Оббгоняя снежинки - новогодняя история

Наша дорогая редакция продолжает свои игры в литературу. Этот небольшой текст можно читать как кроссворд, и находить множественные скрытые цитаты, отсылки к другим текстам, авторам, сюжетам, альтернативным реальностям или воспринимать его как метатекст, восхищаясь собственной начитанностью и образованностью. А можно просто расслабиться и читать, удивляясь тому, как ох"уенно хорошо пишет ленивый автор. Ведь по настоящему правильно читать тексты можно только благодаря пластическому устройству мозга, а когда человек начинает читать, его мозг меняется постоянно, как физиологически, так и интеллектуально.
Текст типичный миддлрид.
Минут на пять - семь жизни.
 
 
Наступило звонкое и прозрачное утро нового года. Юрий встретил его лежа на полатях, отвешенных под высоким стропильным потолком родительской избы..Полати были струганые, крепко сколоченные тесаными липовыми клиньями его дедом Святобеком. Дед устроил их в горнице, супротив бабьего кута. Юрий, лежал животом на стеганом  одеяле и, откинув ситцевую занавесу, смотрел в окно. Окно было большим, в полстены - квадрат поделенный ,белой рамой на четыре неправильных, забранных двойными стеклами прямоугольника. Если бы нынче стояла теплая, как в прошлом году погода, Юрий мог бы уснуть под деревом во дворе или во вкусных, пахучих сенях, примостившись на мешках со свежесмолотой мукой. Однако ночь под новый год выдалась морозная, тихая и темная, словно бездонный мельничий омут накануне осени
 
В горнице было тепло, сухо и опрятно: новый золотистый образ в левом углу, под ним покрытый тканой суровой скатертью стол, за столом чисто вымытые лавки; кухонная печь, занимавшая дальний правый угол, ново белела мелом; ближе стояло нечто вроде бабьей тахты, покрытой пегими попонами, упиравшейся отвалом в бок печи; из-за печной заслонки сладко пахло щами - разварившейся капустой, говядиной и лавровым листом.
 
В окне медленно сверху вниз кружась летели снежинки. Юрий смотрел на них любуясь  и  ощущал физически как под его молодым, плотным, полным  нестраченных сил телом, поскрипывают полати, а далекий пол внизу тихонько покачивается, как тихо сипят темные старые, отогнутые временем доски, как дышат потемневшие от прошедших лет  сосновые окатыши сруба, и была полная иллюзия того, что это не снег идет за окном, а изба медленно, покряхтывая как старая собака  во сне, поднимается вверх, что это не снегопад, а избовзлёт.
- Поехали, - подумал он про себя, а потом чуть шевеля губами опробовал это печальное слово на вкус и подумал его повторно, теперь уже вслух:
- Поехали!!  Ну!
 
И тут утро озарило весь мир Юрия новым блеском понимания, и будущее предстало пред ним, просветленное до неузнаваемости и он своим новым утренним умом понял  - снег стоит на месте, а изба, печь, сени со сложенными в них дровами, новый золотистый образ, корова Буренка в сенях и всё остальное, что существовало в избе и рядом - погреб, там, чердак, мезонин, снегурки притянутые мудреными веревочными узлами к валенкам, детский трехколёсный велосипед, кукла Вова и прочие стеклопакеты - всё это медленно и равномерно плывет вверх, куда-то туда, где на небесной птицефабрике потрошат белых кур для бульона, который достанется каким-то верхним людям, чье сознание уже пережило хмельной опыт пустоты и они всего этого не видят, а только жируют и поэтому им бульон для сугреву нужен.
А снег стоит.
А дом - летит.
Вверх летит. Обгоняя замершие в жидком воздухе жирные веселые снежинки.
Красота - подумал Юрий, жалко лишь, что все мы несовершенны, и красота заключается в наших различиях и индивидуальности, и только когда разум человека предельно тих и пуст, он может полностью понять волшебную и тонкую прелесть природы.
 
И он вспомнил как в древней Греции два философа таким же тихим новогодним утром сказали другу другу, что ничего нет. А потом, позже, теплой, но непривычно снежной олимпийской зимой (глобальное древнегреческое потепление - епть), любуясь порхающими между колонн храма Афины-Воительницы снежинками, подумали ещё и поправились - ничего нет, кроме атомов и пустоты. Только атомы и пустота - Сказал  влюбленный Левкипп Демокриту, наблюдая порхающие снежинки. Atomos kai cenon, по ихнему, по древнегречески.               
 
Вощем, когда Юрий спустился с полатей и, мимоходом прихватив со стола краюху, обильно присыпанную белыми кристаллами крупной привозной зарайгородской соли, пошёл на двор по делам, изба взлетел уже километра на сто шестьдесят три. И очень стремно было на крыльце стоять и ссать вниз. Голова кружилась от высоты. Зато можно было далеко видеть. К примеру Юрий увидел, что в Париже ночи сырые, темные, что розовеет мглистое зарево на непроглядном небе, Сена течет под мостами черной смолой, но под ними тоже висят струистые столбы отражений от фонарей на мостах, только они трехцветные: белое, синее и красное - типо русские национальные флаги.
 
А снег стоит.
А дом - летит.
 
Зато в грустном Саратове  не было нигде ни единого огня, ни одной живой души. Все было немо и просторно, спокойно и печально -- печалью русской степной ночи, спящего степного города. Одни заснеженные сады чуть слышно, осторожно трепетали от ровного тока слабого  ветра, который тянул откуда-то с полей.
 
А снег стоит.
А дом - летит.
 
А потом Юрий разглядел Москву в ожерелье огней, сию ужасную громаду домов и церквей, которая представляется глазам в образе величественного амфитеатра: великолепная картина, особливо когда  светит на нее солнце, когда утренние новогодние лучи его пылают на бесчисленных златых куполах, на бесчисленных крестах и в зеркальных стеклах бизнес центров, к небу возносящихся! Подалее, в пушистом инее древних вязов, фонарей и проводов блистает златоглавый Данилов монастырь; еще далее, почти на краю горизонта, синеются Воробьевы горы и Университет над ними. На левой же стороне видны обширные, плиткой и многоэтажками для черни и холопов покрытые поля и лесочки, а за ними три или четыре деревеньки, и вдали село Коломенское с высоким дворцом своим. Юрий отвернулся и подумал, почему то не прозой как обычно, а стихами, как позволял себе только по великим праздникам:
Увы! Как скучен этот город
С его туманом и водой
Куда ни взглянешь, красный ворот
Как шиш торчит перед тобой!
 
Поэтому Юрий на крыльце задерживаться не стал. То есть сначала постоял чутка, окинул планету хозяйским взглядом, отчего левая бровь его как-то странно изогнулась, что придало его внешности дополнительную няшность, а затем вернулся в горницу, снова взобравшись на полати, прилег и продолжил лежать и любоваться мирными пейзажами за окном.
 
А тут ещё походу, как то совсем тихо и словно и не было ее вовсе,  печь от собственной тяжести сквозь пол провалилась наружу, и стала вращаться по стохастической орбите вокруг избы и, одновременно, вокруг собственной оси, периодически затеняя  белеными кирпичными стенками окошко. Она источала в окружающий космос аромат пирогов, конфет, суточных щей и баранов с бараночками. И  от этого аромата у Юрия разыгрался аппетит. Как верно сказал Сталин в статье "О праве наций на самоубиение" - В борьбе между сердцем и головой в конце концов побеждает желудок.
               
Юрий протянул вбок, вправо, туда  где валялись грудой ватные стеганые валики, мутаки и цветные покрывальца руку и нашарил среди них окатыш тесаной рукояти густопсовой отцовской колотни, которую  они будучи младенцами звали веселым словом колотушка. Он сжал сильной ладонью её рукоять, а потом нежно и одновременно требовательно не сдерживаясь ударил ею в бронзовый бабушкин гонг, висящий на продольной балясине под потолком, и, дождавшись пока стихнет эхо в горах, крикнул своим молодым, нестраченным оперным репертуаром зычным голосом
- Захаааар!!
 
Захар, домовой дядька, дремал на топчане в прихожей, укрывшись овчиной. Сначала, от неожиданности он всполошился, но потом потер внутренней стороной больших крестьянских ладоней глаза, перекрестив рот, зевнул и только тогда окончательно проснулся. Он ещё какое-то время кряхтел, надевая теплые чувяки, а затем пошел в чулан, где долго и неспешно копошился. Спустя некоторое время со словами "Юрий Алексеевич, съешь ещё этих мягких французских булок, да выпей же чаю", он вошел в горницу и поставил на стол перед Юрием большой кусок жареной баранины и миску с огурцами, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярку жареную, блины поджаристые, пухлые, как плечо купеческой дочки, потом ещё на сковороде откормленного орехами жареного гуся, немного погодя - варёной свинины с хреном и только потом  суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пулард, а лестрагон, маседуан де фрюи, три сорта водок, киевская наливка, шатолароз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением отцов бенедиктинцев. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди с горчичным соусом, кильки, сметана, зернистая икра (80000 рублей за килограмм), свежая семга и проч. А ещё через полчаса Захар  кряхтя принес самовар, рафинад и чалку баранок.
 
И как всё это благородно, политично!
 
Юрий ел и перед каждым блюдом выпивал по большому стакану отличной водки, точно генерал какой-нибудь или граф. А как закончил завтракать, снова засобирался на двор.
 
А снег стоит.
А дом - летит.
 
И на крыльце стремно. Высоко. Спускаться вниз тоже стрёмно.  Ступеньки  вытянулись до самой земли. Вот был бы лифт, было бы не так стремно. Но сила в правде. И у кого правда - тот сильней. И правда была в том, что вместо управляемого безопасного лифта перед Юрием, прямо от его ног, там где заканчивалась площадка рундука с резными перильцами, сразу за ними, почти отвесно начиналась сташестидесятитрехкилометровая лестница со стоптанными ступеньками уходящими в неизвестность. Чувствовалось, что внизу её что-то крепко держит и не пускает.
- Прадед крыльцо на сваи ставил, - Вспомнил Юрий и восхитился невольно - Вот раньше люди лестницы делали. Навека. Не то что сейчас.
 
Сама же лестница вытянулась, и теперь тонко пела от натяжения, как единственная, последняя скрипичная струна под пальцами Никколо Паганини.
 
Когда единственной, последней
Струне он славу предсказал
Как неожиданный наследник
Молчал ошеломленный зал.
 
И страх вползал, сжимая сердце,
Что это было? Явь иль сон?
О. это дьявольское скерцо,
Небес и Ада смех и стон.
 
Потом взорвался злобным криком
Бессилья мутною волной.
А гений молча гладил скрипку.
И улыбался ей одной.
 
А ещё она растянулась и стала такой узкой, что напоминала не лестницу, а канат Филиппа Пети.
 
Очень стремно было спускаться. Узко и опасно. И то - если без рюкзака и без куртки.Только скафандр и шлем. А полежал бы еще полчаса глядя на эту прекрасную красоту - вообще бы не спустился.
 
 А так ничего. Обошлось. Правда вместо солнечного приветливого, обильного Казахстана Юрий оказался в Курской области прямо на колхозном, побитом снарядами и густо усеянном пехотными минами поле, напугав разномастых солдат своим оранжевым костюмом. Солдаты, при виде Юрия, сначала насторожились, а потом,  словно очнувшись от злых чар, кинулись в рассыпную, кто куда. Те кто был похож лицом на кочевников и скифов побежали направо, остальные налево, некоторые на юг а еще один засадный полк правой руки пошел на юго-запад, за шеломяне еси и больше никто о нем ничего никогда не слышал. Вообщем х"уй поймешь, стратигов этих. Ученые говорят, что всё из-за кривизны планеты получилось. Называется гравитационно географический раздюдюдюх.. А ведь Юрий, из-за аномального раздюдюдюха, мог бы вообще промазать мимо Светского Союза или как оно теперь называется - мы забыли, давно там не зимовали. А промахнувшись мог сойти прямо к нам в Гималаи или даже, страшно подумать - в Тихий океан.  Однако, пронесло. или просто - повезло. Хотя что тут называть везением - большой вопрос. Ведь во всякой жизни может случиться самое разное и непредсказуемое, но чаще всего не случается ничего.