Пока часы двенадцать бьют

В квартире было тихо — настолько тихо, что слышно было, как тикают старые настенные часы в прихожей. Пётр Семёнович сидел в кресле, укутавшись в плед, и смотрел на ёлку. Та мерцала тускловато, будто экономила последние силы: несколько лампочек перегорели, а те, что ещё светились, то и дело подрагивали.

За окном кружила метель. Снежные вихри бились в стекло, словно пытались проникнуть внутрь, в этот маленький островок тепла и полумрака. На столе стояла наполовину опустошённая бутылка коньяка, бокал с янтарной жидкостью и тарелка с засохшими бутербродами.

Пётр Семёнович взглянул на часы. Без десяти двенадцать.

Он достал из кармана пиджака сложенный вчетверо листок. На нём аккуратным почерком были выписаны желания:

1. Чтобы дочь звонила хотя бы раз в месяц.
2. Чтобы давление не скакало, как сумасшедшее.
3. Чтобы сосед сверху наконец перестал сверлить по воскресеньям.
4. Чтобы…

Он замялся, перечитал четвёртое желание и скомкал листок. Глупо. Совсем глупо.

— Ну что, старик, — пробормотал он, поднимая бокал, — встречаем ещё один год в одиночестве?

Часы начали бить.

Первый удар — и в памяти всплыло детство: мама ставит пирог в духовку, отец вешает на ёлку самодельные игрушки, а он, маленький Петя, бегает вокруг, размахивая картонной саблей.

Второй удар — выпускной вечер, первый поцелуй под  дождём, обещание любить вечно.

Третий — свадьба, белое платье, смех, тосты, и они, молодые и счастливые, клянутся быть вместе в радости и горе.

Четвёртый — рождение дочери. Крошечная ручка обхватывает его палец, и он понимает: вот оно, настоящее счастье.

Пятый — первый день дочери в школе. Банты, огромный букет, гордый взгляд: «Папа, я сама!»

Шестой — её первый танец на школьном балу. Она уже такая взрослая, такая красивая, а он стоит в стороне и глотает слёзы.

Седьмой — её свадьба. Она в белом платье, сияет, а он вдруг осознаёт: теперь она не его маленькая девочка, теперь она принадлежит другому.

Восьмой — первый внук. Пётр Семёнович держит на руках крошечного человечка и чувствует, как сердце переполняется любовью.

Девятый — похороны жены. Снег, холод, чёрный платок на голове дочери, её рука в его руке. «Папа, мы справимся», — шепчет она.

Десятый — первый Новый год без неё. Ёлка стоит нетронутая, на столе два бокала, один из них так и останется пустым.

Одиннадцатый — дочь уезжает в другой город. «Пап, это только на время, я буду приезжать», — обещает она, обнимая его на вокзале.

Двенадцатый — тишина.

Часы отбили последний удар. Пётр Семёнович поднял бокал, чтобы произнести новогоднее пожелание, но вдруг замер. На пороге комнаты стояла дочь. В руках — сумка с вещами, на лице — виноватая улыбка.

— Папа, я… я подумала, что не могу встретить Новый год не с тобой. Прости, что так долго не приезжала.

Пётр Семёнович молча обнял её. В этот момент ёлка вдруг вспыхнула ярче, словно тоже радовалась.

— Я загадала, — прошептала дочь, — чтобы мы всегда были вместе.

— И я, — улыбнулся он. — И я загадал.