1929. Часть 9

Сергей Львович, позёвывая, зашёл в опустевшую комнату Анны, своей старшей дочери. Она на зимние каникулы уехала в деревню, а его попросила наконец избавить её от скрипучей половицы. В комнате пахло прибитой пылью и чем-то девичьим — духами или засохшими цветами между страницами книг. За окном лежал глубокий, искристый от мороза снег, подёрнутый синеватыми тенями, а в окно лился холодный январский свет, выхватывая из полумрака знакомые очертания стола, стула, полки с учебниками.

Сергей Львович прошелся по комнате туда-сюда: «Да, действительно скрипит». И пошел за инструментом, приметив, какая именно доска издавала неприятный, жалобный скрип. Жена, Юлька — так повелось, он только так её и называл, Юлька, а никак иначе, — убиралась на кухне после завтрака. Ворчание посуды и шум воды доносились приглушённо, будто из другого мира.

Слегка поддел половицу, она на удивление легко сдвинулась с места. В образовавшуюся щель он разглядел нечто розовое, припорошенное серой пылью времени. Сняв доску совсем, увидел, что розовым была толстая тетрадь в потёртом переплёте. «Вот ведь, Анька, сначала запрячет свои тетрадки невесть куда, а потом жалуется на немыслимые звуки», — прошептал он, одёргивая рукав.

Он раскрыл тетрадь. Бумага пожелтела по краям, но буквы , выведенные аккуратным  почерком, сохранили свой синеватый оттенок.

«Желанный мой и любимый Сереженька!

*Смутная тревога, заполнившая меня и не отступающая ни на шаг, побудила меня взяться за перо и описать эту повесть, наш роман о нашей жизни. Думаю, когда меня не будет рядом с тобой, эти строчки помогут тебе вспомнить и не забывать меня. Отчего-то мне хочется, чтобы ты помнил меня. Потому что я никогда не забуду тебя, моего профессора. Здесь я изложу все с самого начала, с самой первой встречи с тобой и все, что последовало за этим. А назову это „Опять в 1929 год!“*

Ну, слушай.»

«Это не почерк дочери. Кто же тогда это мог написать?» — задался он вопросом, и в груди кольнуло холодком. «И кому? Деда тоже звали Сергеем. Неужели это от него такое "наследство"?» Он быстро пролистал тетрадь, и на самой последней странице увидел подпись: «Твоя и только твоя на веки Натали». «И кто такая Натали?» — размышлял он. Эта розовая тетрадь с исповедью неизвестной Натали заинтриговала его странно, тревожно и сильно. Он впопыхах положил на место половицу, придавил её ногой, заглушив скрип, и углубился в чтение, опустившись на краешек дочкиной кровати.

Повествование начиналось с марта этого наступившего года. «Совпадение?» — удивился Сергей Львович. У того Сергея тоже было трое детей, и все совпадали по возрасту с его теперешними детьми, только имена были другие, кроме младшей дочери. Ту тоже звали Лизонькой. Воздух в комнате казался густым, наполненным не звуками, а ожиданием.

По мере чтения этой, как ему казалось, фантастики, он не мог поверить в достоверность фактов, изложенных в тетради. Во-первых, его жена Юлька никак не могла быть похожей на ту Алину. Если у Алины был покладистый характер, то у Юльки — взбалмошный. Правда, за прожитые с нею почти двадцать лет он приноровился к ней и часто просто не обращал внимания на её закидоны. И Юлька никогда бы не пригласила в свой дом незнакомую женщину, уж не говоря о предоставлении той крова. Но вот отец и мать, а также дед с бабкой были описаны очень точно, до деталей, о которых не мог знать посторонний. Его это поразило. Он уже догадался, с растущим изумлением, что это про него и для него написано столь необычное послание.

Чем дальше он читал и знакомился с перипетиями, выпавшими на долю этой Натали, тем больше он заочно влюблялся в неё. В её нежность, в её жертвенность, в ту безоговорочную любовь, которой словно пропитана была каждая строчка. Сергей Львович так увлекся чтением, что отказался от прогулки с женой и Лизонькой на горку. За окном слышался их весёлый, удаляющийся смех, хруст снега под валенками, а он сидел, отгороженный страницами от настоящего мира.

Интересно, как она выглядит, эта двадцатисемилетняя женщина? Он мысленно пытался себе представить её, но у него ничего не получалось, лишь смутный образ — лёгкая походка, прядь волос, упавшая на щёку... А вдруг в марте она действительно появится у его двери? Волнение и возбуждение, давно забытые, охватили его. А вдруг все будет так, как описано в тетради? И что ему тогда делать? Прогнать и не впускать в свой дом её? Или напротив, испытать такое чувство, какое он никогда не испытывал и вряд ли испытает? Вопросы жгли сознание.

Он закрыл тетрадь, бережно, как живую, и спрятал её обратно под половицу, будто запечатывая тайну. Решил выйти на воздух — немного охладиться и переварить полученную информацию. Надел пальто и вышел на крыльцо. Резкий, колючий воздух ударил в лицо. Сугробы сверкали ослепительно, ветви деревьев, одетые в иней, хрустально звенели на ветру. «Собственно говоря, чего это я так разволновался? До марта еще целых два месяца, и потом, может, она и не появится у моих дверей?» Но зачем тогда именно сейчас он обнаружил эту заветную тетрадь? Не случайность, а знак? Зима вокруг была безмолвна и прекрасна в своей ледяной чистоте, но в душе у него бушевал тёплый, беспорядочный шторм. Он стоял, глядя на протоптанную тропинку к калитке, и думал, что с этой минуты всё изменилось. Теперь он будет ждать. Ждать весны. Ждать марта.