de omnibus dubitandum 7. 301

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ (1590-1592)

Глава 7.301. БЕДА БЫЛА БЛИЖЕ, ЧЕМ ЖДАЛИ ЕЕ…

Конец Июня (Червня) 1553 года*

*) С 1492 года, в Московской Руси впервые начали отпраздновать Новый год в сентябре. До этого праздник отмечали 1 марта, а перенесён он был Иваном III…

    А если бы знал Сильвестр о встрече фрязина с Иваном, конечно, об одном бы Бога стал молить: чтобы забыл государь ту пожарную ночь, когда был так грубо обманут и на шесть лет заключен словно в неволю.

* * *

    Быстро, весело, с говором и песнями гребцов, а то и на парусах при попутном ветре спускались барки поезда царского сперва вниз по реке Сестре [Сестрь]**, а там — и по верхнему плесу Волги, до самой Шексны (в районе современного Рыбинска), где подниматься вверх пришлось, и сразу поездка замедлилась.

**) Сестра; [Сестра // Словарь названий гидрографических объектов России и других стран — членов СНГ / под ред. Г.И. Донидзе. — М.: Картгеоцентр — Геодезиздат, 1999. — С. 334] — река в Московской и Тверской областях России, левый приток Дубны, крупнейший по площади бассейна и длине [Сестра. — статья из научно-популярной энциклопедии «Вода России»].
Протекает по территории городских округов Солнечногорск и Клин, Дмитровского и Талдомского городских округов, а также Конаковского района. Берёт начало на Клинско-Дмитровской гряде. На реке находится водохранилище Сенежское. Сестра протекает через город Клин.
В жалованной грамоте великого князя Ивана Васильевича (деда Ивана Грозного – Л.С.) 1497 года, писцовых книгах XVI века и Книге Большому чертежу 1627 года река указывается как Сестрь, в более поздних источниках фигурирует как Сестра. Наиболее вероятно балтийское происхождение названия, в основе которого лежит древний индо-европейский корень -стр — «течь», распространённый в балтийской и славянской гидрографической терминологии [Поспелов Е.М. Географические названия Московской области: топонимический словарь: более 3500 единиц. — М.: АСТ: Астрель, 2008. — С. 479].
Водный путь
Река использовалась для судоходства с древних времён, о чем свидетельствует название деревни Усть-Пристань, расположенной в устье Яхромы. Из верховья, в районе современного Солнечногорска было два волока — в Истру и Клязьму.
В начале XIX века Сестра использовалась как часть водного пути из Петербурга в Москву. Для этого был построен Екатерининский канал, соединявший верховье Сестры с Истрой. После постройки Николаевской железной дороги канал оказался заброшен, а после постройки канала имени Москвы судоходство по Сестре стало невозможным.
Дюкер на пересечении с каналом имени Москвы
В нижнем течении реки, недалеко от платформы Карманово Савёловской железной дороги и впадении в Дубну, река протекает под каналом им. Москвы [Сестра. — статья из научно-популярной энциклопедии «Вода России»] в специально устроенном для этого дюкере. Во время битвы за Москву в ноябре 1941 года дюкер со стороны Дубны был закрыт шандорой, а вода из канала (и Иваньковского водохранилища) была сброшена по руслу Сестры в западном направлении навстречу наступающим немецким войскам.[Искандер Кузеев — Потоп московский]
Физико-географическая характеристика
Длина — 138 км, площадь бассейна — 2680 км;. Ширина русла реки в верховьях достигает 10-15 м, глубина — до одного метра, в низовьях ширина — 20-30 м, глубина 2-3 м. Питание преимущественно снеговое. Среднегодовой расход воды в 38 км от устья — 9,9 м;/с. Сестра замерзает в ноябре — начале декабря, вскрывается в конце марта — апреле. Главный приток — Яхрома.
Притоки
 (расстояние от устья)
• 20 км: река Крутец (лев)
• 42 км: река Яхрома (прав)
• 45 км: река Сундыш (лев)
• 47 км: река Берёзовка (лев)
• 73 км: река Лутосня (прав)
• 73,4 км: река Лютенка (прав)
• 94 км: река Ямуга (лев)
• 110 км: река Жорновка (лев)
См. также
• Список рек Московской области

    Но дни стояли светлые, теплые, совсем майские, хоть май уж минул, да и июнь — тоже почти прошел, и близок знойный июль, месяц первой жатвы, страдная пора на Руси. Здесь, на воде, — даже зной не особенно ощутителен. Прохладой тянет от глади речной, из кустов и камышей прибрежных. Волны плещут, ласкают, баюкают…
Ивану и Настасье казалось, что никогда они еще не были так счастливы и не любили друг дружку, как в эти чудные, теплые, ясные дни…

    Избыв войну, болезнь, опасность возмущения боярского, Иван словно ожил здесь. А решимость начать последнюю борьбу с непокорными слугами, нанести решительный, смертельный удар всем похитителям воли и власти царской — эта решимость придавала словам и движениям юного государя какую-то силу, зажигала глаза особым огнем!

    И не могла налюбоваться царица порой на супруга своего богоданного. Горячо, беззаветно ласкала его и сама принимала ласки горячие…
Одно заботило Ивана: здоровье ребенка-царевича. Не поверил он печальному предсказанию Максима, но принял его за скрытую угрозу со стороны тех людей, с которыми решил вступить в борьбу.

    Наедине с царицей, ночью, он ей шептал не раз:

    — Не Бог, сами Селиверстовы да Адашевские приспешники, да дружки брата Володимера (Старицкого – Л.С.) попытаются извести у нас сыночка, загубить семя наше царское… Все им надежда: авось не мой род царство унаследует, а ихние вследники…

    — Спрятать, увезти куда младенчика, сокрыть бы его?! — заражаясь страхом Ивана, вся побледнев, шептала царица.

    — Куда спрячешь тута? На воде как на ладони. А недруги: поп и Алешка, видишь, не зря увязалися… Вот приедем на Москву, иное дело… Там, покаместь Бог нам еще сына али двоих не пошлет, — мы энтаго укроем… Подменим, што ли, до поры… Чужого возьмем. Своего спрячем… Убьют подмененного, отравят ли — не беда… Пройдет время, а я и скажу им: «Што, аспиды! Промахнулись?… Вот сын мой единокровный… А то — чужак был! Напрасно брали грех на душу, проливали кровушку детскую!» Ну а до тех пор надо нам с тобой, личину носить. Ласково принимать своих недругов…

    И Иван залился в полутьме неслышным, довольным смехом, предвкушая наслаждение видеть, как изменятся лица у одураченных, изловленных на злодействе врагов…

    Но беда была ближе, чем ждали ее. За плечами, не за горами стояло горе царское.

    Второй день уж тянут струга, каторги царские вверх по Шексне; второй вечер румяный догорел, вторая ночь спустилась, тихая, теплая, звездная и бледная в то же время, одна из северных белых ночей. Так пришлось, что поблизости, по берегам, — ни одной обители, ни городка не видно попутного.

    Прямо спустили якоря с кормы у всех судов, причалили под тем берегом, который покруче. Словно стеной стоит темный, кудрявый от лозняка приречного берег и охраняет путников от свежего заходничка — ветерка, гуляющего ночью по воде и по степи…

    Весело было костры разводить, яства варить рыбные да грибные, всякие постные… Петровки еще не отошли. Еще веселей прошла вечерняя трапеза царская прямо на траве-мураве зеленой, где ковры и скатерти браные раскрыты, камчатные, да подушки мягкие разбросаны, чтобы можно было раскинуться поудобнее за походным столом, на сырой земле-матушке… Кончили ужин. А все в шатер не уходят Иван с Анастасией: глядят, как девки молодые из провожающих царицу, сенных, — по лугу бегают, в горелки играют, песни поют звонкие… А эхо им из рощи заречной темной так и откликается…

    Царевича с кормилкой — раньше на барку услали, потому как ни тепло, а воздух луговой. Младенец береженый, холеный, из горниц ночью ни разу вынесен не был. Поберечь надо.

    И сидит кормилка у колыбели младенца, скучает в шатре обширном, на опустелой барке, порою — песню мурлычит себе под нос, порою — не то дремлет, не то о чем-то смутно думает…

    Душно в шатре, хоть и приоткрыта пола одна, где вход. Полусвет в шатре, хоть и мерцают лампады перед походным киотом в углу… А в приоткрытую дверцу — даль виднеется неясная, ночная, и небо голубое, на котором слабо выделяются звезды белой ночи, одной из последних в этом году.

    Недолго оставалась одна кормилица. За стенами шатра послышались шаги. Миновав сходни, которыми барка соединена с берегом, кто-то зашагал по настилу судна… Вот в дверях — темная фигура обрисовалась, и быстро вошла сюда боярыня Курлятева, жена князя Димитрия, ближайшего друга Адашева и протопопа. Никто не помешал, да и не обратил внимания на боярыню, ехавшую в свите царицы; никто не спросил, куда идет она и зачем.

    — И, чтой-то за духота какая в шатре?! — заговорила Курлятева, чуть вошла.

    — Так и знала я, что истомно тебе здеся, Марьюшка! Вот медку попить принесла.

    Сразу просияло широкое, простое лицо кормилицы, здоровой, мощной телом, но недалекой крестьянки из дальних вологодских волостей, где бабы самые могучие.

    — Вот, дай Бог тебе, боярыня… И то, думаю: чево бы мне? Сама не разберу, а словно не хватает чево… А то испить желалося… Апосля ужина… Мед оно ничего и для младенчика, храни его Христос…

    — Вестимо, ничего! — подтвердила боярыня, глядя, как жадно припала баба к сулее с медом. — А скажи мне, Марьюшка, зубки-то режутся ль у царевича нашего, сокола ясного? Чтой-то, слышно, словно блажить он стал по ночам?

    — Резаться — режутся, — отдуваясь и отирая губы, отвечала кормилка, — а только ен смирный… Не блажит. Вот и таперя: не спит, лежит в колыске — и хошь бы што…

    — Ну, быть не может, чтобы зубы резались и не блажил. Мои ребята по ночам и спать мне не давали… Царевичу сколь много времени? Восьмой месяц, никак? Може, и запоздает с зубками-то… А тебе бы надо поскорей царя порадовать. Знаешь, что бывает на зубок?

    — Как не знать? — ухмыльнулась кормилица. — Не то у вас, бояр, и у нас, за первый зуб — кормилке подарочек… Это уж… И, не кончив, она вдруг громко, сильно зевнула, словно сон напал на бабу.

    — Подремать манится? — догадалась боярыня.

    — Ну, я пойду… Только все же дай взглянуть… Пальцем пощупаю: зубка не нащупаю ль? Вот тебе и обнова… — не сводя глаз с осоловелой бабы, негромко проговорила Курлятева.

    Подойдя близко к младенцу, она наклонилась над ним и прямо в полураскрытые губки сунула ему свой мягкий, полный палец, который блестел, словно был намазан чем-то. Почуяв прикосновение, малютка втянул в рот палец и стал сосать его с такой охотой, как будто тот был очень сладок. Незаметно боярыня и другой свой палец дала пососать царевичу, приговаривая:

    — Агу-агунюшки… Вот увидим сейчас: нет ли зубка-зубочка у нашего Митеньки, у красного солнышка?

    В то же время она искоса поглядела на мамку.

    Та, вдруг странно захлопав глазами, так и упала на подушки, лежащие на скамье, где сидела до сих пор, сторожа колыбельку.

    Внезапный и глубокий сон овладел усталой женщиной. Сонное зелье, всыпанное в мед, сделало свое дело… Мгновенно изменилось приторно-сладкое выражение лица у Курлятевой. Она огляделась. Кругом — все тихо. Малютка, проглотивший что-то, чем были намазаны данные ему пальцы, тоже странно вздрогнул, вытянулся, закрыл большие, ясные глазки и стал глухо хрипеть, словно задыхался, а чрез несколько мгновений и совсем затих.

    Тогда Курлятева вынула его из люльки и лицом вниз подложила совсем под бок спавшей мертвым, неестественным сном кормилицы, нажавшей теперь всем телом на Димитрия. Под личико ребенку Курлятева*** подложила угол мягкой подушки, лежащей тут же; еще раз огляделась, выскользнула из шатра и быстро перешла по сходням снова на берег, а по дороге — швырнула в воду сулею, из которой угощала кормилицу.

***) Искусственный интеллект дает следующую характеристику Боярыни Курлятевой, жена князя Дмитрия Ивановича Курлятева-Оболенского, видного военачальника и боярина времен Ивана Грозного, известна своим близким отношением к Алексею Адашеву и протопопу Сильвестру, являясь частью кружка "Избранной рады", точное имя самой боярыни в общих источниках часто не указывается, но упоминается в контексте их дружеских и политических связей с приближенными царя.

Кто она:
Княгиня, боярыня Курлятева (какого роду-племени и имя не указано).
Жена князя Дмитрия Ивановича Курлятева-Оболенского (ум. 1563), сподвижника Адашева.
Таким образом, она известна не столько личными деяниями, сколько своим положением в окружении ключевых фигур эпохи, что подчеркивает её связь с высокопоставленными боярами и их политическими взглядами.


    — Заспала кормилка младенчика — да и только! Никто иного и не помыслит… А что я медом угощала ее — не скажет от страху дура, если раньше еще ее царь сонную не пришибет! — подумала Курлятева, незаметно присоединяясь к общей группе боярынь царицыных, стоявших и сидевших на лугу.

    Никто даже не заметил ее отсутствия, которое длилось десять-пятнадцать минут. С лишним через час — к стругам потянули все, на покой стали укладываться. Анастасия первая поторопилась к Димитрию. Видит: спит кормилица крепко… Тяжело, громко дышит во сне.

    — Экая Марья наша! — обратилась царица к боярыне, шедшей за нею. — Спит, и никого при ней… Выпасть может из люльки Митенька!

    И быстро подошла к колыбели мать. Что это? Не обманывают ли ее глаза?

    Колыбель пуста… Кругом — нигде не видно маленького…

    Задрожав, с отчаянным воплем кинулась к мужу Анастасия, восклицая:

    — Унесли! Украли. Митеньку нашего вороги унесли!..

    Пока Иван, обезумевший от безотчетного страха, от воплей жены, добежал до колыбели, окружающие царицу боярыни успели открыть, в чем дело.

    — Где? Кто смел тронуть? — закричал, подбегая к колыбели, Иван. Он был ужасен, с бледными трясущимися губами, с глазами, чуть не вышедшими из орбит.

    Царица не поспела за ним, она лежала на палубе и билась в, рыданиях. Одна из боярынь, вся дрожа, не говоря ни слова, указала царю на скамью.

    Там темной горой возвышалась спящая, несмотря на общий переполох, кормилица, а из-под боку у нее белело тельце прижатого, похолодевшего уже царевича с посинелым, мертвым личиком.

    Поняв, в чем дело, Иван кинулся к спящей бабе, схватил ее за горло, сдернул с малютки и продолжал держать и потрясать, пока кто-то подхватил Димитрия и опустил в колыбель, пока огненные круги не заплясали в глазах Ивана… Он отшвырнул полуудушенную, но еще не совсем проснувшуюся бабу прямо наземь, а сам припал головой к трупу сына и безумно зарыдал, не находя слов, не видя исхода своей муке, своему отчаянию… И только одну мысль мог уловить он в своем смятенном сознании, один вопрос жег его страдающую душу:

    — Кто это? Кто? Бог ли, за то, что не послушал я старика-монаха, или они… враги мои сумели выполнить угрозу жестокую, дьявольскую?

    Пришедшая в себя кое-как кормилица — словно остолбенела, когда ей сказали, что случилось, как во сне она заспала царевича. До утра, до допроса ее оставили под караулом одного из гребцов — на корме судна. Но как только заснул этот случайный сторож, непривычный к своей новой должности, — баба поднялась с места, где лежала и выла, колотясь о палубу головой, огляделась кругом безумными глазами, в один миг грузно слетела вниз, через борт барки, разбив зеркальную гладь реки, и, после короткой, невольной борьбы с течением, — скрылась навек под водой.

    Георгий Владимирович Вернадский в своей книге «Московское царство». Часть 1. История России, дает следующее толкование этого эпизода:
Царевич Дмитрий, чьи права на трон породили также противостояние в марте 1553 г., не был предназначен судьбой для долгой жизни. Согласно официальной хронике, он умер в июне того же года во время паломничества царя Ивана IV в Кириллов монастырь. Согласно неофициальной версии, нянька Дмитрия по небрежности уронила его в реку Шексну, когда царские придворные пересаживались из одних лодок в другие.
      
    Князь Курбский говорит, что именно глупость Ивана IV стала причиной смерти Дмитрия. Курбский, очевидно, подразумевает, что Иван IV поступил неразумно, взяв свою жену и малолетнего сына в длительное и сложное путешествие. Курбский рассказывает, что Максим Грек (которого Иван IV посетил в Троицком монастыре перед отправлением в Кириллов монастырь) старался отговорить Ивана IV от поездки и даже предрекал смерть Дмитрия в путешествии.
      
    Стабильность наследования трона была вновь поставлена под удар до той поры, пока царица Анастасия не родила своего второго сына, царевича Ивана, 28 марта 1554 г. Двадцать семь лет спустя (фантазиями лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.) царь Иван в порыве гнева убьет этого царевича.
Источник: Георгий Владимирович Вернадский. Московское царство. Часть 1. История России.