Джек называл его «трусишкой», Томми искренне мечтал оказаться в Бейсуотере или где-нибудь ещё. Даже Мортон Паркер,
который повидал мир больше, чем любой из нас, и заглядывал в
Кровавый колодец в Канпуре, робел, в то время как отважный
Гарри Уинтон заявил, что это «чертовски хорошо и лучше всего,
что он когда-либо видел».

«Действительно, так хорошо получилось, старина, что я собираюсь сделать набросок для альбома Лоры Хэммонд», — сказал Джек Милман, доставая свой альбом для зарисовок и усаживаясь в укромном месте, правда, довольно близко к обочине.

"Какого черта, Джек", - сказал Такер, - печально; "ты не хочешь
сказать, что вы собираетесь заморачиваться и сделать набросок этого места?"

"А почему бы и нет, клянусь моим именем, именем леди или чем-нибудь еще?"

"Это займет всю вторую половину дня, а сейчас уже третий час. Я прямой потомок того самого мистера Томаса Такера, который пел за свой ужин.
И я умираю от голода.

«А я за выпивкой», — хором ответили мы все.

 «Ну, — сказал Джек, — пока я не сделаю набросок для Лоры Хэммонд, я и с места не сдвинусь — это точно!  Ты знаешь, где Баттонс открыл корзины и разложил еду. Медленно возвращайся, и я присоединюсь к тебе.
Оставь для меня бутылку игристого в прохладном месте — я не задержусь. А теперь идите, те, кто голоден.

А я пока покурю травку и зарисую эту поистине адскую дыру!

«Хорошо, — сказал Томми, — но если ты опоздаешь, Джек, я надеюсь, ты не заставишь нас тащиться за тобой по этой ужасной дороге».
На самом деле это довольно тяжело для человека, которому за тридцать и который находится на грани безумия.
"Не бойтесь! Я могу увидеть что-нибудь ещё, что можно зарисовать. Прочь! Я буду на борту «Лауры», живой или мёртвый, к четырём часам — живой или мёртвый!
Позаботьтесь об этом старом Соуни Колбейнсоне — удовлетворите его маленькие потребности, а теперь — _au revoir_!"

Пожав плечами, как будто желая избавиться от нас, Джек
приступил к рисованию, и, пока мы спускались, мы видели, как он
время от времени самодовольно рассматривал свой набросок, склонив
голову набок и зажав сигару между пальцами левой руки.

Чистый голод и сильная жажда, вызванные физической нагрузкой, жарой и
прохладным морским бризом, заставили нас с удовольствием
отведать холодную птицу, говяжий язык и другие закуски,
которые приготовил для нас Баттонс. Он расстелил белоснежную
скатерть на травянистом лугу, а в ручье, журчавшем неподалёку,
разлил самое приятное из всех угощений — «Клико», утопив его в
гальке для охлаждения.

Мы все были очень веселы и открывали бутылку за бутылкой.
Шампанское было превосходным, и старый Магнус Кольбейнсон был
поражён, попробовав напиток, которого он никогда не видел и о котором не слышал
Раньше он никогда этого не делал, и для его горла это было ново и странно, как амброзия богов.

 Однако, воодушевившись, он рассказал нам длинную и странную историю о каменном корабле, который мы видели, и о том, что это было судно пирата, на которого наложили заклятие или проклятие; а затем он спел нам странную и грубую песню, которая звучала в точности как скандинавская баллада.

"Четыре часа," — сказал Такер, внезапно взглянув на часы.

«И всё же Джек так и не появился», — сказал я, вставая.

 «Он говорил о двадцати минутах. Его набросок занял больше времени».
 «Я бы сказал, меньше. Джек в полумиле отсюда, и он...»
прямиком на яхту!

"Без нас", - воскликнул Паркер.

"И без обеда тоже. Странно. Надеюсь, мы его ничем не обидели
", - предположил Такер.

- Если так, то мне следует извиниться. Милман - лучший парень в мире.
Hallo! Джек... Джек Милман!"

Но Джек уверенно шёл по неровной дороге, спускавшейся вниз, к бухте, где стояла яхта. Оставив Баттонса и двух членов экипажа собирать остатки обеда, мы взяли ружья и несколько птиц, которых собирались набить в Лондоне в качестве сувениров о нашем пребывании в Ультима Туле, и поспешили за Милманом.
который теперь исчез в кроличьем гнезде или дупле. Мы, очевидно, все же его догнали.
Поскольку, когда он появился снова, мы были гораздо ближе к нему.

"Он, конечно, чертовски спешит", - сказал Паркер. - Наверное, думает, что
мы покончили с "Клико", и хочет немного лафита 41-го года.
или бренди с сельтерской.

Мы кричали поодиночке и все вместе, но не получали ответа.

 Поведение Джека было необъяснимым, и мы начали опасаться, что случилось что-то ужасное. У Джека не было ни ружья, ни соломенной шляпы, ни патронташа.
Спина его куртки была разорвана, а правая рука, казалось, беспомощно висела вдоль тела.

Сильно встревоженные этими признаками, мы побежали, чтобы догнать его,
но не успели. Он добрался до парохода раньше нас и,
по-видимому, незамеченный командой, поднялся по трапу,
пересёк палубу и, помедлив мгновение, словно глядя в небо,
спустился в каюту.

 Мы вскоре последовали за ним и нырнули вниз, но Джека нигде не было видно.
Мы обыскали все каюты, каждый шкафчик и койку, но так и не нашли его.

 «Он где-то прячется, — сказал я. — Ну же, Джек, покажись.
Ты что, заболел, старина, или просто решил пошалить, как обычно?
Ответа не последовало, и после минутных поисков мы с болью в сердце убедились, что Джека Милмана на борту нет!

Мы опросили команду на палубе. Все отрицали, что видели его, а шкипер, который всё это время сидел в каюте, не видел, чтобы кто-то входил, и не слышал, чтобы кто-то спускался. Что это за тайна?

Вся наша усталость как рукой сняло, и, испытывая тревогу, изумление и беспокойство, которые трудно описать, мы повернули обратно к западной стороне Нортмейвена, как раз когда солнце
Мы направлялись к Атлантическому океану, ожидая встретить возвращающегося Джека; но не видели никаких следов его присутствия, пока не достигли края Чёрных Дыр Скраады, где море бурлило в подземных пещерах, образуя прибой и пену, с тем ужасным звуком, который я уже описывал.

 У края скал мы нашли двуствольное ружьё, недокуренную сигару и карандаш. Чуть ниже лежал раскрытый альбом для рисования,
страницы которого трепетали на ветру; трава на мосту
или на среднем камне была вырвана с корнем, как будто кто-то упал там, и
Он цеплялся за него, а внизу, увы! на глубине ста футов или больше, лежало тело бедного Джека Милмана, то появляясь, то исчезая, когда его подбрасывало вверх или засасывало вниз. Это был утонувший, промокший и истерзанный труп, ставшее игрушкой яростных волн в этой ужасной дыре.

 Ошеломлённые и в безмолвном ужасе, мы какое-то время стояли, глядя на него и на побледневшие лица друг друга. Старый Магнус Колбейнсон единственный снял
свою меховую шапку и сказал:

"Да примет Господь его душу! Помните его прощальные слова о том, что в четыре часа он будет на борту, _живой или мёртвый_, и он сдержал своё слово!"

Мы не знали, что и думать обо всём этом, и сидели на краю этого ужасного места, совершенно подавленные.

 Но не таков был Магнус.  С помощью своих сыновей и внуков, всех этих крепких
 островитян, которые теперь пришли нам на помощь, он спустился на верёвке в эту водную бездну.  Он привязал верёвку к телу; его с благоговением подняли наверх и положили на поросший травой склон. Затем мы обнаружили, что
лицо и руки были сильно изранены камнями, а правая рука сломана в трёх местах, как и у той фигуры, за которой мы следили на борту парохода.

Бедный Джек сдержал своё обещание, но в тот момент, когда мы допрашивали шкипера, он уже три часа как был мёртв.

Медленно и печально мы перенесли его с этого жуткого места на «Лауру». Когда мы подняли его на борт, призрачная луна светила ярко.
И чтобы странное предзнаменование его судьбы сбылось в полной мере, мы положили его у кабестана и накрыли бледное лицо носовым платком.
И в этот момент воспоминание о Магнусе Колбейнсоне, которое мы видели прошлой ночью, ярко и болезненно всплыло в памяти каждого из нас.

Бедный Джек Милман, король весельчаков, лежал там!

После такого приключения можно было бы предположить, что на следующее утро мы помчались со всех ног, насколько позволяли пар и ветер, по направлению к Оркнейским островам и материковой части Шотландии.

КОНЕЦ.
БРАДБЕРИ, ЭГНЬЮ И КО., ПРИНТЕРА, УАЙТФРАЙАРС.