Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 65

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ


«Если подумать, идея вывести в пьесе линию Миледи и Рошфора не так глупа, –  подумал я, закончив чтение очередной сцены. – Маленькая негодяйка, безусловно, воспользовалась моей библиотекой и прочитала или хотя бы пролистала «Мемуары Рошфора» – искусную подделку, которую Гасьен де Куртиль де Сандра написал в числе многих других поддельных мемуаров».
 
Собственно, сердиться мне было не на что. Ведь я тоже использовал исторические источники, а когда их было недостаточно, опирался на подобное низкопробное чтиво. Впрочем, мелких деталей в трудах Куртиля предостаточно, но вот популярности его произведения не завоевали, они пылятся в виде библиографических редкостей в чьих-то личных библиотеках. Во всяком случае, издатели не заработали большой прибыли на издании этих многотомных трудов. Конечно же, когда мемуары состоят из трёх книг, в каждой из которой полсотни страниц, только фанат данной исторической личности станет читать подобные книги. Наш просвещённый девятнадцатый век предлагает такое обилие литературы, что мало кто готов засесть за чтение мемуаров в полторы тысячи страниц мелким шрифтом. Мне бы не удалось завлечь читателей, если бы я издал мою трилогию о мушкетёрах единым пятитомником. Чтение такой большой книги – слишком большой труд, а почтеннейшая публика нашего девятнадцатого века слишком обленилась к чтению.

Конечно, Куртиль творил в семнадцатом веке, тогда хороших книг было меньше, и почти все мемуары были поддельными. Хотя публику об этом не предупреждали. 

Эта глупышка решила, что достаточно брать пару строк из мемуаров или из исторических книг, и нанизывать на это свои цветистые фантазии! Что ж, не буду отпираться, что и мой метод близок к этому, но она так и не разгадала мои главные секреты. А их у меня много.

Во-первых, конечно, каждая глава должна быть сама по себе интересна, как отдельный небольшой рассказ. Читатель, прочитавший любую главу, должен получить свою порцию удовольствия. А для этого он должен испытать какие-то эмоции, разные в разных частях главы. Ну это я уже постарался объяснить ей, уж не знаю, поняла ли.

Во-вторых, конечно, хорошо, чтобы действующими лицами были царственные особы. Желательно – Короли, Королевы, Принцы. Кардиналы тоже хороши, но опыт показывает, что лишь два из них заинтересовали моих читателей. Разумеется, Ришельё, и, конечно, Мазарини. О кардинале де Реце я тоже писал, но лишь пока он был коадъютором Полем де Гонди. Став кардиналом, Рец сам стал писать мемуары, а повторять то, что написано им, было бы неразумно. Использовать как материал – что ж, такое писатель может себе позволить. И если кто-то потребует с меня отчёта почему я столь вольно обращаюсь с этим материалом, я отвечу им, что и винодел обращается с виноградом не совсем почтительно. Однако, плоды его трудов намного ценней, чем сам по себе виноград, что подтверждено тем, что за каждым столом во всей великой Франции всегда требуется и особо почитается вино, но виноград отнюдь не является обязательной компонентой застолья, да и если бы он и стоял на столе, то внимания ему будет уделено со стороны сотрапезников никак не сопоставимое с тем почтительным вниманием и уважением, которое уделяется доброму вину.

В-третьих, важны и выдуманные герои, собирающие в своих чертах все самые сильные черты характера. Чрезвычайно важны и любимые герои повествования, и злодеи, чем злобнее и коварнее, тем лучше. Ведь должен же читатель преисполняться гневом при чтении об их подлости и коварстве! Даже Священное писание пестрит негодяями.

В-четвёртых, читатели обожают узнавать об истинных малых причинах великих событиях. Их увлекают рассказы с объяснением механизма влияния какой-нибудь оплошности, или какого-то ничтожного события, вследствие которого разразилась катастрофа. Отчего возникают войны, отчего рушатся престолы, Короли идут на плаху, мелкие дворяне становятся императорами, куртизанки ведут себя как Королевы, а Королевы – как куртизанки, событиями вселенского масштаба управляют страсти отдельных людей – любовь, ненависть, неуёмные амбиции, жадность, тщеславие, зависть, гнев. Мало кто понимает, что гнев – это страх от ощущения предстоящих потерь, что религиозными фанатиками людей делают непомерные амбиции и страх смерти, что чрезвычайная жестокость порождена вреднейшим сплавом безвредных с виду чувств, таких, которые я уже перечислил здесь. И мало кто открыл истинные причины благородства, щедрости, великодушия. Поэтому читать о величайших вершинах самопожертвования, как о величайших глубинах человеческой подлости, читателям никогда не надоест. Поэтому писателю приходится выбирать между художественной правдой и достоверностью, которую он может черпать из личных наблюдений людей, их характеров и поступков, и крайним проявлением крайних черт характера и поведения людей, что он наблюдать может далеко не так часто, как требуется простому хронисту, чтобы стать интересным. Поэтому хронист обречён на скучность описаний, правдивое изложение событий никогда не привлечёт столь же неисчислимое число поклонников и фанатов данного автора, как простая, порой горькая, порой перчённая, порой слишком краткая, а иногда избыточно подробная правда. Правда никому не нужна. Во всяком случае, на сцене или в художественной литературе. Она скучна, и это бы ещё полбеды, но она неудобна, ибо она обличает в нас самих, в читателях, те же самые черты, быть может, в меньших масштабах, чем в описываемых злодеях, которые мы в них осуждаем. Поэтому описываемые злодеи должны быть такими, чтобы читатель содрогался и ни при каких условиях не отождествлял бы себя с ними, чтобы он не испытывал к ним ни капли сочувствия, а герои должны быть такими, чтобы читатель чувствовал бы себя причастным к ним и думал, что вот ещё немного, и он сам мог бы быть способным на подобное. Ну или, пожалуй, чтобы он всей душой желал бы героям книг успехов и побед даже в таких ситуациях, где спасения быть не может. Чтобы, таким образом, читатель уверовал бы в чудо и призывал бы его. Но иногда надо его разочаровывать в этих надеждах, чтобы он не считал книгу слишком уж лёгким чтивом, сказочкой для подростков, где правда и честность всегда побеждают, а зло всегда остаётся наказанным.

В-пятых, нужна тайна, Читатель любит тайны. Он хочет их разгадывать. Надо давать ему ложные указания, чтобы он полагал, что уже почти разгадал все секреты, но писатель должен его удивлять тем, в чём состояла страшная тайна на самом деле. Один из прекрасных приёмов для создания тайны – это предсказание, мистические символы, таинственные знаки судьбы и прочее.

Виолетта, конечно же, не понимает этого, а если понимает, не научилась ещё пользоваться этими приёмами.

Ну, взять хотя бы вот это… Я перелистнул страницу и принялся читать дальше. Но вдруг на полях рукописи Виолетты я увидел одно слово: «Гайдэ».

Мурашки пробежали у меня по спине. Гайдэ! Молодая гибкая очаровательная мулатка. Или как там называются дети, родившиеся от смешанного брака? Героиня моего романа «Граф де Монте-Кристо»!

Почему Виолетта написала это имя здесь, на этом листке? И почему именно сейчас оно попалось мне на глаза? Именно сегодня!

Да, Гайдэ, конечно же, Гайдэ!

Теперь я вспомнил свой сон… Свой последний сон. Вчерашний. Я ехал в своей карете. По узкой улице, кажется, в Париже. Но, возможно, в Лионе. Что я забыл в Лионе? Не важно. Чья-то роскошная карета перегородила дорогу. Мой кучер сошёл, чтобы выяснить, в чём дело. Он подошёл и стал говорить о чём-то с кучером экипажа, перегородившего улицу. Вдруг дверца кареты открылась, в дверях показалась шикарно одетая дама под вуалью, два лакея тотчас соскочили с подножки кареты, чтобы помочь даме сойти – откинуть ступеньки, подать ей руку.

Дама вышла из кареты, уверенным шагом направилась к моему экипажу, открыла дверцу и вошла.

–  Сударыня, –  сказал я. –  Если бы я знал, что вы намереваетесь войти в мою карету, я бы вышел и подал вам руку.

–  Ни слова, Дюма, –  ответила дама.

–  Но я хотел бы прежде узнать, чему обязан честью вашего вторжения, против которого я, конечно, не возражаю.

Дама приложила указательный пальчик своей правой руки к моим губам, а левой рукой откинула вуаль.

Я увидел прекрасное лицо молодой смуглой дамы. На вид ей было не более восемнадцати лет. Ровная гладкая кожа её была выше всяких похвал, лёгкий шоколадный оттенок делал её как нельзя более пикантной. Восточный разрез глаз, резко очерченные дерзкие брови, поразительно правильной формы нос, слегка влажноватые губы, прекрасные как в улыбке, так и в усмешке. Словом, это был смуглый ангел, сошедший с небес на землю. По-видимому, так должна была выглядеть та смуглая леди, которой Вильям Шекспир посвятил множество своих сонетов. Впрочем, нет, англичане ничего не смыслят в истинной женской красоты. Шекспировская смуглянка едва ли была достойна поддерживать шлейф этой красавицы, если бы она носила платье со шлейфом. Но она была одета в той восхитительной манере, которая одинаково уместна была бы и на балах нашего времени, и во времена блистательного расцвета эпохи Наполеона или же эпохи реставрации времён Луи-Филиппа.

Иными словами, это была красавица из красавиц для любого десятилетия нашего девятнадцатого века.

У меня возникло ощущение, что я знаю, кто эта дама. Но это было лишь ощущение. Теперь же я понял, что это была Гайдэ. Да, та самая Гайдэ, плод моего воображения! Но в моём сне она была живой, она обладала не только внешностью, но и голосом, она состояла из живой плоти, и она обладала нежным запахом… Запахом, в котором смешались ароматы прогретой на июльском солнце сосны, свежей земляники и цветущего шиповника. Я ощутил то, что ощутил бы на моём месте любой мужчина.

–  Дюма, подвиньтесь, мне же необходимо место, чтобы сесть рядом с вами! –  сказала дама.

В своём сне я её не узнал. Но я к этому и не стремился. Дама не была распложена к длинным разговорам. Между нами возникло полное взаимопонимание. Я задержался глазами на шее дамы и на довольно скромном неглубоком декольте, дама правильно истолковала мой взгляд и медленно расстегнула пуговицы, открывая моему взору всё, что меня интересовало.

Надеюсь, описывать последующие наши действия не требуется. Не трудно догадаться, что между нами началось то действие, которое не требует свидетелей. В приглушённом свете кареты, в которой окна были задёрнуты фиолетовыми частично прозрачными шторками, я мог увидеть все прелести молодого стройного и гибкого тела дамы. Всё поведение дамы указывала на то, что она готова к любым моим ответным действиям и заранее одобряет их.

Когда рука моя достигла тех бастионов, которые порядочные дамы сдают лишь своему законному супругу или же по очень большой любви, я на секунду подумал: «А как же Виолетта?» Но рука моя ощутила такую нежную и страстную плоть, откликнувшуюся на мою ласку столь недвусмысленно, что я даже не подумал о том, чтобы ответить себе на этот вопрос. Что бы там ни случилось позднее, сейчас я желал только одного, и оно было достижимо, оно уже начиналось. Мои пальцы оказались там, куда должно проникать нечто иное, я ощутил в себе всю силу неотвратимой упругости желания. Всё тело моё и вся душа моя ощутила чрезвычайно сладкую истому любви…

Но ничего более существенного не произошло. Я проснулся. Я понял, что это был только лишь сон. Единственное, чего я пожелал в этот миг, это заснуть снова и досмотреть свой сон до конца. Но этого не произошло. Я не спал. Сон не приходил ко мне. В окно светила полная Луна, я был в Париже, на съёмной квартире, в соседней спальне тихо спала Виолетта. Была ещё только самая середина ночи. Лучше всего было бы снова уснуть. Я постарался сделать это. Около часа, а может быть только десять минут – я не могу сказать достоверно – я лежал и все мои желания сводились лишь к одному: заснуть и вернуться в этот волшебный сон, чтобы закончить его к нашему взаимному удовольствию. Но сон не приходил. Наконец, не знаю, когда именно, я всё-таки уснул. Но мне снилась всяческая ерунда, не заслуживающая того, чтобы её вспоминать. Мало того, на утро я не помнил и этого сна, который пишу здесь и сейчас на этих листках. Я не помнил ничего.

Но, прочитав это имя – «Гайдэ» –  я моментально вспомнил не только содержание сна, но и все ощущения, которые я испытал, и запах, и лицо, и волшебный аромат, и стройные изгибы её обнажённого тела…  Я осознал, что посетительницу моего сна зовут «Гайдэ», потому что я сам дал это имя героине романа «Граф де Монте-Кристо».

Я общался со своей фантазией! Ничего удивительного, ведь всякий сон – это всего лишь фантазия полусонного мозга. Стоит ли удивляться тому, что фантазия содержит другую фантазию?

К своему глубочайшему и сладчайшему разочарованию я осознал, что то самое ощущение всеобъемлющего наслаждения, которое я испытал, даже не начав в своём сне то действие, которое так желанно, и которое приводит к полной и окончательной близости мужчины и женщины, доставило мне такую богатую гамму приятных эмоций, которую я не испытывал в жизни. Близость с Виолеттой была реальная, полноценная и вполне счастливая, приятная, страстная… Я получал ощущения самой полноценной ласки и страсти. Но почему-то воспоминание об этом кратком миге с этой мимолётной и полностью фантастической Гайдэ было сильнее, острее, важнее для меня. Даже если бы я изменил Виолетте наяву, это не было бы столь опасным для нашей с ней любви, как этот сон. Но почему же Виолетта написала имя Гайдэ на полях своей рукописи? Неужели я говорил во сне?

Как ни странно, меня это не беспокоило. Виолетта не была моей женой, я не давал ей клятв верности, если я во сне произнёс имя героини моего романа, это означало лишь то, что творчество и фантазии не оставляло меня даже во сне. Так оно и было на самом деле. Но было что-то странное в этом мистическом совпадении – имя Гайдэ на полях рукописи Виолетты, которое попалось мне на глаза в первый же день после этого странного сна, разделившего, как мне тогда казалось, мою жизнь на «до» и «после».

«Всё это – глупости, простительные для тринадцатилетнего подростка, но не для зрелого мужа, который, ко всему прочему, состоит в отношениях с прелестным юным существом, пользуется полнейшим счастьем взаимной любви, –  подумал я. –  Даже если Виолетта меня не любит, а лишь притворяется, я ничего не теряю, я всё приобретаю, ведь я постоянно нахожу лишь подтверждения её искренней любви. А это намного лучше, чем если бы она меня любила, но вела себя так, что у меня было бы множество оснований для того, чтобы усомниться в её ответном чувстве. А мне есть с чем сравнивать, поверьте! Я предпочитаю притворную любовь, нежели непритворное раздражение, скрывающее истинную любовь! Итак, я счастлив с Виолеттой, единственное, что в ней раздражает меня – это её претензии на соавторство, на мою профессию и на моих героев! Не хватало только, чтобы это счастье было разрушено вследствие какого-то странного сна! Я должен его забыть. И я это сделаю».