Heavy Duty глава 9

И вот мы все снова полетели на Ибицу после US Festival Heavy Metal Day в конце мая 1983 года. Остров, который никогда не спит, снова стал нашим домом на несколько месяцев.

Когда мы прибыли на остров и поехали на студию, то поняли, что у нас проблема.
«Здесь нет оборудования», — сказал Иэн.

«Что значит, нет оборудования?» — ответили мы все.

«Ничего нет. Ни пульта, ни микрофонов!».

Боже, что случилось?

Как оказалось, дело было в том, что бизнес нашего непостоянного владельца студии развалился, пока нас тут не было. Если проще, то у Фрица закончились деньги. Как и большинство владельцев студий в те дни, он, безусловно, имел возможность неплохо зарабатывать — но только в том случае, если бы у него был постоянный поток групп, работающих в его студии.

По-видимому, затишье на этом направлении, да ещё и в сочетании с развивающимися технологиями, повышающими стоимость оборудования, привело к тому, что однажды к нему в дверь постучали люди, которые отвечали за техническую сторону в его студии, и сказали что-то вроде: «Если вы не сможете заплатить, мы всё оборудование забираем».

И вот когда Фриц ждал от нас первый платеж за три недели до нашего приезда, все его оборудование конфисковали.

«Что нам делать?» — спросили мы его.

«Если вы мне заплатите, я попрошу вернуть оборудование. Но это займет несколько дней, хорошо?» — сказал он нам.

«Хорошо, мы не будем спешить, пока вы нам не позвоните», — сказали мы. Мы поручили звукозаписывающей компании внести первый взнос.

Несколько дней мы отдыхали на пляже, пока не раздался звонок.

«Парни, ну, пульт, можно сказать, у меня», — сказал Фриц. «Но вот в студии его пока ещё нет».

«Где он?».

«Привезли и бросили на дороге внизу».

«О, Господи!».

В общем, мы объехали окрестности и увидели, что огромный пульт действительно был уже на подходе к студии. В тот момент было бы легко сказать что-то вроде: «Извините. Мы рок-звёзды с платиновыми альбомами за плечами. А не грузчики».
Но мы этого не сказали.

Мы сказали: «Ладно, ребята, давайте отнесем эту штуку на место».

При помощи нескольких брёвен мы закатили пульт вверх по склону, где находилась студия, после чего занесли его внутрь, в главную комнату. Все остальное мы собрали заново. На то, чтобы привести всё там в рабочее состояние, у нас ушло четыре дня. Мы просто хотели записать альбом.

Несмотря на все отвлекающие факторы,  запись альбома «Defenders of the Faith», стала одним из самых приятных дел, в которых я когда-либо участвовал.
Воодушевлённые продажами, похвалами и уверенностью в наличии желанных денег на счету, мы были полны уверенности. И мы начали бить из «тяжёлой артиллерии» — бах! бах! бах! бах! — песни посыпались одна за другой.

Через несколько недель у нас были готовы «Freewheel Burning», «Jawbreaker», «Rock Hard Ride Free» и «The Sentinel».

Когда мы проиграли их именно в таком порядке, то Гленн сказал: «А вообще может быть что-нибудь лучше чем это?».

Он был прав. Если на каком-либо метал- или рок-альбоме есть четыре лучшие открывающие песни, то скажите, с удовольствием послушаю. На мой взгляд, эти четыре — недосягаемая высота.

Несмотря на то, как легко они у нас родились, нам пришлось немного попинать Роба для записи вокала на «Defenders of the Faith». Я бы ни за что не сказал, что Роб когда-либо ленился во время записи. Совсем наоборот: он был трудолюбивым студийным работником в студии, всегда уделял большое внимание качеству исполнения и базовой музыкальной точности в интонациях.

Скорее, дело было в том, что мы с Гленном были занудными перфекционистами, которые к тому времени знали Роба так же хорошо, как и он себя. В этой области мы с Гленном всегда поддерживали друг друга, делая это просто потому, что оба прекрасно знали, на что способен Роб. Более того, мы также понимали, что качество вокала зависит не только от физического состояния певца в данный момент. На качество дублей влияли и другие факторы: настроение, сон и т.д. Голос — это тончайший механизм.

С этой точки зрения мы всегда были уверены, что то, что Роб считал своим лучшим дублем, скорее всего, таковым не являлось. Этот удивительный человек всегда мог сделать тот самый, поистине волшебный дубль — особенно если мы на него в это время наседали.

«Роб, это было здорово. Но, может, у тебя ещё что-нибудь найдётся вот сюда, на этот вот бридж?» — спрашивали мы его, помню, когда работали над «Rock Hard Ride Free».

Если бы кто-то вместо этого сказал: «Хорошо, готово», он, вероятно, согласился бы.

«Ребята, я не знаю…» — говорил он, устало глядя на нас из-за стекла.

«Да всё ты знаешь. Давай, Роб, сделай последний дубль и пусть он будет именно тем самым».

А остальное — история хэви-метал. То, что вы слышите на «Defenders of the Faith», — это зрелый, полностью раскрывшийся Роб Хэлфорд, Роб на пределе своих возможностей. Было невероятно наблюдать за ним; у меня мурашки по коже забег устраивали, когда он работал в студии.

А потом была «Love Bites».

Это была одна из тех песен, которые просто появляются откуда-то, без каких-либо предпосылок. Роб просто начал с какой-то странной идеи, пока мы были в студии. Я добавил басовое вступление, которое сам и придумал, и с этого всё и началось. Дело не в том, кто что придумал; дело в том, что мы вместе, так или иначе, создали эти песни. Вот что было так важно в Judas Priest: это была команда.
«Что это за песня?» — спрашивали мы все, когда она была закончена.

Много лет спустя я помню, как читал интервью участника популярной американской метал-группы, который считал, что из-за таких песен, как «Love Bites», Judas Priest нельзя назвать хэви-метал группой.

Я ржал, как конь, когда прочитал это.

Я нисколько не обиделся; он просто ничего не понял. Дело в том, что, как и в случае с другими песнями из нашего репертуара, которые некоторые классифицируют как «не метал» (а таких людей немало), сам факт создания таких песен, как «Love Bites», и абсолютная уверенность в том, что это песни Judas Priest, нисколько нас не обесценивали. На самом деле, это сделало нас сильнее и, как следствие, ещё более «хэви-металлическими» — просто потому, что с такими треками мы были готовы бросить вызов границам жанра. Для нас не существовало какой-то жёсткой формулы — и именно это делало нас такими разносторонними, если можно так выразиться.

Поэтому «Love Bites» очень хорошо вписывается в репертуар. Более того, она вписывается в него даже лучше, чем та же «Some Heads Are Gonna Roll», которая, на мой взгляд, никогда не была песней Judas Priest — вероятно, потому что это и не песня Judas Priest!

Снова, лейбл предложил нам идею для песни снова от Боба Холлигана-младшего. Опять же, я подозреваю, что они сделали это, желая получить потенциальный хит — и в этот раз им это удалось. Я просто всегда ощущал, что это явно не трек для Defenders, не то, как в стилистическом плане, так и в плане продакшена. Но, как и в случае с любой песней, которую мы когда-либо записывали и по поводу которой у меня возникали мимолетные сомнения, я их отбрасывал и её принимал!

Наконец, если говорить про Defenders, то нельзя не сказать про песню «Eat Me Alive». В свойственной британцам манере, текст Роба, посвященный садомазохизму, задумывался как ироничный, и уж точно не как «развращающий», как это представляли себе Типпер Гор и PMRC. Песня эта определенно не заслуживала включения в список «Filthy 15» PMRC, куда она попала через несколько месяцев после выхода нашего альбома.

Мы сделали эту песню по приколу, можно так сказать, но я не буду отрицать того факта, что мы однозначно рассчитывали привлечь с её помощью внимание СМИ к альбому. Тогда мы и представить себе не могли, что попадание этой песни в список  «Filthy 15» станет предвестником куда более неприятной для нас ситуации.

Как и на других вечеринках на Ибице, веселье («…И головы полетели!», это вот к этому отсылка) — вот главное, что нас ожидало. Мы работали допоздна, выполняли свои задачи, а затем, в полночь, в одних футболках и пляжных шортах, отправлялись на поиски всего, что могли предложить огни большого города пятерым молодым парням.

К тому времени нашим любимым местом стал Zoo Club, местное заведение на окраине города, куда магнитом тянуло не только нас, но и всех загорелых красавиц к северу от экватора. Само собой разумеется, мы бывали там часто, даже после захода солнца. Развлечений было предостаточно.

В одну из таких ночей наш звукоинженер Марк Додсон и я ушли из студии позже остальных. Марк, кстати, отличный парень. Он работал с нами ещё над альбомом Sin After Sin.

В общем, если я правильно помню, в ту ночь я был за рулем, поэтому мы с Марком пошли перекусить и выпили пару коктейлей, прежде чем присоединиться к остальным, которые уже приземлились в Zoo Club.

Мы поужинали, сели в машину, и покатили через весь город. Я припарковал машину напротив бара. Когда мы вышли из неё и вдохнули теплый вечерний воздух, это было похоже на сцену из спагетти-вестерна. Вокруг ничего не было. Не хватало только редких перекати-поле, проносящихся мимо.

Мы с Марком шли по этой пустынной дороге, он шёл справа от меня, и вдруг он как заорёт: «Осторожно!».

Марк отскочил назад, чтобы избежать увиденного им боковым зрением, и через долю секунды меня сбила машина. Я ничего не слышал, не видел фар — вообще ничего не видел. Все произошло в одно мгновение.

Машина наехала на меня сзади. Меня подбросило в воздух, прежде чем я упал и ударился спиной о лобовое стекло. Машина остановилась, а я лежал ничком перед ней на дороге.

Свидетелями случившегося стали многочисленные посетители Zoo. К нам нёсся огромный немец Дани – друг Гленна, кажется, — он подхватил меня и отнёс на обочину дороги, а при этом, как я помню, он одновременно ухитрился влить в меня двойной скотч.

В этот момент у меня изо рта хлынула кровь. Я сразу подумал, что у меня внутреннее кровотечение, но, как оказалось, мелкие осколки стекла с лобового стекла просто попали мне под язык и порезали мне рот. Могло быть намного хуже. Но я понял, что у меня с ногой что-то не то и мне явно требовалась госпитализация.
 
Понятия не имею, сколько времени было, когда мы приехали в больницу. Парень, которого я сначала принял за санитара, решил обмотать мою ногу пластырем — какого от этого он ожидал эффекта, я не знаю. Честно говоря, это было похоже на то, как будто на меня намотали изоленту – на всю ногу и на ступню.

Ситуация была аховая, потому что, как я уже упоминал в начале книги, у меня аллергия на клей, содержащийся в лейкопластыре. Ну и в итоге вся моя нога была в этой штуке. Несмотря на рьяные протесты, которые я ему выдавал на моем самом лучшем, что я мог, испанско-английском, меня отвезли домой.

Через пару дней у меня на коже появилась ужасная сыпь, поэтому я опять поехал в больницу.

На этот раз врач сказал мне снять весь пластырь. Он точно знал, через что мне придется пройти. В норму я пришёл быстро, но на всю жизнь я запомнил, каково это было. Я про снятие пластыря. Сначала я пытался отмочить его в ванне, а потом раздербанить ножницами. Ничего не помогало. Его просто нужно было оторвать, но я не мог сделать это быстро, потому что слой был очень толстый. Пот с меня буквально ручьём лил.

Позже я узнал, что водитель машины, которая меня сбила — как оказалось, это было такси — был молодым парнишкой. Видимо, парни в клубе хотели его избить, как следует, но, к счастью, им это сделать не удалось. Я уверен, что он сбивать нас точно не хотел. Вероятно, он думал что-то в духе: «Во, два каких-то бухих иностранца, я их сейчас напугаю как следует».

Такое случается на Ибице. Но, тем не менее, прошло много времени, прежде чем нервозность меня окончательно одолела – не только на Ибице, но и где угодно. Я просто не мог смириться с тем, что, несмотря на то, что я смотрел в обе стороны, чтобы убедиться в отсутствии машин, на меня всё равно наехали. Я ходил сам не свой несколько месяцев!

В сентябре 1983 года мы снова были в студии Bayshore Studios в Майами, где сводили альбом Defenders of the Faith. Для примера, просто показать, в каком высшем музыкальном обществе мы тогда вращались – Хулио Иглесиас работал в соседней студии, а Miami Sound Machine — в соседней. Однажды, пока мы там были, подъехала грузовая машина.

«Это чья такая красота?» — спросил Иэн, указывая на новенький Ferrari, который спускали с погрузчика.

«Это для Хулио, — ответил один из сотрудников студии, — это ему подарок от Sony».
Хулио Иглесиас вышел, проехал на машине пару раз вокруг квартала, а затем вернулся и сказал: «Нет, нет. Мне это не подходит. Я отдам её сыну!».

И, наверное, так и сделал.

В конце 1983 года мы вернулись в Великобританию, чтобы начать тур, который назывался «The Metal Conqueror», вместе с Тедом Ньюджентом и Raven — и мы сделали это с некоторой опаской. Помню, как думал: «Примут ли нас вновь?».

Проблем у нас вроде бы и не было; всё было так, как будто мы и не уезжали. Вместо того чтобы поставить на нас крест из-за нашего длительного отсутствия, публика, казалось, радушно нас приняла, даже несмотря на то, что целый год не видела живых выступлений Judas Priest. На разогреве в американской части тура играли Great White. Мы поехали в США с одной из лучших наших сценических декораций. Центральным элементом сцены была гигантская фигура «Металлиона», дракона с обложки альбома Defenders of the Faith. Мы выходили на сцену либо через пасть Металлиона, либо из-под одной из его гигантских лапищ. В обоих случаях это было невероятно впечатляющим зрелищем.

Как обычно, тур был насыщен событиями по целому ряду причин.

В Мэдисоне, Висконсин, кажется, Great White были на сцене, и вдруг парень из их гастрольной команды вышел на сцену, положил руку на плечо вокалиста и начал что-то говорить ему на ухо.

Вокалист слушал, с выражением лица, которое говорило: «У тебя должна быть чертовски веская причина выйти на сцену и со мной говорить».

Причина и впрямь была веской: полиция только что сообщила ему и нашим ребятам за кулисами, что в нескольких милях от нас буйствует огромный торнадо, который с минуты на минуту будет у нас.

Несколькими днями ранее в соседнем городке Барневельд торнадо категории F5 сравнял город с землёй, а тринадцать человек при этом погибло.

«Мы сворачиваем концерт», — сказал один из городских чиновников.

«Хорошо, а что потом?» — ответили мы все.

«А потом мы всех эвакуируем на парковку из соображений безопасности».

«Вы в своём уме, здесь же десять тысяч человек, — сказал Роб, — и вы выводите всех на улицу, на парковку? И это, по вашему мнению, безопаснее?».

Но они так и сделали.

И к тому времени, как торнадо прошел, у нас едва хватило времени, чтобы вернуть фанатов внутрь и сыграть сокращенный сет.

Пару недель спустя, когда мы приехали в Нью-Йорк, казалось, что еще один торнадо на подходе.

По какой-то причине конферансье перед началом шоу оскорбляла фанатская толпа в 20 000 человек, собравшаяся в Мэдисон-Сквер-Гарден. Думаю, это было как-то связано со списком предстоящих концертов, которые он объявлял со сцены — и хэви-метал там даже рядом не стоял, а были там исполнители вроде Нила Даймонда и Хелен Редди.
Пока он продолжал объявлять анонсы со сцены, время от времени пытаясь отбиваться от свиста своими язвительными ответами, на сцену полетели разные вещи.

Петарды.

Мягкие части сидушек.

Когда всё закончилось, когда пришло нам время выходить на сцену, то она была настолько вся завалена этим оторванными подушками от стульев, что нам там стоять было негде. Помню, как подумал: «Как будто стоя на батуте играю!».

Нанесённый толпой ущерб составил 250 000 долларов. Позже мы получили весточку: «Judas Priest пожизненно запрещены выступления в MSG. Вас здесь больше не ждут».
Некоторое время спустя мы с Гленном проигнорировали запрет и пошли посмотреть показательный теннисный матч Джона Макинроя и Джимми Коннорса. Чтобы проникнуть внутрь неузнанными, мы надели толстовки с капюшонами и бейсболки. Но уже через полчаса после нашего приезда по ступенькам к нам спустился билетёр.

Ну вот, началось.

«Извините, ребята, — сказал он. — Не могли бы вы подписать мне мою программку?».

Фух!

«И кстати, — добавил он, — спасибо за новые сиденья!».

Насколько мне известно, Judas Priest по-прежнему забанены в Garden!

Если отбросить то происшествие, то тур тот был для нас бесценен в плане ознакомления с новыми технологиями, которые появлялись в индустрии звукозаписи. Когда мы прикатили в Иллинойс, то получили сообщение от представителя одного из промоутерских агентств:  «Приезжайте завтра на завод, мы вам кое-что покажем».

На следующее утро после концерта мы с Гленном отправились на завод в Уилметте, и нам показали первую версию синтезаторной «гитары» Roland.

Надо признать, эта штука выглядела очень странно и совсем не была похожа на традиционную гитару. Но, когда мы услышали, на что эта гитара способна — она воспроизводила огромное количество совершенно разнообразных «синтезатороподобных» звуков – мы с Гленном подумали: «В ближайшем будущем мы это используем».

Во Флориде мы увидели два новых гаджета.

Первым из них была программируемая ударная установка LinnDrum последней модели, которая сэмплировала реальные звуки ударных. Когда Дейв Холланд увидел, на что она способна, я помню, как он сказал: «Это здорово. И я скоро останусь без работы, если утрачу бдительность».

Менее пугающей оказалась басовая педаль Toro, которую увидел Иэн. Если я еще не упоминал об этом, то скажу, что Иэн Хилл — невероятный бас-гитарист, который никогда, вообще никогда не стремится к славе. Тот факт, что он никогда официально не указывался как автор песен, вовсе не означает, что Иэн находился в стороне от работы над песнями.

Помимо того, что бас-гитара Иэна всегда являлась сверхнадёжным фундаментом плотного саунда Priest на протяжении многих лет, при этом каким-то ненавязчивым образом его игра представляла нечто гораздо большее, чем то, как её все воспринимали.

Toro — это примочка, которая очень понравилась Иэну; она была похожа на мини-клавиатуру с ножным управлением. Наибольший эффект она давала за счёт создания действительно глубоких, блестящих басовых нот. Возможно, Иэн использовал ее в том туре, в песне «Love Bites».

«Вот это да, вот это круто», — помню, как я прокомментировал увиденное. — «Надеюсь, мы сможем поставить всё это себе на службу!».

Тур Metal Conqueror в поддержку альбома Defenders of the Faith продолжался с декабря 1983 года, когда мы отыграли небольшой его предварительный этап в виде шести концертов по Великобритании, до сентября 1984 года, когда мы сошли со сцены в Японии и сказали: «Так, пока с нас хватит».

После этого мы все отправились в Испанию – в Марбелью, где зависли на несколько недель в доме, который Гленн снял на берегу моря. Мы играли в гольф, отдыхали и потихонечку обдумывали идеи для нашего следующего альбома.

А позже, когда я приехал домой на Рождество 1984 года, то меня обдало недобрым ветром перемен. Наши с Кэрол отношения были хорошими — по крайней мере, мне так казалось, — но у меня начало складываться ощущение, что мои постоянные поездки по миру, выступления перед восторженными поклонниками, и многочисленные толпы из загорелых девушек — это не совсем идеальная жизнь для молодой женщины из Уолсолла, которая жила в нашем с ней доме. Мне тоже было тяжело, когда меня по полгода не было дома.

Я был между молотом и наковальней.

Я очень любил Кэрол и чувствовал, что за мной прочные тылы благодаря нашим отношениям. Раньше я никогда по-настоящему не чувствовал себя любимым или нужным. Но я достиг того момента в своей профессиональной карьере, когда группа добилась успеха, и мы наконец-то пожинаем плоды нашей четырнадцатилетней борьбы за место под солнцем. Я не хотел, чтобы это заканчивалось, но и терять Кэрол тоже не хотел. Это был тот самый знакомый сценарий, когда задачей было «и рыбку съесть, и на двух стульях удержаться».

«Женская» тема в дорожной жизни очень непростая штука. Правда была в том, что я не собирал металлическую группу для того, чтобы жить жизнью монаха.
Девушки были неотъемлемой частью нашей жизни, особенно в Америке. Я помню свою первую встречу с поклонницей в нашем там первом туре, когда я сидел один в гримёрке и настраивал гитару. Было это где-то в Ориндже.

И вдруг дверь открывается и в комнате появляется эта совершенно потрясающая девушка в белой кожаной мини-юбке. Не говоря ни слова, она подошла ко мне, наклонилась, спустила с меня штаны, и на этом всё закончилось. В такой ситуации, будучи молодым парнем, играющим в группе, пусть даже с учётом того, что дома тебя ждёт верная тебе девушка, что ты можешь сделать? Помню, как я подумал: «Ладно, Кен, иногда нужно пожертвовать собой ради команды…».

Несмотря на эти гастрольные соблазны, если бы кто-то сказал мне: «Либо вот так, либо можешь дома сидеть», я бы, наверное, выбрал последний вариант. С домом.
Просто, несмотря на все мои дорожные измены, мне всё равно не хватало многих приятных моментов, которые ждали меня дома: Кэрол, моя собака, британская еда. Реальность гастролей такова, что это тяжелая работа: девушки, наркотики и алкоголь — это не самоцель, а лишь вещи, которые эту самую тяжёлую работу помогают пережить. День за днём, месяц за месяцем, ты и твои товарищи по группе, вы каждый день вынуждены терпеть друг друга. Ты можешь ходить в бар и выпивать с ними сколько угодно раз, обмусоливая всякие старые байки, но правда в том, что ты всегда жаждешь женского общества — даже если дома есть кто-то, кого ты любишь. Дело не в том, что ты какой-то извращенец, который трахает всё, что движется, добиваясь секса ради секса. Совсем не в этом дело. Это своего рода форма эскапизма от действительности, в котором тебе помогает противоположный пол.

И, я видел это так, что если я переспал с одной девушкой в дороге, то почему бы не довести это количество до сотни — это не делало мою вину сильнее – хотя и оправданием в мой адрес тут тоже не пахнет.

Более того, я подозреваю, что Кэрол всё это прекрасно знала.

«Что мы с тобой будем делать?» — спросила она меня, когда мы сидели и обсуждали наше среднесрочное и долгосрочное будущее. Это был намеренно открытый вопрос, но в глубине души я понимал, к чему она клонит.

«Я даже не знаю, что тебе сказать», — ответил я. «Это мой образ жизни — и в ближайшее время он не поменяется».

Я не хотел показаться бессердечным и нечутким, добавив: «И ты прекрасно знала, когда знакомилась со мной, что жизнь профессионального гастролирующего музыканта — это то, чего я хочу».

Но, то же самое чувствовал и я.

«Думаю, нам надо расстаться», — сказала она мне.

В тот момент я, кажется, не воспринял её предложение всерьёз. Когда кто-то говорит: «Я хочу расстаться», а ты часто думаешь: «Давай выпьем чаю и ляжем спать».

В такие моменты всегда подозреваешь, что партнёр блефует, по крайней мере, наполовину, и что он в итоге передумает. Теперь, с появлением некоторого жизненного опыта, я считаю, что думать так глупо, что это никогда не соответствует действительности. Люди обычно принимают решение задолго до того, как наберутся смелости сказать что-то вслух.

К счастью, отсутствие у группы гастролей в течение большей части 1985 года временно пришло мне на помощь; у меня было несколько возможностей попытаться уладить ситуацию, пока мы были в Испании, а позже в Нассау на Багамах, записывая следующий альбом.

До сих пор не понимаю, почему мы не давали концертов тем летом. Я не сомневаюсь, что Sony стремились извлечь выгоду из успеха двух наших предыдущих альбомов. Но, полагаю, они понимали и то, что если они нацелены выжать из нас максимум как из артистов, то требовать от нас бесконечного творчества они точно не вправе. Возможно, это тоже сыграло свою роль.

Другая, несколько более тревожная версия заключалась в том, что Гленн отменил все гастрольные даты, потому что он теперь обзавёлся семьёй. Джейн Эндрюс, одна из сотрудниц Билла Кербишли, была назначена менеджером Judas Priest. Пока Билл оставался нашим менеджером, к Джейн мы теперь обращались по всем вопросам, которые касались группы: связь с лейблом, расходы, пресса и гастроли.

С самого начала Джейн всем нам очень нравилась. Она явно была очень эффективным работником и хорошо справлялась со своими обязанностями. Во многом, благодаря ее предельной сосредоточенности на всем, что мы делали, она оказалась именно тем человеком, который был нам так необходим много лет.

Вскоре стало очевидно, что Гленн ладил с Джейн лучше, чем с кем-либо из нас. Было ли это просто из-за хорошего совпадения характеров, кто знает. Но со временем я начал замечать медленное разрушение любой степени демократии в группе в пользу более авторитарной системы, которая, на мой взгляд, внедрялась Гленном в коллектив через Джейн.

Конечно, такую обстановку идеальной назвать было очень трудно, но на тот момент, в 1985 году, всё шло так, как шло. На тот момент, помимо выступления на Live Aid в Филадельфии в середине июля, у нас не было других концертов.

В начале 1985 года, впервые в моей взрослой жизни, у меня было время немного поразмыслить о жизни, прежде чем мы снова начали писать. Мне было тридцать три года, пожалуй, я был в самом расцвете сил. Я не только приобрёл свою первую недвижимость в ипотеку — тот маленький двухквартирный дом в Блоксвиче, где я жил с Кэрол, — но и, сделал то, что можно назвать закидоном рок-звезды, я имею в виду покупку Rolls-Royce.

Покупка той машины была довольно опрометчивым шагом с моей стороны. Я не знаю, о чём я тогда думал, но, как мне кажется, в своей «карьере» автолюбителя я всегда придерживался определённого направления – любви к дорогим машинам.

Выруливать на это самое направление я начал с низов. 

После того, как я купил Austin 1800 у группы в 1977 году, я сразу же взял Rover 2000 за пятьдесят фунтов — просто потому, что в детстве я видел, как на этой машине ездили все букмекеры и богачи с ипподромов. Машина та была некрасивая. Стрёмного горчичного цвета,  да и вообще, машина из категории «Благородной манды клок» — потому что на ней почти всегда ездили люди, которые считали себя выше других.

Но что мне было делать? Получив шанс ездить на шикарной машине за пятьдесят фунтов, я только и думал: я должен её купить.

Конечно, в идеальном мире я бы хотел заполучить 3,5-литровый V8, на основе действительно мощного американского двигателя Buick. Иэн купил такую примерно в то же время и не мог себе позволить заправлять её.Как там поётся в бессмертной песне AC/DC: «Он купил себе «Кадиллак», но не смог позволить себе бензин!» [Down Payment Blues с альбома Powerage – прим. пер.].

Но в итоге мне пришлось довольствоваться менее мощной двухлитровой версией, от которой я вскоре избавился сразу же после того, как мне въехали в зад зимой, поэтому я сразу пошёл и купил другую. Новая машина оказалась так себе – и в тот момент я начал понимать, что если потратить пятьдесят фунтов на машину, многое обязательно пойдет не так.

Затем мне представилась возможность приобрести Jaguar XJ6. Это была следующая ступенька лестницы. Как только у меня завелись деньжата, то я сразу сказал: «Да, я себе такую куплю».

Хотя она тоже была не очень хорошей, я её водить просто обожал. Не машина – зверь! А потом, как и первый Rover, она тоже канула в лету, когда-то кто-то врезался в нее сзади, в тот момент, когда она стояла на шоссе. Какой-то большой фургон просто въехал в нее сзади, пока меня в ней не было. Ну что тут сказать, мне не очень везло. Я был очень расстроен, потеряв эту машину.

А потом, в 1983 году, я подумал: «Всё, хватит — у меня будет Роллс».

Кажется, я помню, что частный продавец, который просил за него около шестнадцати тысяч фунтов, дал рекламу о его продаже в газете Walsall Advertiser. Это были чертовски большие деньги по тем временам! Для сравнения, я заплатил около 1200 фунтов за «Ягуар» — и это были почти все мои сбережения на тот момент. Но с Роллсом я подумал: «Мне он нужен. Он мне когда-нибудь понадобится, так что почему бы не купить его именно сейчас!».

Я поторговался с продавцом и сбил цену до 14 тысяч фунтов наличными, а затем поехал на этом Silver Shadow обратно к своему скромному маленькому полуприцепу в Блоксвиче. Я, конечно, не жил роскошно. Но зато точно роскошно ездил. Мне просто нравилось то чувство, с которым я садился за руль этой машины.

Понятно, что на меня смотрели с презрением, когда я ездил по Блоксвичу. Люди показывали мне средний палец, когда я останавливался на светофоре. Однако все эти издевательства стоили того, чтобы ездить на автомобиле, который я считал высшим символом статусности.

В конце 1983 года, когда мы выступали на фестивале Rock Pop в Дортмунде, меня и Гленна пригласили на экскурсию на завод Porsche. Наблюдая за тем, как создаются эти невероятные автомобили, я помню, как меня поразила невероятная точность и качество сборки. Всё было идеально; зазоры между панелями были ровными, интерьеры простыми, но невероятно эргономичными. И всё же эти Porsche 911 Turbo SE, которые мы рассматривали, могли выдавать более 300 лошадей. Будучи заядлым автолюбителем, я подумал: «Мне обязательно нужна такая машина».

Несколько недель спустя, вернувшись в Великобританию, я позвонил Гленну и сказал: «Давай съездим в тот дилерский центр в Стурбридже и закажем себе по «Порше».
«Замётано», — ответил Гленн.

Мы поехали в автосалон Swinford Motors в Стурбридже, изучили все варианты комплектации, выбрали белый для Гленна и черный для меня, и продавец сказал нам: «Вы можете забрать их через месяц, если хотите».

Вскоре после покупки «Порше» я начал думать: «Я же не буду оставлять эту машину на тротуаре перед домом в Блоксвиче…».

Имея на руках довольно внушительную для 1984 года сумму денег, я подумывал о том, чтобы вложить их в более просторное и уединенное жилье, возможно, с участком земли.

Я проехался по окрестностям: Шропшир, Вустершир и Стаффордшир. Я смотрел самые разные дома, некоторые большие, некоторые поменьше, некоторые с участком земли, некоторые без, какие-то новые, другие довольно обветшалые. После пары месяцев изучения домов я был разочарован, что ничего меня из просмотренного не зацепило.
Возможно, подходящего для меня дома просто нет.

И тут я увидел брошюру об Астбери-Холле.

Меня сразу же покорило изображение дома на глянцевой обложке брошюры: большой, в георгианском стиле, внушительный и сбалансированный — он выглядел идеально.
Но при ближайшем рассмотрении вживую он оказался совсем не таким.

«Ему не помешал бы ремонт», — сказал я агенту по недвижимости, когда мне проводили экскурсию.

«Это едва пригодное для жизни здание», — ответил он, используя известную в сфере недвижимости терминологию, означающую «Это жалкая развалина».

«Какова его история? Почему он продаётся?» — поинтересовался я.

«Ну, я, к сожалению, не знаю точно», — объяснил он. — «Здесь жил промышленник, но по какой-то причине дом забрала назад строительная компания».

Ага! Тогда, может быть, есть возможность для более выгодной сделки…

Запрашиваемая за дом цена составляла около двухсот пятидесяти тысяч долларов, что по тем временам было огромной суммой. Дом был не только большим и в хорошем состоянии, но и включал в себя пару небольших коттеджей и девять акров земли.

Учитывая, что все здание нужно будет полностью перестроить и отремонтировать (и что есть вероятность того, что со временем можно будет купить дополнительную землю рядом), я спросил агента, готовы ли он или строительное общество рассмотреть более адекватные предложения.

«Зависит от того, что вы называете разумным!» — ответил он.

«Хорошо, как насчет [X]?» — сказал я.

«Я передам это продавцу и свяжусь с вами, когда получу ответ», — ответил он.

Прошла неделя, ответа не было.

Прошло две недели.

Подумав, что с оценкой здания творится какая-то ерунда, я не стал ни на чём настаивать.

Я снова поехал в Испанию. Это было, должно быть, в конце января 1985 года.
Группа арендовала еще одну прекрасную виллу прямо на пляже в Марбелье. Хотя формально была зима, «зима» на юге Испании совсем не похожа на зиму в Вест-Бромвиче. Солнце светило почти каждый день, бары были полны — одним словом, это было идеальное место, чтобы расслабиться, забыть о проблемах в личной жизни в Англии и начать писать новую музыку.

Опять же, мы понятия не имели, насколько противоречивым окажется альбом, который мы в итоге назовем Turbo. Мы только что вернулись из масштабного тура по Америке, и впечатления от страны были еще свежи в нашей памяти. Погрузившись в повседневные дела гастролирующей рок-группы, мы впитывали все эти эмоции, как и любой другой человек, не заморачивающийся какими-либо конкретными планами на будущее.

Однако некоторые вещи были неизбежны в том туре по США. Одна из них — обилие случайного секса. Другая — MTV. К 1985 году все менялось — и определенно, казалось, что менялось к лучшему. Повсюду царила воодушевляющая атмосфера, всем казалось, что солнце светит ярче, чем раньше, девушки привлекательнее, на концертах всегда солд-аут, а фоном везде постоянно показывают глянцевые музыкальные клипы.

Поэтому, когда мы приехали в Испанию, было неизбежно, что в наш ДНК определённо проник колорит того времени.

Тем не менее, процесс накопления идей и материала был точно таким же, как и всегда, за одним заметным исключением: у нас теперь были синтезаторные гитары Roland, которые нам с Гленном прислали с завода Hamer в Иллинойсе.

Сначала мы просто экспериментировали с ними, возможно, даже не думая, что они могут быть полезны при записи. Но вот как-то однажды Гленн подключил его и выдал звук, похожий на взлетающий самолет.

Или, может быть, на работающий турбокомпрессор.

«Подожди. Сыграй это еще раз», — сказал Роб.

«Ты имеешь в виду это?».

Уууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууу

«Ага, оно самое!».

И мы внезапно передумали. Мы решили объединить усилия и сосредоточиться на песнях, которые, по нашему мнению, сделали бы альбом максимально целостным и интегрировали его в контекст того времени, в котором мы на тот момент оказались. Это ведь была середина 80-х, пребывание под солнцем приносила особое удовольствие. Следовательно, мы понимали, что некоторые треки, какими бы хорошими они ни были, просто не должны были быть рядом на одной пластинке.

«Сосредоточьтесь на лучших песнях. Выкиньте остальные», — с этим согласились мы все.

Мы так и сделали.

«Turbo Lover» практически написалась сама собой благодаря звуковым эффектам, и когда Роб добавил несколько своих лучших текстов о прекрасном сексе, мы все поняли, что у нас есть песня, которая задаст тон всему альбому. Дальше оставалось только накладывать слои, наилучшим образом используя новые технологии, но при этом ещё и сохраняя то, что мы считали классическим звучанием Judas Priest. Вскоре после этого появились «Locked In», «Private Property» и «Wild Nights, Hot and Crazy Days».

С названием последней песни мы попали в точку.

Как и на Ибице, ночная жизнь Нассау предлагала нам всевозможные развлечения. И вот она, снова эта атмосфера «бары открыты всю ночь», и вся прочая непринужденная островная обстановка просто свела нас с ума. Довольно скоро всё пришло к тому, несмотря на то, что у нас уже были написаны демо-версии песен, дальнейшая работа над записью просто не шла.

Опять же, вокруг было слишком много девушек, которым, казалось, больше нечего было делать, кроме как липнуть к нам. А если никого рядом не было, то я их моментально находил.

Сама студия Compass Point Studios располагалась на западе острова, в небольшом аппендиксе главной улицы John F Kennedy Drive, называвшемся West Bay Street.
Ночью там мало что происходило, но зато всегда творилось много чего интересного в центре Нассау, в двадцати пяти минутах езды на такси, и в курортном комплексе Paradise Island, расположенном чуть дальше, еще в пяти минутах езды оттуда и соединенном с главным островом двумя мостами через гавань Нассау.

Откуда я это знаю, спросите вы?

Ну, всё же просто. Ведь не раз, после того как мы заканчивали запись и все остальные спали, я вызывал такси и ехал на Райский остров, где, буквально через пять секунд после нашего прибытия, распространялась новость о том, что Judas Priest в городе.

Начинался настоящий хаос.

Один мой шаг на Райский остров мгновенно выманивал девушек из тех нор, где они скрывались: с мужьями, с парнями, с другими подругами. Я в этом плане привередливостью не отличался.

«Я остановился в Compass Point, где мы с друзьями записываем альбом в стиле хэви-метал. Хочешь продолжить разговор там?».

«Ооо, конечно, а как нам туда добраться?».

«Видишь то такси? Тебя ждёт. Прыгай, давай».

Вот так всё и происходило: множество девушек по вечерам приезжало в мой номер на территории студии Compass Point. Диван мой повидал всякое. Честно скажу, я там чувствовал себя в самом расцвете сил. Наверное, в какой-то степени я снова наслаждался жизнью, будучи холостяком.

Однако не все чувствовали то же самое.

Летом 1985 года всем стало ясно, что у Роба серьёзные проблемы, о реальном масштабе и характере которых мы вообще тогда представления не имели. Всё, что мы знали, это то, что у него проблемы в отношениях, в результате чего он был необычайно рассеянным, капризным и к работе порою он был вообще не готов – хотя, блин, если судить по записям вокала, то никто такого никогда бы не сказал.

И он был не единственным, кто испытывал проблемы в отношениях.

Хотя Кэрол и говорила, что хочет расстаться, большую часть 1985 года я пытался — довольно эгоистично я это делал, если теперь посмотреть, — примириться с ней, при этом находясь вдали от дома, то в Испании, то на Багамах. Полагаю, я хотел быть уверенным в том, что она всё ещё рядом, причём без каких-то серьёзных усилий для этого, кроме как телефона в руках.

Поэтому мы много раз разговаривали по телефону — это были неловкие, неестественные разговоры с кучей пауз. Я надеялся, что разлука действительно укрепит наши чувства. А я сам, тем временем, тусил с высокой блондинкой, работавшей крупье в казино, и другими  обитательницами острова.

«Ваше предложение по Астбери-Холлу принято», — сказал голос на другом конце провода. «Вам нужно подписать документы, чтобы завершить сделку».

«Я приеду, как только смогу».

Я улетел обратно в Бирмингем с Багамских островов с одной дорожной сумкой и двумя мыслями. Одна — купить дом, другая — попытаться уговорить Кэрол не рвать наши отношения.

Сначала я поехал в агентство недвижимости, припарковал свой Роллс снаружи и зашел внутрь.

Подписал документы и заплатил наличными.

В этот момент я мельком увидел в зеркале в офисе свое загорелое лицо и светлые, начесанные волосы.

Внезапно большая часть внутри меня почувствовала, будто я воплощаю собой типичнейшее клише рок-звезды: вот он я, прилетаю с Багамских островов, появляюсь из Роллса в зеркальных очках и выкладываю деньги за особняк в георгианском стиле.

Вместо того чтобы тут же проклясть себя из-за стыда за участие в этом «спектакле», я тут же откинул такие мысли, одновременно начав успокаивать себя: «Кен, ты вкладываешь деньги в недвижимость. Ты же не тратишь их впустую».

С Кэрол всё было гораздо сложнее. На самом деле, она, казалось, была еще более убеждена в том, что наши отношения закончились. Разлука не сделала ее сердце крепче; похоже, она сделала ее равнодушной ко мне. Но это лишь заставило меня еще сильнее умолять о примирении.

Теперь, конечно, я в полной мере осознаю комичное, абсурдное противоречие в той моей незрелой модели поведения. Вот я умолял свою давнюю подругу дать мне второй шанс, и при этом, блин, я всего три дня назад тайком выбирался из дома на тропическом острове посреди ночи, чтобы понацеплять для себя как можно больше женщин для удовлетворения своей похоти.

В тот момент я просто не понимал этого и оправдывал это тем, что длительные гастроли изматывают до такой степени, что начинаешь желать ещё какой-то другой компании, кроме своих товарищей по группе. Но, даже не зная подробностей моих ночных похождений, Кэрол все равно не хотела, чтобы мы снова с ней сошлись.

Тогда я достал из рукава то, что считал своим козырем, чтобы разыграть его в подходящий момент.

«Просто ничего не получается, Кен. Тебя здесь нет. Тебя никогда здесь не бывает», — сказала Кэрол.

Долгая пауза.

«Ты выйдешь за меня замуж?» — ответил я.

Трудно сказать, действительно ли я вкладывал нужный смысл в эти невероятно глубокие слова, когда произносил их. Когда я вспоминаю сейчас ту ситуацию, то часть меня думает, что да, вкладывал – и понимает, что если бы мы всё-таки решились на этот шаг, то наша жизнь могла бы сложиться совсем иначе.

Другая часть меня смотрит на тот момент глазами реалиста. Я был молод, неопытен и совершенно не готов к тем обязательствам, которые накладывает брак. Думаю, я просто делал то, что сделал бы любой другой отчаявшийся мужчина, когда самые долгие отношения в его взрослой жизни ускользали у него на глазах. Это был последний бросок игральных костей.

И у меня выпала единица.

Как оказалось, Кэрол всё равно не хотела, чтобы я на ней женился.

«Ты никогда меня до сих пор не спрашивал. Почему я должна сказать «да» сейчас?» — спросила она.

И в этом её ответе определенно был смысл.

Кроме того, была ещё одна причина, по которой она отвергала мою последнюю попытку.

Хотя я тогда об этом не узнал, оказалось, что она спала с местным парнем, пока меня не было. Но надо было догадаться. Как говорится, птица редко покидает гнездо, пока не ощиплет новое.

Сейчас я не виню Кэрол ни за что из того, что она сделала. Я был вдали, был погружён в дела группы, выступал на сцене, выглядел настолько хорошо, насколько это вообще было возможно для парня вроде меня. И в 1985 году, по правде говоря, у меня такой образ жизни только-только начинался, нежели заканчивался. Я не могу винить её за то, что она проводила без меня ночи в холодном, дождливом Блоксвиче, а её уверенность в себе, тем временем, падала всё ниже.

В конце концов, я уверен, что она всё это про меня знала и просто хотела кого-то местного, кто был бы рядом с ней всегда — и кто, вероятно, когда-нибудь заведёт с ней речь о детях.

И этим человеком был не я.

Как бы мне ни было грустно, когда мы расстались окончательно, я в итоге был вынужден проанализировать, почему грустно было именно мне. Было ли это потому, что я очень хотел жениться на Кэрол, а она мне отказала? Или просто потому, что я не хотел терять человека, с которым был близко знаком много лет, и всех сопутствующих этому чувств потери и неуверенности? Очевидно, последний вариант.

Мне просто нужно было отпустить Кэрол и позволить ей жить своей жизнью, той, в которой бы она не занималась тем, что бесконечно ждала бы меня с гастролей. Как бы меня ни потрясла мысль о моём сопернике, но я всё хотел, чтобы у неё был шанс. С тяжелым сердцем я отпустил ее и передал ей в наследство дом в Блоксвиче, подарил машину и свои наилучшие пожелания. Это было самое меньшее, что я мог сделать. Независимо от того, как сложились наши отношения, Кэрол была рядом со мной в горе и в радости, когда я мечтал стать рок-звездой.

Печальным последствием нашего с Кэрол разрыва отношений стало то, что по каким-то причинам у неё потом всё пошло не очень хорошо. Ей пришлось продать дом, как я полагаю, чтобы получить деньги. Ну а потом я слышал, что она жила на съёмной квартире и сильно пила. Несколько лет спустя кто-то сказал мне: «Если хочешь повидаться с Кэрол, то это можно будет сделать в больнице».

По-видимому, её положили в рехаб, лечиться от алкоголизма.  Я её увидел, а позже услышал, что она привела себя в порядок. С тех пор наши дороги больше никогда не пересекались.

Перед тем как вернуться в Нассау я взял сумку с вещами, которые забрал из стоящего полуприцепа в Блоксвиче, и закинул её в свой новый дом. Придёт момент, пусть даже пока и не знаю, когда именно, но именно там я начну свою новую жизнь, начну, по сути, ни с чем, с нуля. Потом я запер дверь, загнал «Роллс-Ройс» в гараж и сел в такси до аэропорта. Вот так закрылась большая глава моей жизни.

Когда я вернулся в Нассау, Том Аллом пришёл ко мне в квартиру с непривычным каменным выражением лица.

«Мы уезжаем, Кен. Тут работа еле идёт».

«Куда мы едем?» — спросил я.

«В Майами, а потом на студию Record Plant в Лос-Анджелесе».

Справедливости ради, к этому моменту, в декабре 1985 года, мы практически записали альбом и уже даже считали, что получился он сильным и сбалансированным. Самая сложная работа нами была сделана. Нам оставалось только довести дело до конца с помощью микширования и овердаббинга (наложений).

Аура альбома Turbo была, вне всяких сомнений, лёгкой, и не только в плане звука, чему помогло добавление синтезаторов, что ярко заметно в песнях «Turbo Lover», «Out in the Cold», «Locked In» и «Private Property». Тексты песен Роба тоже стали более позитивными: мрачные научно-фантастические сюжеты, на которых он заморочился, когда мы записывали альбомы Screaming for Vengeance и Defenders of the Faith, уступили место текстам на тему вечеринок, любви и секса.

Любопытно, что за всю нашу карьеру я, кажется, ни разу не обсуждал с Робом источники вдохновения для его текстов. Мы просто к нему не лезли – и когда наступало его показывать, что он приготовил для песен, то слова и рифмы лились из него в точном соответствии с тем, как того требовала музыка.

Снова и снова он создавал глубокие и содержательные тексты на самые разные темы. Теперь, когда мне известно больше, чем тогда, я понимаю, что многие из этих текстов Роба, должно быть, были вдохновлены его собственными чувствами в то время — тем фактом, что он не мог открыто заявить о своей сексуальной ориентации.

В остальном Роб всегда был человеком читающим, любящим наблюдать за миром в целом; у него от природы очень любознательная натура. Следовательно, я думаю, что у Роба никогда не иссякнут идеи для текстов. И чем лучше были музыкальные идеи, тем лучше получались тексты Роба. Бодрые, веселые треки на альбоме Turbo — еще один пример невероятной его, Роба Хэлфорда, многогранности.

Таким образом, альбом Turbo в целом приобретал ту форму, которая должна была родиться в определённое место и в определённое время. Более того, обложка Turbo, на которой был нарисован геймпад, выполненная с отсылкой к видеоиграм (третья работа Дуга Джонсона для нас), полностью соответствовала содержащейся в ней музыке: она была менее мрачной и задумчивой, а скорее воспевала всё, чем славилась Америка в то время.

В Майами мы сосредоточились на наложениях и записи вокала. В студии Record Plant мы занимались сведением. Для такой новаторской пластинки оба этапа были очень важны, учитывая, что музыке Turbo требовалось соответствующее гладкое звучание.

Когда мы приехали в Лос-Анджелес, я помню, как в разговоре с Биллом всплыла тема сотрудничества с кинокомпанией. По-видимому, к Sony обратились люди, работавшие над саундтреком к фильму «Top Gun», выход которого был запланирован на 1986 год.

«Им нужна песня», — сказал Билл.

«Какая?» — спросил Гленн.

«Они хотят Reckless».

«Что ты думаешь?» — спросил Гленн.

«А фильм вообще про что?» — спросил я.

Мы изучили доступную информацию о фильме. Романтическая драма с военным уклоном.
«Не знаю», — сказал нам кто-то, чьё имя останется неизвестным. «По-моему, это потенциальный провал».

Помимо наших сомнений в том, насколько к месту будет наша музыка в фильме, учитывая наши предположения о том, что фильм провалится, мы задались вопросом, а не окажем ли мы будущему нашему альбому медвежью услугу, изменив его структуру и последовательность треков, убрав сильную песню, намеренно расположенную ближе к концу альбома, чтобы придать ему завершённость.

Мы несколько дней обсуждали всё это, прежде чем, наконец, Билл Кербишли всё решил за нас.

«Парни, «Reckless» оставляем на месте».

«Хорошо», — согласились мы все.

«Уверен, будут у нас и другие возможности появиться на саундтреках», — добавил Билл.

Теперь, очевидно, тот, кто предсказал провал «Top Gun», ошибся. Фильм не только не провалился, но и стал самым кассовым фильмом года и одним из самых популярных фильмов всех времен, да ещё и к тому же с культовым рок-саундтреком. Более того, когда мы посмотрели фильм, то, сказали: «Черт. Трек «Reckless» идеально бы сюда вписался».

Теперь мне кажется, что нам следовало бы запросить больше информации о фильме. То, что у нас особо ничего не было, подтолкнуло нас к тому, чтобы семь раз отмерить и принять на основе этого окончательное решение, и надеяться, что оно будет верным. Но мы тогда ошиблись. Это определённо была наша упущенная возможность.

Когда микширование шло полным ходом, а вокал Роба был записан, мы с Гленном остались одни в студии в Лос-Анджелесе с Томом Алломом.

Однажды утром, где-то в декабре, Гленн вошел и сказал: «Роб в рехабе».

«В рехабе?» — парировал я. «Что случилось?».

«Из-за алкашки и наркотиков, видимо», — ответил Гленн.

«Поверить в это не могу», — сказал я. «Роб? Наркотики? Алкоголизм?».

Сначала я подумал: «Это похоже на какой-то пиаровский трюк».

До этого момента я никогда в жизни не видел и не знал даже, чтобы Роб Хэлфорд употреблял наркотики. Более того, я никогда не видел, чтобы Роб покупал выпивку в баре, тем более, не видел бы его пьяного. Он этого просто не делал никогда. Самое экстремальное, что я когда-либо видел в исполнении Роба, это как он однажды на концерте в Аризоне выпил целую банку пива залпом ради шутки. Иногда он и Дейв Холланд вместе выпивали большую порцию водки с тоником перед выходом на сцену. Но на этом всё. И это никак не влияло на качество работы что одного, что второго.

Кстати, наркотики никогда не были в Judas Priest популярны. Поскольку я в подростковом возрасте пару раз пробовал ЛСД, стимуляторы и транквилизаторы, и мне они сразу не понравились, я был категорически против этой херни.

Я точно никогда не употреблял кокаин, когда все остальные делали это в 80-е, или в любое другое время. Из-за сильной сенной лихорадки моя слизистая не выдержала бы регулярных понюхонов. Я бы выбыл из строя на год, если не больше!

В те времена промоутеры приходили и бросали на стол пару пакетиков кокаина, естественно, ожидая, что все его снюхают.

Дошло до того, что я спрашивал нашего тур-менеджера: «А мне они что дадут?»
Иногда я видел, как Гленн поворачивался и топал ногой перед Дейвом Холландом на сцене, как бы говоря: «Быстрее, ёлки-палки! Ещё быстрее!».

А я, тем временем, стою себе на своём месте по другую сторону сцены и думаю: «Это чего вообще такое, мы же играем раза в три быстрее, чем на альбоме!».

Дело в том, чтобы ритм-секция наилучшим образом коммуницировала с двумя гитарами, я и Гленн должны были в точности следовать темпу Дейва Холланда, и у меня не оставалось другого выбора, кроме как ускоряться всё больше и больше. Это было ужасно; это был ад. Если вы послушаете некоторые из этих наших живых концертов 80-х, то услышите, насколько быстрее там всё звучит по сравнению со студийными версиями.

Кроме того, меня всегда смешил весь этот флёр кокаиновой культуры в 80-х: люди с вечным насморком, пытающиеся делать вид, что с ними всё нормально и как бы дающие понять: «Кокаин? Точно не моя тема…» Это не критика в адрес моих друзей, которым это нравилось, но это просто было не для меня. Просто моя личная позиция.

А ещё больше меня оттолкнул от кокаина инцидент, произошедший в Майами, когда мы заканчивали записывать Screaming for Vengeance. Мы пошли в клуб; там были разные люди, в том числе девушки. Я болтал с девушками, пил пиво. Потом, когда я обернулся, на столе лежала куча наркотиков.

Так, стоп, что же получается? Я тут тоже есть, ничего плохого не делаю, но если нагрянут копы, то меня заметут вместе с остальными.

И, как ни странно, на следующую же ночь тот клуб закрыли. Нам никто ничего не предъявил, но мы прошлись по лезвию ножа. Я был дико зол, ведь получалось так, что меня затягивали в это дерьмо без моего на то разрешения.

Были и другие разы. Мы ехали в лимузине по шоссе. Вдруг непонятно откуда появлялся кокаин, и некоторые люди долбили прямо на заднем сиденье. И если бы нас остановила полиция, то мы все были бы по уши в дерьме.

Я реально начинал всё это ненавидеть.

А, был ещё инцидент с Дейвом Холландом. Я не помню, какой это был год, но мы направлялись в Берлин, добирались туда под дулами танков и пулеметов. А у Дейва было с собой немало марихуаны. Это меня из себя и вывело.

«В чем проблема?» — спросил он.

«Если бы ты сказал мне, что у тебя с собой трава, то я бы тебе сразу сказал, что ты с ней сюда не поедешь», — сказал я ему.

«Почему?» — спросил он.

«Потому что если тебя поймают с этим, у нас у всех будут большие проблемы».

Вот такие проблемы у меня всегда были с людьми, употребляющими наркотики любого рода: им было все равно на то, что они могут кого-то в это втянуть против их воли. Точно так же я всегда замечал, что те, кто курит сигареты, почему то никогда не заботятся о том, куда можно выбрасывать окурки, а куда нет, потому что они, по их мнению, обладают буквально каким-то божественным правом кидать их везде, где им  вздумается.

Поэтому, учитывая все вышесказанное, наркотики были для меня абсолютным табу в течение всего моего времени пребывания в группе. Больше скажу, я перед выходом на сцену никогда не пил – ничего, даже кружки пива. Я мало ел, потому что играть в Judas Priest было сродни физической нагрузке. Я хотел быть в максимально хорошей форме на концерте. Я видел, как люди запихивали в себя целые обеды перед выходом на сцену, и думал: «Вы что, шутите?».

В основном, мы с Иэном были главными любителями пива в группе, и мы всегда с нетерпением ждали возможности пропустить свою законную пинту после концерта, но только тогда, когда мы своё отработали. Не поймите меня неправильно, были вечера, когда мы были «весёленькие», но никогда дело не доходило до того, чтобы отрубиться или чтобы буйствовать в таком состоянии; мы не были уж прямо такими алкоголиками. Кстати, в первые годы в группе Гленн вообще почти не пил.

Но, как я уже говорил, середина 80-х была эпохой, когда все, казалось, отправлялись в реабилитационные центры по той или иной причине. Тебя не считали за рок-звезду, пока ты не начинал жить соответствующей жизнью, вот в чём дело. Я думал, что Роб, возможно, играет в эту игру, пока не узнал, что его просьба о помощи была реальной.

В общем, я был тогда очень сильно шокирован и немного сбит с толку тем, что произошло, не понимал, что именно заставило Роба так поменять свои привычки. Как я уже говорил, я догадывался, что у него проблемы в личной жизни, но при этом знал, что это может означать абсолютно всё. Что я точно, кстати, знал, по опыту, так это то, что гомосексуальные отношения куда чаще заканчивались фразой «Да гнить тебе вечно в аду», чем гетеросексуальные. Почему так, я не понимаю. Любые гомосексуальные отношения, которые я видел, заканчивались — например, некоторые из отношений моего друга Ника Боубэнкса — мерзко, горько и мстительно. И этого я просто не мог понять.

К сожалению, несколько лет спустя, в 1992 году, неудачные отношения стоили моему старому школьному другу Нику жизни. Пока Judas Priest были на пике популярности, карьера Ника тоже шла в гору. Он работал в больнице ассистентом, но благодаря своей целеустремленности сумел подняться до должности анестезиолога и был всё время в разъездах между Вест-Бромвичем и Ближним Востоком.

Одно, что не поменялось в Нике за эти годы, — это его вспыльчивость. В молодости, если что-то шло не по его плану, он не просто злился. Ник Боубэнкс пеной исходил от ярости. Кто знает, был ли это его способ выразить остаточную боль ужасного детства или нет. В любом случае, к концу 80-х у Ника были отношения с парнем из Вест-Бромвича, который либо был женат, либо всё это время был женат, да ещё и имел детей. В те времена для геев, испытывающих внутренний конфликт по поводу своей ориентации и вероятной реакции общества на нее, было вполне обычным делом терпеть, казалось бы, нормальные гетеросексуальные отношения. Это было печальным отражением нетолерантного времени.

Насколько мне известно, отношения Ника с этим человеком испортились. Понятия не имею, почему. Нашёл ли тот парень кого-то ещё, я тоже не знаю. В любом случае, Ник, по всей видимости, отправился к нему домой, чтобы попытаться уговорить его не рвать отношения, но получил отказ. В ярости Ник уехал на своей машине и в итоге помчался по дороге и врезался в дерево. Другие машины виновниками аварии не были. Ник Боубэнкс погиб на месте происшествия в возрасте всего сорока двух лет.

Мы тогда все приехали в Великобританию на его похороны. Это был ужасный день, когда ещё одна глава моего детства так преждевременнои быстро  оборвалась. Единственным утешением было то, что мы все знали, что каждую секунду своей жизни Ник прожил на полную катушку.

Как мы позже выяснили, у Роба тоже были непростые отношения, и они тоже закончились трагически, что, должно быть, было для Роба невероятно тяжело. Из моего к нему уважения подробностей никаких я рассказывать не стану.

Вполне понятно, что это, очевидно, подтолкнуло Роба к совершенно несвойственному для него поведению, подтолкнуло до такой степени, что ему понадобилась профессиональная помощь.

Мне было его очень жаль.

«Я полагаю, он будет готов к гастролям?» — спросил я Гленна.

«Надеюсь, что да», — ответил он. «Мы не можем обойтись без него».

Я задумался на секунду. Действительно, что бы мы делали без Роба?