Дом, который лечит... ч. 2

Продолжение...

Василий вошел, принеся с собой запах ночной прохлады и уже какого то  внутреннего напряжения. Его глаза, сейчас не такие запавшие, как были раньше, блестели в свете настольной лампы, каким то тревожным блеском.

— Что получилось то? — спросил он, не снимая куртку.

Ирина показала ему сообщение от матери. Он прочитал, потом перечитал, пальцы сжали пластик телефона так, что костяшки побелели.

— Ты это сделала? Намеренно?

— Я… просто искренне пожелала. Очень сильно. Чтобы всё  прошло. Не чтобы мне вернулось, а чтобы просто куда то  исчезло!

— И что,  дом послушался? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с робкой надеждой.

— Не знаю, послушался или нет. Но связь эта очевидна. Значит, это не автомат?
На него тоже можно влиять? Намерением своим?

Они сели за стол с  пустыми чашками из-под чая, как какие то  заговорщики, разрабатывающие план атаки на невидимого врага. Но этот враг, не враг, был здесь, вокруг них, в каждом бревне, в тепле, исходящем от  печи. Он был их и  спасением и их тюремщиком!

— Значит, бабушка была права, — медленно проговорил Василий. — Дом «бережет свою  семью». Но что для него «семья»? Я три года жил один, и он оберегал только меня. Теперь ты здесь, и он защищает нас обоих. А твой отец… он тебе не безразличен, даже несмотря на обиду. Значит, его тоже можно было отнести к «своим», к периферии семьи. И когда ты сильно этого захотела, дом… перестал его наказывать...

— А куда делась тогда эта  боль? — спросила Ирина. — Она просто испарилась? Или дом нашел другую для этого мишень?

Это был самый ключевой вопрос...
Они замолчали, прислушиваясь к ночи. На улице завыл ветер, и старый дуб у крыльца заскрипел ветвями, будто отвечая на чьи то вопросы...

— Надо проверить, — сказал Василий. — Контролируемый эксперимент что ли провести. Не с людьми, это… как то  безнравственно. С чем-то малым!

— С чем? — спросила Ирина, но в душе уже боялась его ответа.

Василий посмотрел в окно, на темный силуэт сарая.

— С насекомыми хотя бы... С мышами, если найдем их. Что-то, что вредит дому или нам обоим. Что-то, на что мы сознательно направим… его внимание!

Идея была отвратительна, но вполне  логична. Если они учатся управлять стихией, им нужен какой то испытательный полигон. Маленький и безгласный...

На следующее утро они начали действовать.
Ирина обнаружила в углу кухни муравьиную тропку. Небольшую, всего несколько работяг, тащивших крошки. Она закрыла глаза, положила руку на теплую стену, и попыталась сформировать мысль,  не как мольбу, а как бы какой то приказ, окрашенный легким раздражением:

— «Мне они, эти муравьи  не нужны здесь. Пусть уйдут!».

Ничего не произошло...
Муравьи продолжали свой путь.

— Слишком, наверное,  слабо, — заключил Василий, наблюдая. — Дом реагирует на сильные эмоции. На боль, обиду, страх. На раздражение от насекомых  вряд ли!

Тогда они попробовали иначе. Василий, чье дыхание за последние дни стало почти чистым, искусственно вызвал в себе приступ старой паники,  чувство удушья, беспомощности. Он сел, схватившись за грудь, лицо своё  исказил гримасой страдания. Ирина в это время смотрела на муравьев и думала:

— «Вот причина его плохого самочувствия. Вот из-за них всё это!».

Через полчаса тропа неожиданно  опустела. А на пороге сарая они нашли мертвого ежа...
Он не был раздавлен, не имел никаких  видимых повреждений. Он выглядел так, будто просто… высох изнутри и умер просто за несколько минут!

Они стояли над маленьким телом, и их обоих тошнило.

— Дом  перевел твоё имитированное страдание, — прошептала Ирина. — Но взял его не у муравьев, а у… ближайшего живого существа. Более сложного. Как будто для компенсации нужна энергия почти  схожего уровня!

— Или дом сам выбирает мишень, исходя из какой-то своей логики, — мрачно сказал Василий. — Мы направили вектор, но прицел он навел сам!

Эксперимент оказался успешным,  но и ужасающим. Они были, как дети, играющие с огнемётом. Они могли указать общее направление, но точку возгорания выбирала сама какая то  машина или система...

— Что же нам делать теперь? — в отчаянии спросила Ирина. — Жить здесь, боясь собственных мыслей? Постоянно контролировать каждую свою  эмоцию?

— Или принять эти все правила и попытаться их уточнить, — ответил Василий. Его лицо стало решительным. — Бабушка жила с этим долго. Она не сошла с ума. Она выработала… какую то свою этику. Дом «не любит, когда границы ломают». Он реагирует на агрессию, на угрозу. Значит, если мы научимся не чувствовать сильной агрессии, не копить обиды… может, он будет спать со своим мщением?

— А как не копить? — горько рассмеялась Ирина. — Сказать своему  сердцу и нервам:

— «Не обижайтесь, это вредно для посторонних»?

— Нет. Но можно… как то и прощать. Сознательно. Или просто отпускать от себя. Мы можем сделать этот дом не крепостью, которая мстит за нас, а… каким-нибудь садом что ли! Местом, где мы выращиваем себе и всем  покой, а не пересаживаем  боль!

Это звучало,  как красивая, но полностью  наивная утопия. Однако альтернативы никакой этому не было. Бегство было  равно болезни. Пассивное существование равно соучастию в чужом горе. Оставался только активный, рискованный путь,  попытка приручить этот  хаос...

Они начали сначала  с себя. Каждый вечер, сидя у прогорающей печи, они делились своими воспоминаниями.
Ирина рассказывала ему  о Сергее-коллеге, о том, как рухнули ее тогда надежды. Василий ей о своём бывшем партнере по бизнесу, который обанкротил их общее дело и скрылся, оставив ему долги и стресс, который, как считали врачи, и спровоцировал начало его легочных проблем...

— Я прощаю тебя, Сергей, — говорила тихо Ирина в пустоту, и слова ее звучали фальшиво, как то  натужно. Но она повторяла их снова и снова, пытаясь вытравить из сердца жгучий стыд и горечь поражения. Она представляла, как эти чувства не уходят в стены дома, а растворяются в дыме из трубы, уносятся ветром, становясь ничем...

Василий делал то же самое. Он писал (а потом сжигал в печи) письма тому, кого когда-то считал другом. Он не оправдывал его поступок, но пытался понять отчаяние, которое к нему привело...

Это была странная, мучительная терапия. Но что-то начало постепенно  меняться.

Во-первых, в них самих...
Говоря вслух о боли, лишая ее тайны и власти, они чувствовали, как она теряет свою ядовитую остроту для них же...

Во-вторых, дело в самом доме... Тот внимательный, тяжелый его  присмотр за ними, что они чувствовали раньше, стал сейчас  слабее. Дом как будто успокаивался, когда они были сами  спокойны...

Очень скоро  Ирина получила сообщение от Анны. Короткое, какое то неловкое:

—  «Ира, привет. Как ты? У нас всё нормально, у малыша больше ничего не болит. Выздоровел, слава Богу!
Просто хотела узнать, что у тебя, нормально всё?»..

Ирина не стала анализировать, было ли это проявлением вины ее  или искренним порывом. Она тут же, с открытым сердцем, ответила:

— «Привет, Ань! Я рада, что всё хорошо. У меня тоже. Давно хотела тебе  написать. Прости за ту ссору. Я тебя очень ценю».

Она не просила прощения за свои «болячки», она просила прощения за их ссору. Это было очень  важно сейчас...

Они начали потихоньку восстанавливать свой  старый сад. Не как собственность, а как уже их  общее дело. Сажали цветы, яблони, смородину. Земля, казалось, отвечала на их заботу с невероятной щедростью. Всходы появлялись быстро, растения были сильными, почти не болели...

Людмила Петровна, проходя мимо и видя их за работой, сначала фыркала, но потом, заметив, как Ирина выкорчевывает старый пень, который та много лет ругала, не выдержала:

— Молодые, а работу знаете! Пень этот мой покойный муж всё  обещал убрать, да всё руки не доходили!

Голос ее был уже без прежней язвительности. Ее кошка, Муська, плелась за ней, выглядела старой, но ещё бодрой; нагноение глаз прошло бесследно.

— Спасибо, Людмила Петровна, — искренне сказала Ирина. — Если нужна помощь с чем-то в огороде, мы с Василием Вам  поможем!

Старушка что-то пробормотала и ушла, но на следующий день принесла им банку своего малинового варенья.

— «Для работяг это», — бросила она и поспешила прочь.

Этот маленький акт мира, казалось, отозвался в доме тихим, одобрительным гулом. В тот вечер Ирина и Василий сидели на крыльце, и он неожиданно взял ее за руку. Его пальцы были теплыми и твердыми, без привычной дрожи. Она не отняла свою. В тишине, под шепот листьев дуба, что-то у них в душах перевернулось. Они были больше не соседями по несчастью и не соучастниками в мистическом преступлении. Они стали как бы партнерами. Друг для друга. И, возможно, для этого  дома, уже  единым целым...

Их выздоровление было теперь полным. Ирина бегала по утрам к озеру и обратно, не чувствуя ни скованности, ни боли. Василий начал помогать ей с тяжелой работой,  пилил дрова, ремонтировал крышу, и его дыхание оставалось ровным и глубоким. Они были здоровы. По-настоящему здоровы...

Но дом как то напомнил им о себе. Не сразу. Через месяц их тихого, почти идиллического существования...

В поселок приехали новые жильцы. Молодая пара, купившая дом через три участка от них. Они были очень шумными, самоуверенными. Сразу начали грандиозную стройку: сносили старый дом, чтобы построить трехэтажный коттедж с бассейном. Грохот техники стоял с утра до вечера. Они игнорировали все замечания стариков о тишине, смеялись над их «деревенскими» порядками. Их собака, огромный, невоспитанный дог, бегала вообще  без поводка, пугая местных котов и кур...

Ирина и Василий старались не обращать внимания, углубляясь в свой мир. Но раздражение всё же  копилось. Особенно когда грузовики начали задевать их общий забор, а однажды собака ворвалась в их сад и вытоптала грядку с только что взошедшей зеленью...

Ярость Ирины была мгновенной и шумной. Она выскочила на улицу, готовая громко закричать. Василий еле удержал ее.

— Не надо, — сказал он тихо, но властно. — Помнишь, что происходит, когда мы так злимся?

Она помнила это...
Ее гнев был не просто эмоцией. В этом месте он был уже  оружием, заряженным и направленным в неизвестность. Она закусила губу, чувствуя, как ненависть пульсирует в висках. Она не простила им в этот момент. Она ее сдержала в себе. Загнала обратно, внутрь...

И в ту же ночь с Василием случился приступ. Не сильный, но первый за долгое время. Он проснулся от ощущения, что на груди лежит камень. Задыхался, хватая воздух ртом. Ирина в панике растирала ему спину, дала лекарство (которое они уже почти не использовали). Приступ прошел через полчаса, оставив после себя страх и недоумение.

— Это я виновата, — сказала Ирина утром, с глазами, красными от бессонницы и слез. — Это мой гнев. Я его не выпустила наружу, не простила… и дом взял его из меня. Но не смог или не захотел перевести на тех людей. Он… вернул его тебе. Потому что ты ближе ко мне. Потому что мы с тобой уже связаны!

Василий молча кивнул. Его лицо было немного пепельным.

— Значит, если мы не выпускаем негатив, он циркулирует между нами? Или дом использует нас,  как буфер друг для друга?

— Хуже того, — прошептала Ирина. — Он показывает нам цену нашего спокойствия. Чтобы мы особенно не расслаблялись. Чтобы мы либо научились по-настоящему прощать и отпускать, либо… расплачивались за свою злобу друг перед другом!

Это был новый, жестокий им урок. Дом не просто защищал их. Он их и учил. Или даже как то так  дрессировал. Их личный рай оказался очень хрупким. Он зависел не только от их отношений с внешним миром, но и от чистоты их чувств друг к другу. Любая ложь, любой скрытый конфликт между ними мог обернуться физической расплатой...

Их идиллия дала скоро небольшую трещину. Первая  ссора у них случилась через неделю. Из-за банальной ерунды,  Василий забыл купить обещанные семена. Ирина, уставшая от постоянного внутреннего своего контроля,и вдруг  сорвалась. Она сказала какую то  колкость. Он ответил тоже  резко. Они не кричали, но холод прошел между ними, ощутимый, как какая то стена.

На следующий день у Ирины воспалилось колено. Не так сильно, как раньше, но достаточно, чтобы напомнить об этом. А у Василия запершило в горле, и он снова начал покашливать...

Они смотрели друг на друга, испуганные и всё понявшие.

— Мы не можем ссориться, — констатировал Василий с горькой иронией. — Буквально не можем!

— Это кошмар, — сказала Ирина. — Мы должны быть идеальными. Всегда!

— Или… научиться мириться почти  мгновенно. Без всяких обид...

И они научились это делать...
Их примирение после той ссоры было стремительным и абсолютным. Они говорили о своих чувствах сразу, не давая им укорениться. Это было неестественно, поначалу даже механически. Но с каждым разом становилось всё  проще. Они учились слушать не чтобы ответить, а чтобы понять друг друга. Дом, казалось, поощрял им  это. Когда они искренне мирились, боль отступала почти мгновенно...

Они стали зеркалом друг для друга в прямом смысле: боль одного тут же отражалась в другом, если между ними лежала тень непонимания. Это была жесткая, но безупречная терапия отношений. Они прошли за месяц путь, на который обычным парам требуются целые  годы...

А тем временем с новыми соседями начало твориться что-то странное. Не катастрофы, но череда мелких, изматывающих неудач. У них постоянно ломался инструмент, материалы портились от внезапного дождя (хотя у всех вокруг было сухо), у жены началась жестокая аллергия на строительную пыль (хотя раньше ее не было), а их дог, гордый и сильный, внезапно захромал без видимой причины...

Ирина и Василий наблюдали за этим с ужасом. Они не желали им зла. Они старались не думать о них вовсе. Но дом, видимо, считал их угрозой для своей «семьи», для  тишины, покоя, из  границ. И действовал по своему усмотрению...

— Мы должны остановить это, — сказала Ирина однажды вечером. — Мы не можем допустить, чтобы из-за нас…

— Как? — перебил Василий. — Мы не управляем им в полной мере. Мы лишь научились немного направлять его в себе. А его автономные решения… они вне нашей власти!

— Тогда, может, мы можем… перенаправить его заботу? Не на этих людей, а куда-то еще? На что-то, что не причинит никому вреда? На болезнь деревьев? На… я не знаю, на сорняки что ли?

Они всё это  попробовали... Вместе, взявшись за руки, они подошли к стене дома, к тому месту, где бревна были самыми старыми, темными, будто вобравшими в себя века. Они представили себе шумных соседей, их беды, и попытались мысленно «объять» их своим спокойствием, словно нейтрализуя угрозу. Они вместе думали:

— «Стойте. Хватит! Они нам не враги. Оставьте  их».

На следующий день собака соседей перестала хромать. Аллергия у жены пошла на спад. Но у старейшей яблони в их саду, той, что росла с самого края участка, внезапно засохла одна крупная ветвь. Без видимых причин, будто ее жизненная сила была выкачана за одну ночь...

Компенсация? Всегда была какая то  компенсация. Энергия никуда  не исчезала. Она просто  перераспределялась...

— Мы не можем отменить этот закон, — с покорностью сказал Василий, глядя на засохшую ветвь. — Мы можем лишь выбирать, на какую чашу весов положить эту гирьку. Наши обиды  на чужие головы. Наша защита  на наше окружение. Наше желание остановить зло  на что-то другое, тоже живое!

Это было похоже на моральную алхимию с ужасным коэффициентом полезного действия. Но это было всё же лучше, чем ничего!

Прошел год. Зима сменилась весной, потом летом. Ирина и Василий жили вместе. Не просто существовали, жили полно, глубоко, осознанно, как редко кому удается.

Дом был их учителем, строгим и безжалостным. Он выжег из них всё токсичное, всё фальшивое. Они научились не таить обид, не лгать, даже в самых мелочах. Их любовь, рожденная в таких странных обстоятельствах, закалилась в этой печи  взаимной ответственности. Это была не страсть, разгорающаяся от запретов, а что-то более прочное,  глубокое доверие друг к другу, родство их  душ, прошедших через одно испытание...

Они совсем не стали отшельниками. Они помогали Людмиле Петровне, общались с другими соседями, но всегда держали легкую, почти невидимую дистанцию. Они боялись сблизиться слишком сильно, чтобы ненароком не втянуть кого-то в свою мистическую экосистему...

Новые соседи в конце концов достроили свой дом, но и  каким-то чудесным образом пыл их всё же угас. Они стали немного  тише, теперь реже устраивали свои шумные вечеринки. Возможно, череда мелких неудач их образумила? Возможно, дом, удовлетворившись тем, что какие то  границы восстановлены, оставил их в покое?

Ирина и Василий решили пойти дальше. Они поняли, что дом реагирует на их совместные, синхронизированные намерения гораздо чётче. Однажды, увидев, как мальчишки мучают бездомного котенка, они, не сговариваясь, встали рядом, взялись за руки и послали волну… не гнева, а запрета. Четкого, ясного чувства:
— «Эй, ребята! Это недопустимо! Остановитесь!».

Мальчишки, сами не зная почему, вдруг застыли, потом, смущенно переглянувшись, отпустили котенка и убежали.
А у Ирины и Василия на несколько часов появилась легкая, синхронная головная боль, как если бы они оба перенапряглись. Дом взял всё же какую то плату с них, но выполнил их волю, не причинив вреда детям...

Это был прорыв...
 Они научились платить за свои вмешательства собой, своими ощущениями. Малой, но  контролируемой болью. Это было справедливо. Это было даже как то  честно...

Они начали мечтать не о каком то  бегстве из дома, а о  расширении этой территории воздействия.
Не физическом каком то, а… обычном  экологическом.
Они же отчетливо видели, как их сад под влиянием их же дома (или их собственной, теперь уже здоровой энергии) становился невероятно плодородным и очень  красивым. Птицы вили многочисленные  гнезда на их дубе, пчелы громко гудели в цветах. Это место стало оазисом не только для них, но и для маленькой местной природы...

— А что, если… — сказала как-то Ирина, глядя на Василия, — мы попробуем научить дом не забирать, а… просто отдавать? Не перераспределять нашу или чужую боль, а генерировать что-то противоположное ей? Маленькое исцеление как бы? Не за чужой счет, а из… из уже  избытка нашего сегодняшнего покоя?

Василий долго смотрел на нее, а потом улыбнулся. Это была не прежняя горькая усмешка, а уже  светлая, спокойная улыбка.

— Это даже как то дерзко!
Но попробовать стоит!

Они выбрали объект. Старую грушу у Людмилы Петровны, которая много лет не плодоносила и медленно умирала. Они не просили дом о каком то  чуде. Они сели под своим дубом, держась за руки, и просто… наполнили пространство вокруг себя чувством благодарности. За их  жизнь. За здоровье всех. За друг друга. За этот дом, каким бы странным он ни был для них...

Они представили это чувство в виде мягкого, золотистого света и мысленно направили его к той  старой груше...

Ничего драматического сразу и не произошло.
Но через неделю Людмила Петровна, проходя мимо, остановилась и сказала им с изумлением:

—  «Что-то моя старушка-груша зазеленела, неожиданно и  как следует! Листья очень даже  крупные. Может, и яблочко даст на старости лет?».

Это было маленькое, почти незаметное чудо. Но оно было создано не из чьей-то боли, а из их тихой радости!

Они поняли, что нашли настоящий  ключ. Дом был совсем не вампиром. Он был простейшим  преобразователем. Он работал с энергией, которую сам и  получал. Если питать его страхом, обидой, болью,  он перерабатывал их в такую же энергию и выпускал в мир, находя для этого мишени. Если питать его покоем, любовью, благодарностью,  он мог преобразовывать и это. Может, не так мощно, не так ярко. Но все же  мог!

Они больше не боролись с домом и не боялись его. Они стали его любимыми садовниками. Теми, кто сознательно выбирает, какие семена бросить в эту плодородную, но требовательную почву...

Однажды летним вечером, сидя на крыльце и наблюдая, как закат красит озеро в розово-золотые тона, Василий обнял Ирину за плечи.

— Я хочу остаться здесь, — тихо сказал он. — Навсегда. С тобой!

— Я тоже, — ответила она, прижимаясь к нему.

— И я хочу, Ирина… чтобы у нас была семья. Не мистическая совсем! А наша! И ребенок наш!

Ирина сначала даже замерла от этого....
Старый страх кольнул ее,  страх передать свою болезнь детям, страх не справиться с этим. Но потом она посмотрела на Василия, на его спокойные, уверенные глаза, на свой сад, полный жизни, на дом, который стоял сзади, теплый и молчаливый, будто ждал их решения.

— Ты думаешь, дом… нам это позволит? — прошептала она.

— Я думаю, что да, — сказал Василий, — что если мы подарим ему новую жизнь, чистую, он станет для нее лучшим защитником. Он будет беречь ее, как берёг нас. Но мы должны быть безупречны. Мы должны нашей жизни  дать  столько любви, чтобы дому никогда не пришлось брать бы для ее защиты что-то со стороны!

Это была огромная ответственность. Самая большая в их жизни. Но они были к этому готовы. Они прошли школу, какой не было ни у кого!

Они поженились тихо, в местной сельской церкви. Пришли только несколько соседей, включая Людмилу Петровну. Дом в день свадьбы будто светился изнутри, даже в пасмурную погоду. А в саду зацвели все цветы разом, хотя время для некоторых еще даже  не пришло!

Через год у них родилась дочь. Ее назвали Анастасией, в честь бабушки Василия, которая первая поняла природу этого места. Девочка была здоровой, крепкой, с ясными глазами. И когда она плакала по ночам, Ирина и Василий вставали вместе, укачивали ее, и в доме стояла такая тихая, глубокая, защищающая тишина, будто все стены смыкались вокруг колыбели, ограждая ее от любого зла, внешнего и внутреннего...

Они так и не узнали всех тайн дома. Не поняли, кто или что его создал. Но они научились с ним жить. Не как с хозяином, а как со своим  партнером, помощником...
С могучим, древним духом места, с которым можно всегда  договориться, если принести ему в  жертву не свои  страдания а дары любви и понимания...

Ирина больше никогда не чувствовала боли в суставах. Василий тоже теперь дышал полной грудью. Их дочь росла, играя под древним дубом, который теперь не скрипел как то  жутко, а шелестел листьями, будто рассказывая ей старые, старые  истории. А дом стоял, серый и прочный, храня в своих бревнах не только тайну перераспределения, но и новую, хрупкую, выстраданную мудрость: что лучшая защита,  это не стены и не колдовство, а мир внутри них. И что даже самую темную силу можно превратить в источник света, если питать ее не обидой, а благодарностью ко всем и всему!

Они не победили дом. Они превратили его из чьей то тюрьмы в настоящий и живой  дом. И это была их самая большая победа из всех возможных!
Дом их вылечил!