Наглая ложь

Рукопись эта была найдена мною в коридоре одного издательства, где   ее, вероятно, бросил автор, вконец отчаявшийся пристроить свое творение.
Мне она показалась интересной, и хотя и не без труда, я сумел как-то упорядочить эти записки, желая представить их читателям. В частности, мне пришлось переменить имена многих  упомянутых в ней людей, чтобы они не сочли себя оскорбленными или не решили, что рукопись эта как-то вмешивается в их личную жизнь, ибо, как ни странно, но люди, упомянутые в этой рукописи, несмотря на свое нахождение за границей, нежелание возвращаться, а также то, что многие из них осуждены российским судом по ряду уголовных статей, все же имеют существенное влияние на книжные издательства.

Сергей Павлов.

Наверно, сатирический памфлет
Все ждут, где я полью отменным ядом
Все недостатки власти. Как отраду
Его воспримут. Но памфлета нет.

Про армию с издевочкой роман
Ждут от меня с надеждой, как на чудо.
Про глупость, пьянство, воровство повсюду.
Не написал – такой здесь есть изъян.

И будут рады, если насмешу
Комедией про буйных патриотов,
Смешных попов, придурков из народа.
Ну что ж, писать и это не спешу.

Как много вариантов славы взять,
Пробиться и в богему и в элиту.
И что бы мне, схватившись раз за лиру,
С благословенной темы не слезать!

Но думаю: «А может, написать
Мне фарс про лживых псевдолибералов!»
С чего бы нет? Но тот поступок малый
Мне  до скончанья века не простят.





Предисловие.

Начав писать эту книгу, я читал двенадцатитомник Лескова. Чтение сие было интересным, хоть и наводило некоторую тревогу: практически все герои, которых я собирался раскрыть в своем труде, мало отличались от многих не столь героев, сколь антигероев у автора, описывавшего события более чем полуторавековой давности. Доходило до того, что я думал отказаться от своей затеи и отсылать читателей к прекрасной прозе этого мало вспоминаемого гения русской литературы.
Печалило и то, что за долгие годы в российской оппозиции почти ничего не изменилось. Увы, постоянство не всегда признак мастерства, иногда это признак застоя.
То, что российская, прежде всего либеральная оппозиция оказалась поражена нашествием мошенников, прохвостов, не двуликих, а даже многоликих персонажей, стало ее настоящей бедой и привело к тому, что довольно быстро она стала бороться сперва не За, а исключительно Против, потом принялась бороться сама с собой, а вскоре осталась кучкой людей в чистом поле без какой либо внятной цели, программы и поддержки.
Даже Интернет, в конце концов, оказался во вред этой странной группе борцов за все хорошее против всего плохого, так как вскоре их посты были вытеснены куда более интересными роликами.
В этом состоянии, именуя себя элитой, имея единственное требование в программе, в котором  значилось, что Путин должен  уйти, она и пребывала до момента, когда власти, наконец, вняли многочисленным просьбам избирателей и предложили борцам с нею продемонстрировать источники доходов.
Это возмутило любителей расследований источников доходов чиновников до глубины души: ещё бы, кто-то не только попробовал заглянуть в их карманы, но и снять налоги с доходов от антиправительственной деятельности. Не менее возмутительно для них было то, что надо было регистрироваться как иностранным агентам тем, кто, как бы, будучи всей душой за Россию, получал за рубежом деньги на борьбу с ее властью. Этот оксюморон не разрешился вплоть до начала СВО, когда большая часть оппозиции нас покинула без всякого особого нажима и угроз и без особого сожаления россиян.
Напоследок нам удалось лицезреть настоящую бесовщину вокруг умершего в тюрьме главы российского либерализма. Мало кому в трезвом уме пришло бы в голову продавать билеты на трансляцию похорон, но российские либералы решили монетизировать смерть своего лидера. Воистину, деньги не пахнут.
Подобные события стоило запечатлеть, а если бы их не было, то придумать.
Также мне казалось, что я собираюсь писать о самых настоящих политических трупах, ибо многие из них мало были известны ещё до событий февраля 2022 г. и только забавность этих персонажей может заставить вновь к ним обратиться.
Тот воистину отчаянный историк, который решится разобраться в истории оппозиции путинского периода, почему-то называющей себя либеральной, несомненно будет сразу сбит с толку не только обилием персонажей, как крупных, так и мелких, но и сложностью их классификации. Это неудивительно, ибо систематизировать несистемное нереально.
В самом деле, есть ли что-то более противоречивое, чем российский либерал? И дело даже не в извечной его склонности к "Этодругину", помогающему ему горячо  осуждать и столь же горячо оправдывать практически одинаковые события в зависимости от того, где они произошли и кто к ним причастен; проблема в том, что многие либералы просто не подходят под определение либералов.
Российский либерализм столь непонятен, что нельзя даже точно сказать, что это - движение, направление, секта, религия? Любое это определение в чем-то верно, но в чем-то и ошибочно. Иногда даже непонятно: а либерализм ли это?
Так же истово, как отстаивают в своих речах свободу слова, совести, права человека, они в своих речах и статьях нередко выступают против выборов, свободы слова, оправдывают репрессии (не коммунистические) и терроризм, речь их зачастую весьма не интеллигентна, а часто и сквозит матерком. Народ они презирают, а под конец стали склоняться к силовому захвату власти и террору. Больше того, многие из признанных либералов прямо заявляли, что они не либералы. Путин же, их названный противник, про себя говорил, что он либерал.
Шашни либералов с националистами (сперва российскими, а после украинскими и прибалтийскими) смутили многих, но только не их самих. Не смущает их и любовь к диктаторам вроде Пиночета, Пилсудского, Франко, Сметоны (эти традиции давние, кое-кто из шестидесятников даже поднимал бокалы за Пиночета) и ещё целой череде весьма мрачных персонажей, среди которых не последнее место занимают Власов и Бандера.
Российский либерал примечателен тем, что он, в отличие от либералов иностранных, патриот, прежде всего другой страны. Он не позволит оскорбить зарубежье, но с радостью обольет грязью Россию. Если указать ему на иностранные недостатки, он обольет вас презрением и сообщит, что ему неинтересно как там у них. После чего продолжит воспевать заграницу.
Обычно он уверен, что все, производившееся в СССР, было украдено у Запада, включая песни и кино, наиболее радикальные будут с пеной у рта заверять вас, что Сталин готовил и начал Вторую Мировую. Спорить с ними бесполезно. Вера их неколебима, и терять время понапрасну не стоит.
Ничто не может обидеть либерала так, как применение к нему его же аргумента. Это для либерала обидно вдвойне, ибо является ещё и нарушением его авторских прав. Он, например, может убеждать вас, что не стоило сохранять СССР, если он мог рухнуть от нескольких радиостанций, но если вы его спросите, стоит ли сохранять США, если там так боятся пары российских телеканалов, обиде его не будет меры.
Также он абсолютно непоследователен: если вы встретите в сети любителя либерализма, который будет вопрошать: в какой еще стране, как не в России, может происходить что-либо такое ужасное, не вздумайте указать ему такую страну! Вы сразу же узнаете, что это его совершенно не интересовало, а вы – путинский пропагандист. Из этого вытекает и еще одно свойство российского либерала – он устраивает дискуссию не для того, чтобы узнать ваше мнение, а исключительно для того, чтобы высказать свое.
Большая часть сторонников либерализма в России любит лозунг: "А что плохого в либерализме?". Признаем, что ничего. Как впрочем, и в коммунизме. Да и христианский или буддийский идеал неплох. Плохо то, что это именно идеал, которого еще  надо достичь, а по дороге к идеалу обычно проливают реки крови.
К счастью, в России либералы (или лица, выдающие себя за них) пока не успели развернуться во всю ширь и их обещания разобраться, выслать, расправиться остались только обещаниями. По крайней мере, пока. Бодливой корове Бог рог не дает.
От всей души надеюсь, что это вступление подтолкнёт в читателях хотя бы интерес к Николаю Лескову, гениальности которого я даже не мечтаю достичь.
Отдельную благодарность направляю автору интернет-ресурса «Исторический ляп», благодаря деятельности которого работа над книгой существенно затянулась, ибо как только казалось, что все достойные факты упомянуты, он подбрасывал мне новые истории, без которых книга была бы неполной.

Введение.

Читатели! Не ищите в этих записях абсолютной правды! Ее здесь нет. Как во многих литературных и не очень источниках, связанных с теми, о ком здесь написано, частички правды здесь густо смешаны с полуправдой и наглой ложью. То, что получено на выходе, отбиралось автором по принципу интересности чтения и забористости сюжета.
Понять, где хоть какая-то правда есть, иногда можно, но сложно – герои этого труда постарались подчистить за собой особо неприятные истории и высказывания, а то, что происходило в реальности, производит впечатление глупой и нелепой выдумки. Если же вы будете крайне возмущены особо наглым враньем и мерзкой клеветой, обратитесь к книгам тех, о которых пойдет речь – там вы увидите ничуть не меньшее вранье под прикрытием «художественного вымысла». Когда же возмущение от того, что написано в этой книге будет доводить вас до крайнего гнева в отношении пишущего эти строки, воспользуйтесь следующими объяснениями, которые помогут вам принять эту книгу:
1. Это просто художественное произведение.
2. Это гипербола.
3. Это метафора.
4. Это чисто личностная оценка.
5. А судьи кто?
6. Я не это имел в виду.
7. Меня не так поняли.
8. Надо беречь свободу слова.
9. Не нравится, не читайте.
Если кто-то решит, что я оскорбил его упоминанием в этих записках или совсем уж соврал, то помните: это не про вас, а про вашего полного тезку. Налоговые и судебные исполнители отлично знают, что бывают полные тезки, да еще и родившиеся в тот же день.
Когда же происходили эти события? Скажем так: уже после того, как кинорежиссер, известный не фильмами, которые почти никто не заметил, но своими неоднозначными выступлениями на ток-шоу, призвал восхищаться подвигами Вермахта, а писатель, известный широтой своей талии, убеждал на конференции в петербургском отеле, что Гитлер был бы популярен в СССР, если бы не трогал евреев, но все же до того, как на «Эхе Москвы» рассказали отвратительный антисемитский анекдот.
Итак, начнем.

Сон Валерии Передурской.

Как и Скарлетт О’Хара, Валерия Передурская не была красавицей, однако, в отличие от героини романа Маргарет Митчелл, мужчины, увидевшие ее, вполне отдавали себе в этом отчет. Как, впрочем, и женщины.
Уродство было доведено в ней до фанатического абсолютизма. Казалось, - какой смысл в наше просвещенное  время, полное стремления к красоте, делать из себя такое страшилище, но эта неугомонная воительница против «совка» представляла собой самый отталкивающий образец именно карикатурно совковой бабы – толстой, плохо постриженной, неухоженной хамоватой тетки в толстенных очках, абсолютно отталкивающей и напрочь не сексуальной?
Впрочем, как она выражалась: «Секс – это занятие не слишком увлекательное. Это скучно: я читала». Соответственно, и каких либо покушений на ее невинность не наблюдалось. Тем более что у всех, кто ее видел, создавалось впечатление, что психиатрия в СССР отнюдь не была карательной, а занималась чрезвычайно важным и нужным делом. Однако вежливость, а главное, деликатность заставляли говорить великой диссидентке обратное.
Тем удивительнее для ее холодного ума стало то, что сон, посетивший ее однажды ночью в одинокой девичьей постели, был настолько непристоен, отвратительно развратен и фантастичен, что и мы не сможем привести его здесь, дабы не выйти не только за пределы приличий, но и за рамки уголовного кодекса. Упомянем лишь, что почтенная  Валерия Ивановна долго не могла забыть этот невероятный сон, произведший на нее столь сильное впечатление, и многие дни не в силах была спокойно смотреть на политика, которого мы, желая сохранить в этой ничтожной книге хоть какие-то рамки приличий, обозначим как Леди Х.
Мы же упомянули эту боевую женщину, почившую в бозе до происходивших событий, лишь для того, чтобы ее словами полнее охарактеризовать одного из ключевых героев сего произведения.
Человека этого, противоречивого и весьма разностороннего, женщина сия, напротив, прямолинейная  и упрямая обозначила так: «…внушает панический ужас как будущий лидер обезумевших толп. Да ещё и с нацистским уклоном. Мне даже не надо было дожидаться, пока он пойдёт на Русский марш, воспитывать там малолетних нацистов…»
Чтобы не мучать загадками читателя, откроем, наконец, тайну: главным героем этой книги будет не нацист, а большой либерал и неутомимый борец с Путиным, стрелявший как-то во время дискуссии в лицо оппоненту. А именно, Александр Голяев и его друзья.

Сон Снежаны Карамбалевич.

Снежана стояла на Лубянской площади с плакатом в слабеющих замерзших руках; ветер, хоть и не петербургский, по-петербургски дул со всех сторон, холодя ее не слишком-то молодое тело, и она начинала прикрываться от ветра плакатом, который все держала в руках непонятно зачем. Вокруг почему-то не было ни души,  только ветер гулял по площади. И в голове.
Она уже сто раз подумала: зачем она тут торчит в одиночестве с этим дурацким плакатом, но в этот момент со зловещим скрипом распахнулась дверь ФСБ и из зловещего лубянского нутра, согнувшись, чтобы поместиться в низком для него проеме, на площадь шагнул реально Железный Феликс.
Распрямившись, он грозно взглянул на Снежану; лицо его было сумрачно и бесстрастно, ибо был он памятником, и писательницу-оппозиционерку еще сильней пробрало холодом от одного взгляда его стальных глаз, но настоящий лед разлился по телу ее, когда разверзлись стальные уста, и над пустой площадью прозвучало отдаленным раскатом грома:
-Проститутка! Не ты ль клялась мне в преданности и любви!
Карамбалевич стала тихо отступать задом в сторону Красной площади, все держа перед собой чертов плакат, и едва смогла  натянуто улыбнуться, и сдавленным голосом сказать:
-Ну, Феликс Эдмундович, дорогой, вы же сами понимаете, это было просто увлечение, юношеская любовь… Теперь времена изменились…
-Проститутка! – вновь пророкотало над площадью, - Политическая проститутка! – И Феликс грозно зашагал к ней.
Как маленький Нильс от статуи Короля, Снежана ринулась по Театральному проезду, не выпуская из рук плаката и с ужасом слыша, как грозно гремят сзади стальные шаги.
Подбегая к Красной площади, она подумала, не свернуть ли туда, но вокруг все еще не было ни души, она вспомнила «Москва – Петушки», подумала, что лучше бы бежать не на Красную площадь, а на Курский вокзал, но, уже мчась туда, снова передумала и ринулась в место, где ей всегда было тепло, светло, сытно, уютно, весело и дружно. В американское посольство.
Она юркнула на Большую Никитскую, все еще надеясь, что хоть кто-то подвернется навстречу, но и эта улица была пуста, как продутая макаронина. Ни людей, ни машин, ни автобусов, ни проклятых всеми самокатчиков. Уже задыхаясь, она добежала до заветных дверей, оказавшихся закрытыми, и забарабанила в них руками и коленями.
Бесстрастный домофон отозвался не сразу, а грозные стальные шаги звучали совсем недалеко.
-Что вам нужно, мисс?
-Я Карамбалевич, - пролепетала срывающимся голоском Снежана, - мне нужно убежище, срочно!
-Простите, мисс, но мы не можем принять вас в таком виде, мы очень заботимся о репутации нашего посольства. Изложите ваши проблемы в письме и пришлите на электронный адрес посольства. Всего вам доброго.
Карамбалевич была в отчаянии, но тут она мельком взглянула на себя, и отчаяние ее сменилось шоком – из одежды на ней были только игривые стринги, сетчатые розовые чулки и красные туфли на высоком каблуке!
Не медля ни секунды, Снежана прикрылась сразу ставшим столь нужным плакатом, но из всех окрестных улиц Москвы вдруг вывернули радостные люди с плакатами, гармонями и шариками, собирающиеся в демонстрации, строящиеся в колонны. Все они глазели на ее столь неподходящий для прохладной погоды костюм…
***
Первой  мыслью проснувшейся Карамбалевич было: зачем отключили батареи? Потом она вспомнила, что сама же и убавила вчера температуру, потому что ей было жарко.
Заглянув с опаской под одеяло, она увидела, что одета все же в пижаму, черную, как ночь за окном. Итак, это действительно не более чем сон.
Но незаметно подступало утро, а с ним и вечерняя встреча у Великого лидера либеральной оппозиции России Алекандра Голяева. Вчера под большим секретом он передал ей, что надо срочно приехать к нему и что будут другие. Имена других он не назвал.

Сон Соколок

Арсюша стояла на беговой дорожке стадиона, рядом выстроились Голяев и прочие, привычные участники. На табло над трибунами горела надпись «ПРИВЕТ КАНДИДАТАМ В ПРЕЗИДЕНТЫ»
Грохнул выстрел, и все кандидаты рванулись вперед, но Арсюша прекрасно знала - молодость победит, и легко обошла всех уже на первом круге. Она громко смеялась, но вдруг заметила, что стадион все сужается, а почти все участники сели на первый ряд трибун, Президент же встал в центре арены. А Голяев, которого она догнала на втором круге, ловко вскочил ей на шею, отчего она встала на четвереньки и побежала дальше уже рысью.
Арена стадиона сжалась настолько, что стала цирковой, а у Президента появился в руке хлыст, щелчки которого подгоняли Арсюшу, мчащуюся вокруг арены;  при каждом щелчке хлыста Голяев то вскакивал ей на спину, то свешивался сбоку, то падал как убитый, то пролетал под животом, то делал сальто, то вставал на руках на спине.
Она все мчалась, удивляясь невероятной ловкости Александра, но постепенно стала уставать от этой гонки и попробовала встать на дыбы, чтобы сбросить наездника, но ее всадник резко взнуздал ее. В тот же миг на арену высыпали клоуны, в коих она узнала хорошо и плохо известных либералов, и начали кувыркаться, драться, дрыгать ногами, играть на концертинах, дудках и трубах, срывать друг с друга штаны и заниматься прочими непотребствами. Одна клоунесса в дурацком дутом наряде ходила на ходулях и отвратительно визжала: «Снимайте меня, я Божена!».
Когда шум и визг стал нестерпим, Президент вынул из-за голенища длинный револьвер и выстрелил в воздух. Клоуны, бестолково гомоня, толкаясь и кувыркаясь, роняя по дороге вещи, спешно кинулись за кулисы, уронив Голяева с Арсюши. Ее они схватили под уздцы и увели с собой, а Голяева утащили с арены за ноги.
За кулисами цирка она распрямилась и вновь стала человеком. Пот лился с нее градом, она обмахивалась веером и тяжело дышала. Клоуны  и карлики уже вели к ней какого-то коротышку в короне. Да, это был Наследник императорского дома! Именно он – отвратительный толстый коротышка в очках, за которого ее хотели когда-то выдать замуж. С омерзением она поцеловала его в губы, и он превратился в высокого прекрасного принца, но она, она-то стала при этом отвратительной мерзкой жабой, которую новоявленный красавец с отвратительным смехом зашвырнул далеко в болото. Кувыркаясь, она плюхнулась в холодную жижу, в которой забарахталась…
***
Проснулась Арсения на полу. Она упала с дивана. Жижа, холодная и мерзкая никуда не делась, в дверь звонили и стучали, орали, требуя немедленно открыть. В ванной шумела вода. Вода была повсюду – на полу в гостиной, кухне, коридоре и конечно, в ванной.
Забудем про эту героиню. Хотя, почему? Есть в ней свои замечательные моменты. Например, можно вспомнить, как она руководила телеканалом «Вошь». Канал этот считался  резко оппозиционным, на нем многие годы выступали люди с умным лицом уверявшие слушателей, что России осталось жить не более нескольких месяцев, что невозможно провести олимпиаду в Сочи, абсолютно нереально построить Крымский мост и многое другое, причем выступающих ничуть не смущали постоянные провалы их прогнозов, ибо они несли людям великую ПРАВДУ и врать им было незачем.
Без каких либо проблем канал выходил на государственном телевидении, что особенно занятно, учитывая непрекращающиеся стоны оппозиционеров о жестокой диктатуре и цензуре. Так он и выходил, деля свою популярность среди единомышленников с также сидевшим на государевой шее «Ухом Москвы», пока не решился провести опрос на тему: «Не было ли лучше, если бы Ленинград сдали немцам?».
Этот опрос быстро перетек в опрос на тему: «Не будет ли лучше, если «Вошь» (да и не только его) закроют ко всем чертям?». Вскоре был получен положительный ответ, но Президент смягчил решение, и команда просто осталась без денег из-за того, что от канала отвернулись рекламодатели. Арсюша попыталась пустить по кругу шапку, но лучшие друзья и богатые олигархи срочно прикинулись нищими. Тогда она отправилась к Президенту попросить денег на борьбу с его режимом, но и он почему-то отказал. Канал стал платным, но денег периодически не хватало, потому он переехал в интернет.
Так он, вещая о тяжести жизни, цензуре, гонениях прожил с грехом пополам в России двенадцать лет, после чего укатил в Латвию, к свободе. Свобода не заставила себя ждать и в Латвии канал закрыли канал менее чем через полгода. Причиной стал вопрос мэру Риги «Действительно ли надо было сносить памятники советским солдатам?». Власти Латвии быстро объяснили российским либералам правила западной демократии.  Как говорится, где нас нет, там и хорошо.

Сон Яйцовой

Поскребышев, выскользнул из-за широкой двери, и, как будто соответствуя своей фамилии, поскреб себя по лысой голове, кудри которой (Яйцова твердо это знала) были начисто вырваны Вождем в гневе.
Бесшумно, в мягких сапожках, специально сшитых, чтобы не беспокоить Сталина звуком шагов, он маленькими шажками проскользнул к Яйцовой, сидевшей в широкой приемной, по углам которой стояли охранники. Еще двое охранников стояли у двери кабинета, сбоку за широким основательным столом сидел секретарь. Поскребышев наклонился к ее уху и прошептал:
-Хозяин ждет вас.
Во рту у Яйцовой пересохло, она с трудом встала и на негнущихся ногах двинулась в логово тирана. Яйцова попробовала по дороге поправить прическу, но стоило ей сделать шаг в направлении зеркала, стоявшего в нише, как ее остановил резкий голос из-за занавески «Нельзя!»  и она продолжила свой путь в кабинет. Охранник легким пружинистым движением открыл створку двери, она шагнула внутрь и дверь бесшумно затворилась за ее спиной.
Диктатор сидел за длинным столом, его лик освещала зеленая лампа. Седая голова его поднялась, он встал, вышел из-за стола и, приветственно протягивая к писательнице руки, пошел навстречу.
-Товарищ Яйцова! Какую вы книгу написали! Замечательная книга! Женщина Востока при помощи советской власти вырвалась из средневековья, нашла любовь, прошла через трудности, испытания! Троцкисты ей вредили, она и через это пробилась! Только знаете, дорогая, - он отодвинул стул для нее, -  присаживайтесь, давайте поговорим, конец неправильный, надо, чтобы Михаил Иванович ей орден вручил и в Верховный совет ее надо выбрать.
Она только кивала, слушая этот диктаторский восторг.
-Вы не против, если я закурю? - спросил он.
-Нет, товарищ Сталин. – Только и пискнула Яйцова.
-Так вот, товарищ Яйцова, - спичка чиркнула, трубка задымилась, - вы это вот все внесите, сценарий сделайте, эту историю мы сможем в кино отдать.  Орлова или Федорова нам не подойдут, а вот восточную актрису мы вам найдем. Абрикосов, Бабочкин, прочие актеры – все ваши. И режиссеры тоже любые, но Александров нет, он по комедиям. А название оставим ваше «Сулико глядит во все глаза».
Яйцова только хотела сказать, что сняли уже не фильм, а целый сериал, но вдруг кабинет начал заполняться ледяной водой, а Сталин запел «В белой пене ревет Ангара», наигрывая на непонятно откуда взявшейся гармони. Становилось все холоднее, ноги уже коченели, хотя Яйцова и знала, что не утонет, потому что Ангара в те времена была лишь по пояс…
***
Яйцова проснулась. В комнате дул ледяной ветер - приоткрылось окно. Одеяло слетело на пол и ноги жутко застыли, она тихо ругнулась и слезла с кровати за одеялом. Сон ее от холода растаял, как ночные облака, даже туфельки или яловые сапожки не стояли ни на окне, которое она закрыла, ни у кровати, в которой она свернулась, укутавшись в одеяло. Надо было выспаться перед встречей у Голяева. Александр просил ее подойти к вечеру, значит, предстояло навести красоту.

Адмирал и «Новая»

Как всем хорошо известно, любое политическое движение хочет иметь свой рупор, рупор же этот всегда желает демонстрировать себя абсолютно независимым и совершенно правдивым, даже если его  сотрудники на корню куплены.
«Новая газета» убеждала своих подписчиков и читателей именно в этих добродетелях, и ее работники, да и большинство ее читателей отзывались о государственных СМИ с презрением, заведомо предполагая, что там нет ничего кроме пустой пропаганды и заведомой лжи; позиции же газета занимала такие: "Ну что в этой тупой Рашке может быть хорошего!". В таком свете там освещали все российские и зарубежные новости, было ли это наводнение в Приморье, пожары в Якутии, Олимпиада в Сочи...
Корреспондентам ее даже не требовалось ехать на место событий, чтобы пригвоздить власти к позорному столбу; готовые клише помогали на все сто процентов. Когда же происходила какая-то неурядица, то в газете просто не обращали внимания на собственную, скажем не ложь, а ошибку. При вызове в суд журналисты спешно начинали взывать к свободе слова. Опровержения, назначенные судом, печатали мелким шрифтом, и в других рупорах оппозиции, например, на «Воши», руководимом бывшей когда-то во всех смыслах в шоколаде блондинкой, обязательно заверяли, что не согласны с несправедливым приговором.
Нет, этим журналистам, конечно, было далеко до истинных профессионалов Европы, получавших призы за многолетние репортажи о придуманных событиях или также долгие годы снимавших в новостях своих родных, чтобы прикарманить деньги на экспедиции. Нечего было даже думать о великой славе храбрых английских репортёров, трогательно рассказавших всему миру из цхинвальской водопроводной траншеи, как они сидят под русским обстрелом на переднем крае грузинской обороны, но кто из нас совершенен? Даже дерзость румынской журналистки, лежавшей на израильской земле «под обстрелом ХАМАС», пока мимо нее степенно ходили люди и ездили велосипедисты, осталась ими не достигнута. Но ведь это были западные журналисты, а, как известно, на Западе трава зеленее, сахар слаще, газ полон молекулами свободы и от этого даже западный иприт целебен, а пошлые глисты на Западе именуются гордо как какие-нибудь литовские короли - Гельминты.
Были у этой газеты и запретные темы, такие, как обсуждение доходов семьи Ельцина, Немцова и некоторых других видных демократов и либералов.
Так как СМИ – коммерческая организация, то она должна производить только то, что хорошо продается. «Новая» производила антироссийские новости. Доставалось от них и русским армии, авиации и флоту. Все там было ненужным, затратным, устаревшим и бессмысленным на фоне западных успехов, которые, по их мнению, такой убогой стране нагнать не было никакой надежды.
Пока до СВО было далеко, особенно активную реакцию газеты вызвала помощь, оказанная Россией Сирии. Сначала последовало открытое письмо интеллигенции в ООН, которое газета немедленно опубликовала. В нем страдающие гуманисты умоляли генсека международной организации образумить президента РФ, рассуждали об ужасных свойствах российского оружия, бьющего исключительно по площадям, предрекали массовую гибель мирного населения и прочая, и прочая. Об американском оружии интеллигенты как всегда скромно умолчали.
Потом на читателей обрушился шквал подсчётов: сколько детсадов можно построить и сколько пенсионеров прокормить на стоимость одной ракеты. Про то, что ракета УЖЕ сделана и годами валялась на складе, а операция идёт в рамках военного бюджета, решили не писать, чтоб не тратить зря бумагу. Каждая наша авария или потеря вызывала у работников газеты плохо скрываемую радость и ядовитый сарказм.
Но карма есть карма.
Российский флот был в те давние времена представлен в Средиземном море тяжелым авианесущим крейсером "Адмирал Кузнецов". На всем времени его нелегкой службы либеральная общественность и прочие несистемные оппозиционеры не уставали поносить его, его экипаж, его вооружение, его оснащение и вообще все, что было с ним связано. И то им было не так, и это не этак, и ржавый он, и старый, и самолётов мало, да и те падают, и ракеты плохие, и котлы дымят... Над густым дымом из трубы крейсера корреспонденты издевались особенно изощрённо.
Но вот крейсер покинул район боевых действий и, получив полную цистерну яда от «Новой», ушел, подымив вдоволь котлами, в ремонт.
Через некоторое время, в связи с этим, в газете наметился информационный вакуум. Ещё бы, главный объект насмешек и сарказма стоит себе в доке и в ус не дует, а газету ведь надо чем-то заполнять. Пораскинув мозгами, главред «Новой» Муслинов решил, как говорится, "откопать стюардессу" или, выражаясь более изящно, гальванизировать тему.
Пара сотрудников была отряжена в место ремонта  пресловутого крейсера с целью найти хоть какой компромат. Мальчики получили инструкции от начальства, кивнули и отбыли на задание, с коего и вернулись в оговоренный срок.
Вскоре «Новая газета» вышла с сенсационным репортажем, громящем вопиющие непорядки на российском флоте. Громовым обвинением правящему режиму звучали слова простого матроса Ивана, с возмущением рассказывавшего, как на "Кузе" не выдают защитных костюмов для работы в активной зоне главного реактора крейсера. Редакция вопрошала: доколе ещё жизнь человека не будет в России стоить ни гроша!
Потирали руки в редакции ровно до того момента, когда им напомнили об их же репортажах про дымящие котлы "Кузнецова".
Сверившись с Википедией, как с истиной в последней инстанции, тогда ещё не нобелевский лауреат, а простой главред Муслинов с ужасом прочёл, что сей корабль отродясь не имел никакого атомного реактора, а спокойно пыхтел обычный турбиной.
Вызванные на ковер мальчики-гуманитарии разводили руками и клялись, что слово в слово записали все сказанное возмущенным матросом, ни капли не добавив от себя, и что моряк этот действительно был, а не выдуман ими в пьяном бреду, и командировочные они не пропили, не прогуляли, и не пролюбили. Взыскать с них было нечего.
 Волна комментариев на тему крейсера, так круто отремонтированного газетчиками, меж тем, перелилась через сайт газеты и зажила собственной жизнью уже на страницах газет других, докатившись и до телевидения, про интернет и говорить было нечего.
Мальчиков вызвали еще раз, допросили уже перекрестно и с пристрастием, в конце концов, они поплыли и признались, что никуда не ездили, потому что дорого и нудно, а деньги потратили на девочек, мальчиков, сауну и бухло. Статью написали сами, моряка придумали.
«А реактор откуда!», - возопил Муслинов.
«Ну, так, там же написано, что он с буквой «А», значит, атомный»,  - ответили мальчики.
Тут до главреда, наконец, дошло, каких ботанов и жучар он послал на дело, раз они не знают, что крейсер АВИАНЕСУЩИЙ, и что давно пора что-то делать, пока история не вылезла за границу и не пошла по всему миру. Громовым голосом он отдал приказ статью к такой-то матери убрать, мальчиков премии лишить за воровство, и написать заметку, в которой признать ошибку и подобрать другой крейсер.
В опровержении быстро подобрали ракетный и атомный крейсер «Петр Великий».
Тем и закончилась эта история о невероятном переоснащении тяжелого крейсера силами одной очень компетентной и невероятно правдивой газеты.
Но это все было довольно давно, а во время описываемых нами событий «Новая газета», хотя и не напоминала рынок, где все сообща ловят карманника, однако была несколько взбудоражена.
Причина беспокойства газетчиков была проста: историк Карл Слегинидзе раньше, чем его статью напечатали в данной  газете, уже озвучил все, что было в статье и даже много больше, в передаче на российском радио. Хуже всего было то, что статья была оплачена. Сей деятель во время свободное от функций записного правозащитника, направленной исключительно на защиту либеральных и антиправительственных свобод, занимался историей. Был он, как многие либералы, борцом с коммунизмом и разоблачителем Сталина и Ленина, а особенно Ленина и Парвуса, по его мнению, продавших Россию немцам. В раздувании этой темы Слегинидзе очень преуспел и сделал на этом немалые деньги, причем то, что он сам и его друзья регулярно получали деньги с Запада именно на разрушение России, правозащитника ничуть не смущало. Конечно, чему тут смущаться? Он же продался хорошим людям.
Как и многие другие либеральные историки, воспевавшие времена Ельцина, но отдававшие отчет в том, что народ такой восторженности не испытывает, Слегинидзе отличался несколько своеобразным восприятием времени. Ельцинское время было для него целых тридцать лет назад и о нем уже можно было забыть, а сталинское было всего семьдесят лет назад и о нем забывать никак не стоило.
Также Карла иногда заносило на передачах. Например, ведя на радио цикл о Гражданской войне, он в одной передаче убеждал зрителей в том, что ужасный Ленин для снабжения Петрограда выгреб все продукты из деревень, а на следующий день также горячо  утверждал, что Ленин не заботился о Петрограде и в городе царил голод.
Но вернемся к нашим газетам.
Пресловутая статья была о Тухачевском. Умелой рукой вивисектора Слегинидзе отсек все ему ненужное, а именно первую половину Советско-польской войны, и теперь его Голем под именем Польша был мирной страной, страдавшей от коммунистической агрессии, не имевшей ничего общего с государством захватившим Вильнюс, Киев, Минск, Пинск и другие города. Также Слегинидзе скромно умолчал о всех случаях применения химического оружия после Первой мировой, заявив, что это было только в Тамбовской губернии.
Еще раз напомню, что российские правозащитники абсолютно хладнокровно относятся к преступлениям, совершенным не коммунистами, поэтому применение химического оружия  в России интервентами преступлением не считают, как и такой же эпизод в Бессарабии 1924 г. или в Австрии 1934 г. Все случаи здесь не перечислить, да и незачем это делать.
Итак, статья была уже готова к публикации, но после такого фальстарта на радио требовался серьезный разговор, ибо деньги были уплачены, а накатать срочно чего-нибудь на замену в столь сжатые сроки было немыслимо.
Прослышав об этом казусе, к Муслинову подкатил мечтающий о славе начинающий репортер Автихранский со статьей об антисемитизме в Ростове. Едва бросив взгляд на текст, Муслинов понял, что над этим сумрачным обидчивым молодым евреем опять подшутили, ибо статья рассказывала, будто по сообщению надежного источника в ростовском рок-клубе в песне про старика Козлодоева фамилию персонажа заменили на Рабиновича, чем грубо оскорбили всех жертв Холокоста и весь еврейский народ, а местные власти на это никак не реагируют и, возможно, даже поощряют. Текст нового варианта песни прилагался.
Ставить в газету этот дикий бред было немыслимо, и Муслинов, отослав юного репортера без окончательного ответа, ходил с телефоном в руках взад и вперед. Наконец, Слегинидзе ответил. Муслинов начал с главного:
-Карл! Дорогой мой! Вы что со мной делаете? Вы зачем мне статью испортили?
-Как испортил? – искренне удивился Слегинидзе.
-Ну как, вы же вчера по радио выступали и все и рассказали, прямо по всей статье!
-Ну и что?
-Как «что»? Так же нельзя! Я же деньги вам платил.
-Вы платили, я написал, а насчет радио не переживайте, те, кто это радио слушают, вашу газету не читают, так что печатайте смело.
Муслинов только головой покачал, что Слегинидзе, ввиду особенностей связи, не увидел, но делать было нечего. Статья ушла в номер. Муслинов же дал себе зарок более не иметь со Слегинидзе дел в таких вопросах.
Телефон он положить в карман не успел. Раздался звонок, но звонил не Слегинидзе. Это был молодежный лидер и борец с коррупцией Голяев. Таинственным голосом он пригласил Муслинова зайти сегодня вечером в гости.
Муслинов утомленно покачал головой, все эти дрязги и треволнения вывели его из равновесия. Он заперся в кабинете, где открыл шкаф, включил в телефоне «Оду к радости» и удобно расположился напротив открытого шкафа в кресле с бокалом отличного красного вина в руке. Из шкафа на него смотрел манекен, одетый во фрак и цилиндр.
Оставалось совсем немного – чтобы эту музыку исполнял оркестр в Стокгольме, и чтобы он, Муслинов, был бы там же в этом фраке.
Муслинов начал подсчитывать, на что можно было бы потратить премию: «…Ну, домик на острове или в Испании, машина хорошая, вклад в банк… швейцарский, разумеется, но можно и Кайманы,  гражданство тоже хорошо бы швейцарское…»
В дверь постучали, выведя его из мечтаний. Он поморщился, допил вино залпом, поморщился еще раз – такое вино надо пить не торопясь – закрыл шкаф и приступил к делам.
За дверью стоял все тот же Автихранский. В руках его был бесценный для него материал о том, что ресталинизация в России достигла невиданных размахов и в Санкт-Петербурге на намывных территориях строят элитный квартал под названием «Архипелаг гуляк», а в коммунистических газетах памятник «Стена скорби» назвали очередью либералов за грантами.
Муслинов опять поморщился и покачал головой – этот феерический бред никуда было нельзя применить. Вспомнился фрак, вино…
Вообще-то, фрак был не только в его шкафу. С теми же целями фрак в шкафу держал и редактор чертовски оппозиционной радиостанции Вересилов. Руководительница телеканала «Вошь» Арсения Соколок фрака не имела, хотя отнюдь не была против присуждения ей Нобелевской премии. Но читатель, наверняка понимает, что если женщина с репутацией Соколок, выходит на сцену во фраке, то это, скорее всего кабаре.

Сон Шабровича.

Ветер приятно холодил лицо. Шабрович оглядел горизонт из-под руки. С вершины пирамиды, на которой он стоял, было видно все – корабли, идущие по далеким морям, дирижабли, плывущие меж облаками… Казалось, сами облака плывут ниже вершины этой пирамиды.
Величественная эта пирамида, новая Вавилонская башня, была составлена из матрасов на манер гигантского карточного домика, этажи ее терялись где-то там – внизу, куда было страшно смотреть, но если взглянуть, можно было видеть копошащееся с матрасами быдло.
Далеко в стороны уходили стены из матрасов, поставленных один за другим на ребро. Великолепная симметрия была везде, куда только хватало глаза. Это был вещественный гимн ЭЛИТЕ и лично ему – ШАБРОВИЧУ!
Копошащиеся где-то внизу рабы непрерывно подстраивали новые секции, и вскоре можно было ждать нового возвышения. Именно так и должно было элите управлять быдлом!
Но именно в это мгновение глаз его заметил некое едва заметное нарушение симметрии – там, где-то вдалеке, матрасы начали падать, как костяшки домино один на другой, стена матрасов с нарастающей скоростью валилась все ближе; Шабрович хотел образумить рабов грозным окриком, но лишь тихий визг вырвался из его горла.
А между тем, матрасы валились все ближе, с уже различимым глухим нарастающим шорохом, вот и сама пирамида закачалась и начала сыпаться вся разом, и важный либерал полетел вниз, все также пытаясь кричать, но исторгая лишь жалкий визг…
***
Шабрович вскочил с кровати, ощупывая под собой матрас, но тот был недвижим.
-Черт! Приснится же!
К счастью, в эту ночь с ним был не только матрас, но своей ночной бабочке-однодневке (вот же оксюморон!), лежавшей на матрасе рядом с ним, Анатолий не поведал о ночном кошмаре.
Этого героя автор впихнул чисто для красивого словца, однако его страсть к матрасам весьма примечательна, ибо матрасами он был одержим несказанно! Он знал про них все и менял их так, как другие одержимые страстями знатоки меняют женщин.
Страсть эта была тайной. Когда Шабровича засняли за весьма однозначной связью с матрасом, тот сперва отрицал свое присутствие на видео, потом признал, что на видео именно он, но стал убеждать всех, что стал жертвой операции ФСБ, в ходе которой был отравлен наркотиками.
Вот и сегодня он ждал явления нового матраса. Душа его трепетала в страстном нетерпении, сердце нервно стучало, отдавая стуком в висках, он пытался успокоиться, но успокоиться было трудно. Старый матрас отслужил не более недели, но уже опостылел Шабровичу, чувства к нему угасли, и требовался новый импульс.
Давно уже упорхнула ночная бабочка, получив свои деньги. Шабрович попробовал выпить водки для успокоения, но успокоение не наступило. Время текло утомительно медленно. Матрас, новый матрас – вот что занимало все его мысли и поглощало внимание!
Он еще раз сверился с часами и перезвонил в службу доставки. Все было точно. Так где же матрас!?
И тут раздался звонок домофона! ОН приехал! Шабрович быстро привел себя в порядок, открыл дверь, и вскоре внесли ЕГО: Ортопедический Двухметровый с памятью! Старый матрас немедленно вынесли, но сердце Шабровича не дрогнуло от этого расставания, мысли его были поглощены новоприобретением.
Он встал рядом с матрасом, поднял его на ребро и обхватил, нежно прижавшись к прохладной поверхности, вдыхая запах свежести. Матрас ответил взаимностью, изящно изогнувшись назад. Шабрович громко провозгласил:
-Алиса! Вальс Шуберта!
Заиграла музыка, Шабрович распрямился, крепче прижав матрас к себе, как лучшего друга, как нежно любимую женщину; позвоночник отозвался резким хрустом черствой французской булки. Да, он не прогадал с выбором! Боль в спине понемногу унялась, и Шабрович закружил в паре с новым матрасом. Какая прекрасная это была пара! Как точны были их движения!
После вальса наступила пора танго, и здесь Шабрович показал себя отличным танцором, а матрас был прекрасным партнером.
Но, как мы помним, после танцев наступает время для более интимных вещей. Покинем же эту пару в столь счастливый момент и коснемся немного литературы.

Литература и либерализм.

Отношения либерализма и литературы в России весьма сложны. Несмотря на образование, распространенное среди некоторой части поклонников либеральной идеи, поверхностность, свойственная большинству из них, приводит к тому, что мы наблюдаем в либеральной среде засилье  не столько энциклопедистов, сколько эрудитов. Это когда не дилетантов.
Если энциклопедист, зная много о разном, способен использовать эти знания и глубоко покружен в исследуемые предметы, давая им развитие, то эрудит может разве что участвовать в викторинах, разгадывать кроссворды и только помнит факты. Иногда он эти факты забывает или путает. Так и происходит со многими нашими оппозиционерами, что вкупе с их диким самомнением и нежеланием извиняться стало их особенной приметой.
Но мы отвлеклись. К сожалению, и книги, читаемые ими, приводят лишь к тому, что служат только к объединению по интересам.
Обязательно среди них блистать фамилией (не более) Фукуямы, цитатами (часто неправильными или придуманными) Оруэлла, можно упомянуть «Бесов» Достоевского, хотя в последнее время это произведение либералы стали упоминать гораздо реже, возможно оттого, что Федор Михайлович пишет именно о либералах. Из нечитанного, но обязательного к упоминанию можно назвать единственную уважаемую ими книгу Солженицына «Архипелаг Гулаг», считаемую российскими либералами непререкаемым источником. Кроме того, некоторой популярность пользуется Булгаков, но как среди наследия Солженицына либералы признают одну книгу, так среди массы булгаковского литературного наследия только две вещи признаются либеральным сообществом: «Мастер и Маргарита» и, несомненно «Собачье сердце».
Если первая книга Булгакова служит либералам в основном для демонстрации страданий творческой личности в тисках диктатуры, то вторая нужна лишь в тех целях, чтобы называть оппонентов Шариковыми, Чугункиными или Швондерами.
При этом в отличие от обоих персонажей (не будем забывать, что Чугункин и Шариков практически единая личность), сами либералы плохо приспособлены к заработку и не готовы не столько к решению реальных проблем, сколько исключительно к их освещению.
Начитанность же большинства из них не выходит за уровень интернета и по количеству книг, прочитанных за то же время, которое прожил Шариков, они могут от него и отставать. А кабы сей персонаж прожил дольше, продолжая свое самообразование, кто знает, не бросил бы он профессору в ответ на сжигание им календаря и переписки Энгельса и Каутского бессмертную цитату Гейне «Там, где сжигают книги, в конце сжигают и людей»?

Цитаты Оруэлла тоже интересно обсудить. Почему-то либералы уверены, что все произведения этого писателя написаны про сталинский СССР, однако более близкое знакомство с реалиями времени написания дает иное понимание. Любят они повторять, что вот опять в России все как в «1984», но жизнь на Западе становится все более похожей на эту антиутопию.
Если же коснуться непосредственно главных постулатов книги:
 «Война – это мир,
 свобода – это рабство,
незнание – это сила»,
то стоит ввести в эту цитату разделитель «Ваш» «Наш» и все станет очевидно:
«Ваша война – Наш мир»
«Наша свобода – Ваше рабство»
«Ваше незнание – Наша сила»
Но вернёмся к повествованию.

Адель и день забот.

Жизнь очень широко известного в предельно узких кругах режиссера Егора Макаровича Аделя была, в общем, хорошо налажена.
В начале девяностых этот малоизвестный режиссер, как и многие другие ловко вскочил на гребень мутной волны демократизации и понесся вверх, проскочив аж  в Думу и в малоизвестный ныне комитетик, но постепенно волна отхлынула, да и вынесла заодно Аделя со всех официальных постов.  И, как и прочие такие же, составлявшие костяк соратников Ельцина, а также просто прихлебатели и прилипалы, он сперва пытался восстановить положение, потом надеялся, что вот-вот все вернется, и, в конце концов, просто зажил стандартной жизнью российского либерального оппозиционера. То есть не просто смирился с тем, что не придет к власти, а пришел к выводу, что вне власти жить куда лучше! Власть – это, прежде всего, ответственность. А тут сиди себе в сторонке, да на каждый чих властный плюй смачно и горюшка не знай!
Как и большинство либеральствующих бездельников, он жил за счет грантов да премий, спускавшихся ему  прямо и опосредованно, и погуливал на государственное телевидение, где получал вполне достаточно денег за роль мальчика для битья и городского сумасшедшего, и, как и многие его коллеги, почти ежедневно, несколько раз в сутки с печальным лицом повторял с экрана государственных телеканалов тезисы о разгулявшейся цензуре. Еще он выпихивал потихоньку за рубеж статейки и фильмы, за что получал понемногу гонорарчики и кое-какие премии. Фильмы его показывали разве что на фестивалях. Случалось, он даже сам по знакомству играл в кино, но роли его можно пересчитать по пальцам одной руки. В основном же, он, как мы уже упоминали, старательно ругал власть, нередко за ее же деньги. Ради собственного развлечения и осознания значимости он завел сетевой журнал «Кругозор», без всякого стыда прихватив название у популярнейшего советского журнала, известного тем, что помимо текста в нем имелись гибкие пластинки, на которых попадались новинки эстрады.
Биографию свою Адель, как и Остап Бендер, тщательно скрывал и, как и Остап Бендер, сообщал из нее одну главную особенность: «Русский язык для меня не родной». Несмотря на эту проблему (а по национальности он был помесью испанского еврея с немцем), то ли еврейская жадность, то ли испанская гордость мешали ему принять на работу корректора и статьи он просматривал сам. Результат был ужасающий! Мало того, что запятые и прочие знаки препинания бывали просто пропущены или стояли совершенно невпопад, но иногда статью заполняли феерические опечатки.
Одной из таких ошибок стала некая «эротическая капитель» (вместо «канители»). В комментариях долго пытались понять, что автор имел в виду, и как должна выглядеть колонна с таким навершием. Редакция гордо отмолчалась, как обделавшийся на балу интеллигент, а после тихо исправила текст. В таком состоянии Адель подошел к дню своего «триумфа».
В один прекрасный день Егор разместил на сайте проходную для себя статью, посвященную Пастернаку и его тяжелой судьбе в СССР под гнетом коммунистического режима, после чего отправился отдыхать перед новой, уже привычной, поркой на ТВ. Как говорится, «…ничто не предвещало беды…».
Вскоре ему позвонили, чтобы кое о чем сказать…
Слегка обеспокоенный, он прервал отдых и обратился к компьютеру. Стоило ему прочесть свою же статью в его же журнале и седые и не только седые волосы его стали дыбом, он просто не поверил своим глазам. Можно было сгоряча подумать, что на сайт журнала проникли ольгинские хакеры, но проверка показала, что он САМ своими руками написал:
«…Стихотворение Шекспира «Гамлет», переведенное Пастернаком…»
За сим следовали отлично известные всем, хоть немного знающим Пастернака, строки:
«Гул затих. Я вышел на подмостки…»
Статья эта получила мощнейший резонанс. Тысячи людей пеняли Аделю на вопиющую неграмотность, уверяли, что он не знает не только Пастернака, но и Шекспира. Издевательски предполагали ему формулы «Я эту пастернаку не читал, но одобряю!», «Пастернак я знаю отлично, он в салате хорош!»
Не прекращались и звонки. Не прошло и часа, а Адель почувствовал себя не только Пастернаком, а прямо таки Мандельштамом в ЦДЛ на заседании о разборе его творчества. Каждый его друг не преминул произнести монолог, в котором заявлял, что он, конечно, друг, но… Вскоре Адель стал близок к тому, чтобы пойти путем Есенина и лишь отсутствие инвентаря помешало этому трагическому происшествию.
Ближе к вечеру поток звонков и комментариев поутих, но под конец дня ему позвонили из театра, в котором он когда-то работал, чтобы сказать, что и туда тоже звонили узнать, действительно ли там работал режиссер Адель. Не забыли и спросить, с чего вдруг такой интерес к его весьма скромной персоне.
Уже было выпито лекарство аптечное (несколько капель) и лекарство народное (грамм двести), а впереди маячило то самое ток-шоу на ТВ и в этот момент позвонили оттуда напомнить. Весь истрепанный сегодняшними событиями, Адель рявкнул в трубку на вопрос о темах:
-Ни Пастернака, ни Шекспира!
-Чего-о? – изумились в трубке.
Адель моментально повесил трубку, и тут только до него дошло, что если кто-то в городе и не знал о его досадном ляпсусе, то теперь и эта последняя вероятность, пожалуй, утрачена.
Но голод не тетка. Поразмыслив, Адель взял себя в руки настолько, насколько это было возможно, перезвонил на телевидение и со всем согласился. В конце концов, быть идиотом за деньги лучше, чем быть идиотом бесплатно.
Этот эфир казался ему бесконечным. В каждом случайно брошенном взгляде ему виделась ехидная усмешка, в каждом слове угадывался тайный подвох, в перерывах ему казалось, что за спиной шепчутся именно о нем и его нелепой ошибке.
Ведущий тоже заметил его нервозность: на невинный вопрос о здоровье Адель ответил невпопад, как, впрочем, и на все вопросы в этом эфире, и еле досидел до конца, каждую секунду ожидая, что вот сейчас, сейчас всплывет эта помесь Шекспира с Пастернаком и его засмеют не только в этом зале, но и по всей стране.
Лишь дома он, наконец, смог вздохнуть спокойно и порадоваться, что его журнал не какой-то там «Нью-Йорк цайтунг», а малоизвестная заштатная контора. Эта минута славы была ему даром не нужна, и он, было, вычеркнул ее из истории недрогнувшей рукою, но тут ему позвонил еще один его друг – старый диссидент Вениамин Егорович Заднепроходский.
Человек этот, очень гордый и обидчивый, более полувека боролся с советской властью. Особенно гордость его отмечалась в его фамилии, которая составляла немалую часть его гордости. Фамильной.
Фамилия его была дворянской, и он особенно подчеркивал, что происходила она от его казацких предков из Сечи, ходивших за Днепр. Сколько раз ему приходилось подчеркивать, где именно ставить ударение и рассказывать историю происхождения фамилии, представить невозможно. Всякий раз, когда ему снова приходилось предъявлять документы, история повторялась, несмотря на то, что в полиции и прочих службах уже отлично знали этого героя борьбы за свободу. Он даже поставил в паспорте ударение на третьем слоге, но ему тут же напомнили, что это порча паспорта и ударение пришлось стереть.
Методы его борьбы иногда удивляли даже привычную ко всему советскую власть. Один из них привел к появлению у диссидента прозвища Сортирная  Правда.
Пользуясь нехваткой туалетной бумаги и относительно свободным доступом в учреждения в СССР, Вениамин Егорович по ночам прослушивал западные голоса через наушники, потом распечатывал все услышанное на машинке через копирку на маленьких листках бумаги и проходил под видом посетителя в различные учреждения, где в туалетах подкладывал свои пропагандистские листки, часто удаляя туалетную бумагу, когда она была. Так он действовал и в других общественных местах: в кино, театрах, на вокзалах, в универмагах…
Ввиду скромности его деяний, в КГБ внимания на это почти не обращали до тех пор, пока Заднепроходский не попался сам, совершенно невероятным образом.
В крупном киноцентре ожидался показ нового шедевра с участием зарубежных гостей и под это дело, разумеется, в туалеты положили новую финскую туалетную бумагу. Вениамин был так занят борьбой, что оказался не в курсе данного события и, проведя свою акцию, при выходе из «комнаты медитаций» неожиданно столкнулся с уборщицей, от удара об которую у него из-за пазухи хлынула замененная на прокламации финская туалетная бумага. Уборщица схватила «сортирного вора» за рукав и заголосила. На ее крик набежали культурные работники, намявшие Венечке бока и порвавшие пиджак, а после обнаружения бумажек, оставленных им на замену, милиционер вызвал сотрудников из нешутливого ведомства, которые потом очень смеялись над гордым дворянином. На допросе в доме, из окон которого, как говорят, был виден Магадан, Вениамин Егорович не скрывал ничего, так как утаивать убеждения считал недостойным себя, но в тюрьму так и не попал.
Уже в ельцинское время он убеждал всех, с кем его сталкивала судьба, а кого-то и не один раз, что на фото, где стоят демонстранты с плакатом «УЗНИКИ СОВЕТСКИХ ПСИХУШЕК ГОЛОСУЮТ ЗА ЕЛЬЦИНА»,  именно он держит этот плакат. Через  пять минут спора с ним соглашался любой скептик.
После многих лет упорной борьбы, завершившихся внезапной победой над СССР, поверив, наконец, в приход великой власти свободы, Вениамин Егорович обратился в суд с тем, чтобы за долгие страдания по политической части ему была предоставлена отдельная квартира. Но суд, новый, некоммунистический свободный и независимый суд, отказал ему, порекомендовав воспользоваться долевым строительством или ипотекой и заработать на квартиру. Для закаленного тунеядца советских времен это было настоящим оскорблением. Пришлось ему и дальше ютиться в комнате деревянного барака на окраине столицы, где телефон и туалет были общими на несколько комнат. Адель из сочувствия к мукам диссидента как-то подарил ветерану войн против СССР свой старый мобильник и платил за него.
Сегодняшний день Заднепроходский тоже посвятил борьбе. С утра он нарисовал на своих темно зеленых сапогах черным маркером «СВОБОДУ ПОЛИТЗАКЛЮЧЕННЫМ» и отправился гулять по московским улицам. Смысл его протеста был в том, что люди должны глядеть себе под ноги, а значит, наверняка прочтут его призыв.
Вдоволь напротестовавшись и порядком устав, он добрался до дому и поставил сапоги в общем коридоре, где они стали источать отнюдь не запахи весны. По дороге Заднепроходский встретил кое-кого из соратников. Слухами земля полнится, и сейчас Вениамин, прослышавший про беды Аделя, звонил с тем, чтобы приободрить Егора Макаровича.
-Егорушка! Да что ты паришься! – хрипел он в трубку, - мне еще не такое рассказывали!
После этого вступления он рассказал Аделю историю, которая должна была показать Егору, что бывают случаи и похлеще. Выслушаем и мы эту историю.

История, рассказанная Заднепроходским или Серик Малеев, который уже не в школе и у которого не все дома.

В Казахстане, как и во всем остальном мире, благодаря, прежде всего неустанной заботе западных благотворительных фондов, проживает много людей, пекущихся о прекрасном будущем России не менее чем либералы российские; среди таких людей, объединенных, в основном, любовью к посещению западных посольств и консульств, был и блогер Серик Малеев.
Когда ситуация на Украине стала накаляться, забота о России на Западе и, соответственно, у либеральных блогеров, многократно возросла, и Малеев, разумеется, после соответствующего указания, принял решение  тоже усилить свою борьбу.
Но одно дело решить, а другое дело – что-то сотворить, тем более что никакого повода что-то написать, сидя в Казахстане, у Малеева не было. Украина далеко, Россия, конечно, ближе, но туда надо ехать, а ехать неохота, так как и в Казахстане хорошо, да и денег жалко. А с другой стороны, писать что-то надо, потому что денег мало, а заплатят только за работу…
Поразмыслив таким образом, Серик подумал, подумал, напряг все свои таланты, да и накатал статью, в которой смешались Путин, ДНР, ЛНР, Украина и прочие люди и места, о которых он имел лишь самое общее представление.
Он заклинал россиян от ошибок, пугал последствиями, давал им шанс, а в конце статьи, чтобы показать, кого выдвигает российская пропаганда в качестве героев, выложил иллюстрацию, на которой были  бородачи в кожанках на фоне нацистских флагов. Бородачи представляли донецких и луганских предводителей, приехавших в Москву.
Неожиданно даже для него статья получила самый широкий отклик: первым делом все указали Малееву на то, что фотографию он самым наглым образом спер с презентации Американской нацистской партии, которая, уж наверно, не имеет отношения ни к России, ни к ЛДНР.
Но и это было бы ничего, если бы Малеев не призывал обратить особое внимание на человека в середине снимка. Дело в том, что на фото было ДВА человека! Что курил или пил Малеев при написании сего опуса, осталось загадкой.
История сия развеселила Аделя, успокоила и навсегда отвлекла от тревог. С легким сердцем он лег спать.
А вот сон его был не столь легок.

Сон Аделя.

Снилось ему, что он стоит у Спасских ворот с караваем на рушнике в руках. Солнце напекало голову, стояла тишина. Рядом стояли священник ПЦУ и католический ксендз. Ожидание было торжественным, томительным и напряженным, радость теплилась в груди. Но вот заслышался отдаленный рев моторов и с Васильевского спуска показались мотоциклисты в кожаных куртках, забормотали священники, ударили колокола, а радость его подкатила к горлу. Рука Аделя дрогнула и каравай предательски упал на брусчатку. Священники быстро подхватили краюху и, отряхнув ее от пыли, положили обратно на рушник.
Мотоциклисты подъехали ближе, их рогатые каски радовали глаз своей формой и цветом, хотя было странно, что они и в кожаных штанах, в металле.
-Дорогие освободители… - начал срывающимся голосом Егор, но к горлу подступил комок и он не смог продолжить.
Передний мотоцикл остановился прямо у его ног, с него слез здоровенный толстяк, подошел, отщипнул кусочек каравая, попробовал, сплюнул.
-Ну что, милашка, - ласково обратился он к Аделю, - в Европу хочешь?
-Хочу. – Это вырвалось прямо из глубины души Аделя.
-Это, милашка, так легко не дается. – Он ласково похлопал Аделя по щеке теплой, пропахшей маслом ладонью, - Это надо заслужить. Сегодня к восьми подойдешь в комендатуру. Платье красное, белье кружевное, черное, чулки черные, туфли красные, каблук, - он оглядел Аделя, - средний. Усы сбрить, прическа – каре. Духи – Шанель. Он еще раз оглядел Аделя, вздохнул, похлопал его по плечу. - Эпиляция.
Адель замер с открытым ртом, только и успев сказать:
-А-а-а… - Европеец проникновенно взглянул ему в глаза:
-Не бойся, милашка, вазелин у нас есть. Давай, быстро, быстро.
Оба священника торжественно благословили Егора на эту святую жертву.
***
Адель разом проснулся, в постели он был один.
-О господи! - Только и сказал он – Что за кошмар!
Он перевернулся на другой бок и снова закрыл глаза. До утра он проспал без снов.
Разбудил его звонок Голяева. Таинственным голосом Александр попросил режиссера явиться к нему в гости вечером для важного дела.

Второй Дюма.

Хотя среди писателей принято говорить, что во всём надо быть первым, но, во-первых, дано это далеко не каждому, а во-вторых, проторенной дорогой идти куда удобнее.
Про Ефима Боленова часто говорили, что он второй Дюма. Это с одной стороны льстило, а с другой весьма подъедало. Почему второй? И почему Дюма! Тем более что Дюма и так было двое – отец и сын. Второй второй, как Бурухтан?
Быть первым куда почетнее, а особенно под своей фамилией. Хотя ведь и Боленовых пруд пруди даже среди писателей. Впрочем, был отличный способ стать первым, достаточно было вернуться к отцовской фамилии. Голденмахеров среди писателей и поэтов не значилось и путаницы бы точно не возникло. Но это была не фамилия, а настоящая  скороговорка, ломающая язык.
Вернеру с его короткой, простой в произношении фамилией было куда как легче. Впрочем, и с Вернером его кое-что роднило: врать они оба умели легко и безоглядно, Хотя у Вернера, пожалуй, вранье было куда как веселее и беззаботнее, да и куда наглее, тем более что разоблачителей он просто не замечал, а в крайнем случае считал завистниками.
Разок Боленов собрал всю свою наглость и попробовал показательно высечь Вернера в блоге. Битый час он ехидно рассказывал про все ляпы в самой популярной книге Вернера: не тот самолет в музее, не тот пистолет, не та улица, не та школа, не тот музей, полярная ночь летом на Северном полюсе…
Ответом ему было ужасное падение рейтинга и разговор с Вернером. Тот, ощерясь, сказал Ефиму, потрепав по щеке: «Фима, завидуй молча!». Это стало хорошим уроком. Итак, Боленов оставался Боленовым, уверяя всех, что к давшему ему столь заковыристую изначальную фамилию еврею у него личная неприязнь.
С Дюма этого представителя ордена куртуазных маньеристов (все время в уме проскакивает "либеральных онанистов") роднили курчавая шевелюра, чревоугодие и вытекающая из этого округлость форм, а также потрясающая литературная плодовитость... Поговаривали, правда, что и плодовитость его тоже происходит из методов Дюма, а именно из усердной помощи литературных секретарей или, как их чаще называют, литературных негров. Но и Дюма и Боленов горячо отрицали эти инсинуации.
Поклонники Боленова нередко могли найти своего кумира мирно спящим на ресторанном диване после обильных возлияний, за Дюма все же такого непотребства не замечалось. Что ж, богема есть богема. Отдадим ему должное: на асфальте в собственных нечистотах его не находили.
Как и большинство российских либеральных оппозиционеров, Боленов был специалистом во всём, даже в том, о чем услышал в первый раз. Даже разговор о треминенции резвиевых координат Самонокла в разрезе пердимоноклевого преломления аквимистанта (не вздумайте гуглить, я это только что придумал) не избежал бы длительного обсуждения с его стороны. В дискуссии главным его талантом было умение после неудобного вопроса устало покачать головой, воздеть очи к небу, как бы призывая Господа простить этих недоумков, и вопрошая Его, за что именно он, Боленов, обречён на это испытание, а потом тяжело вздохнуть и изложить свое мнение с видом отца, в сотый раз объясняющего ребенку, что не все коричневое есть шоколад.
Что ж, на фоне прочих либеральных диспутантов это было совсем неплохо. Обычно методы их сводились к уходу от темы, ответу вопросом на вопрос с уходом от темы, а в крайнем случае обвинению оппонента в фашизме. Но это была уже крайняя мера при полном отсутствии аргументов.
Он хорошо встроился в путинскую Россию, где власти долгое время на его грешки, а уж тем более политические мнения не обращали ни малейшего внимания, а если и обращали, то он этому только радовался, ибо скандалами его душа жила. Например, он был очень рад, когда депутаты Госдумы попросили проверить его на оправдание нацизма после одной лекции, в ходе которой сей ученый муж заявил, что в России приняли бы Гитлера с радостью, если бы не уничтожение при этом евреев. Говоря это, он не стал уточнять, что убивали нацисты не только евреев. Заявление, что он готов написать книгу о генерале Власова для ЖЗЛ на фоне таких слов уже померкло. 
Он старательно ругал власти путинской России, не забывал ругать СССР, а тем более Сталина, предвещал регулярно новый 37-й год и огорчался неправильным народом, не понимающим своего истинного счастья.
Здесь надо сделать маленькое отступление и рассказать одну занятную историю.
Каждый день, за редким исключением, как и многие другие  его соратники, Ефим Боленов с хрустом потягивался, шествовал к заветному шкафчику, откуда доставал бутылочку замечательного виски, принима для разгончика стаканчик и начинал готовиться к важнейшей миссии. Наступало Время Удивительных Историй.
Он сам и многие его друзья садились вечерней порой пред компьютерами и убежденными голосами несли знатнейшую пургу, не подтвержденную никакими документами, уступавшую по глупости разве что утверждению о плоскоземелье, хотя и это утверждение, как мы упомянули, имеет под собой некоторые основы.
Завороженные слушатели узнавали, что Сталин загонял в синагогу свинью, сам наблюдал за допросами и расстрелял за аборты полмиллиона женщин и гинекологов, Андерсен спас Данию от нацизма, Россия занимает три четверти Евразии, в 70-х годах не печатали Стругацких, СССР виноват в Холокосте.
Те, кто смог это перенести, попадал под удар рассказов о комсомолках, которым ужасная диктатура приказала стать любовницами иностранных моряков и летчиков, а потом погрузила на баржи и утопила, как котят и про то, как чеченцы танцевали на руинах Брестской крепости, не говоря о том, как Сталин привел Гитлера к власти и вооружил его.
Сталинская тема, вообще, была весьма популярна в этом варианте передачи «В гостях у сказки» и там нередко попадались легенды вроде «Сталин напал на Иран и Финляндию, а убегающие от немцев чекисты отрезали у женщин груди» или «До Сталина не было коллаборационизма и заградотрядов», не менее интересно было сказание о том, как Сталин испугался атомной бомбы и не принял из-за этого Парад Победы. Творческие люди рассказывали, как в глубоких подвалах Лубянки мерно крутилась гигантская мясорубка, проворачивающая в фарш когда расстрелянных, а когда и живых врагов народа, а Фрунзе выводили на расстрел злобные чекисты.
Много копий было сломано относительно того, в каком раю жила Россия до революции, как она экспортировала хлеб по всему миру, кормила Китай, как простой слесарь Хрущев жил в многокомнатной квартире, как строились ежегодно многие километры железных дорог.
Главное для слушателей было не углубляться и не интересоваться подробностями.
Еще одной любимой темой сказочников было раскулачивание. С выпученными глазами и пеной у рта лекторы, никогда не бывшие историками, рассказывали, как 10 из 20 миллионов кулаков, сосланных в Сибирь умерли, в то же время другие лекторы не менее страстно рассказывали как именно сосланные кулаки и спасли сибирское сельское хозяйство, в то время как в местах, откуда их сослали, все померли. Диссонанс этот был столь вызывающий, что тему о гигантском море кулаков пришлось осторожно затереть, потому что она противоречила не абы кому, а САМОМУ Солженицыну.
Но, раз мы упомянули этого диссидента, напомним о его заочном конфликте с Боленовым.

Отступление или Боленов против Солженицына.

Начнем немного издалека. Дело в том, что как в любой области, где требуется не знание, а вера, у российской оппозиции завелось хранилище апокрифов или спецхран. Туда попали всякие документы и факты, упоминание коих вызывает у борцов за светлое будущее России аллергию.
Там лежат стихотворения "литературных диссидентов" Вертинского и Высоцкого, посвященные Сталину, выступление Собчака об Украине и Крыме, где сторонник демократии уверяет, что Крым скорее российский, чем украинский, интервью Чубайса в самолёте, где сей приватизатор без всякого стеснения рассказал об истинных целях приватизации. Туда попали признание Рогинского, о которм мы еще поведаем, и совершенно возмутительное для либералов стихотворение ещё одного литературного диссидента Бродского "На независимость Украины". Там же оказалась и книга Солженицына "Россия в обвале". Всего здесь не перечислить.
Но вернёмся к нашему талантливому герою.
Боленов, будучи специалистом по всему, разумеется, был специалистом и по Солженицыну, что не замедлил отразить в одной из бесчисленных интернет-лекций.
Лекция пролетела на ура, принеся лектору (не Ганнибалу) соответствующие дивиденды, однако уже после нее, в комментариях один зритель задал Боленову резонный вопрос: почему лектор, перечисляя труды гениального диссидента, не упомянул "Россию в обвале"?
Боленов, прочтя вопрос, мысленно отправил начитанному мерзавцу мощный заряд негативной энергии, ибо рассказывать об этой книге не собирался никогда. С другой стороны, хорошо, что не спросили  о книге «200 лет вместе», из-за которой Солженицын поругался со многими диссидентами. Можно было бы просто удалить вопрос и забанить этого недруга Пишичитая, попутно обозвав его ольгинским кремлеботом, но для образа несокрушимого скептика и знатока это было мелко, да и прочие уже заметили эту особенность лекции. Надо было что-то отвечать.
Сослаться на забывчивость для него, прямо-таки энциклопедиста (на самом деле эрудита) по крайней мере, в литературе, значило расписаться в собственной некомпетентности, и гений новой русской словесности принял нелегкое для  себя решение - сказать все же правду и пожертвовать для этого  Солженицыным.
В ответном комментарии лёд и презрение лились через край. Боленов, только что расточавший Александру Исаевичу изысканные дифирамбы и куривший ему фимиам, разъяснял дилетантам, что произведение сие он игнорирует намеренно, так как к моменту его написания диссидентствующий старик выжил из ума и вообще завидовал тем, кто без него добился решающего успеха в борьбе с коммунизмом. В Россию же он прибыл на готовенькое, и сумел только обхамить тех, кто что-либо делал и героически боролся с  временными трудностями в России. Мнение простого народа об этих «временных трудностях» Боленова, как и прочих радеющих за народ правозащитников-либералов, привычно не интересовало.
После такого ответа российский Дюма немедленно закрыл это обсуждение, а, чуть погодя, и эту дискуссию удалил. Возможно, не захотел, чтобы его ответ приложили к нему.
Таким образом, просвещенный писатель 21-го века встал на позиции средневекового инквизитора, уверенного, что Евангелие простому люду изучать не стоит, ибо найдет он там без правильного толкования только глупости.
После этого наш властитель дум и инженер человеческих душ, подобно средневековому монаху, предался привычному для себя чревоугодию и пьянству.
Вернемся же к временам нынешним.

***
Наутро, - хотя какое утро, это был уже сырой апрельский полдень, - слегка опохмелившись, современный российский классик прибыл в редакцию, где надо было пропихнуть небольшое эссе и попробовать получить аванс. Первое было не очень трудно, учитывая авторитет визитера, а вот со вторым было хуже – роман «Потребитель» подзастрял еще на неделю, а при этих условиях просить деньги под будущие, ненаписанные и непридуманные еще романы «Проявитель» и «Закрепитель» было немыслимо. С Дюма его роднило и то, что писал он для борьбы с кредиторами, кредит же ждать не хотел. Вчерашняя лекция позволяла немного поправить дела, но загул в ресторане их снова обрушил. С учетом ситуации нужен был исключительно личный контакт.
Итак, приведя себя всеми древними и современными методами в относительно трезвый вид, писатель хорошо после обеда прибыл на такси в издательство. Излучая благодушие и бодрость, дабы сохранить славу бонвивана и жуира (а голова трещала!), он вихрем взлетел на второй этаж, где и был искомый кабинет главреда.
Ослепив секретаршу улыбкой Чеширского кота, Боленов уже мчался к заветной двери, но верная, хотя и глуповатая секретарша Маечка выскочила из-за стола, замахав руками.
- Нельзя, нельзя! Никак нельзя!
- Маечка! - Боленов воздел руки, устремляясь к двери, которую привык открывать ногой. – Ну мне-то можно!
- Никому, никому нельзя! Там человек важный. Терпите!
Боленов поплелся к дивану, откуда снова начал взывать:
- Маечка, милая я же старше тебя, я же родился, когда еще секса не было. – Маечка хихикнула. Дура и есть.
- А как же вы тогда родились? – И улыбка глупая.
- Я, Маечка, - дитя любви! Я рожден в любви и для любви.
-Ну и что? – Ага, клюнула!
-Красавица моя, просто скажи Израилю Платоновичу про меня, а я тебя своей любовью не обижу. – Улыбка его стала еще шире и уехала куда-то за уши.
Маечка опять захихикала, покраснела, но не двинулась с места – видно, ей было приятно слушать эту чушь, еще поулыбалась, да и спросила:
-А как вы мне любовью своей отдавать будете, в кредит? Я тогда с процентами возьму. Только уж не просрочьте.
Сидевший рядом с Боленовым молодой бородач хмыкнул, с лица  Боленова улыбка слетела мигом. Мало того, что эта дура задела его мужское достоинство, так еще и напомнила о кредите!
Но тут дверь открылась, и из заветного кабинета, надевая на ходу белоснежную шляпу, вышел не кто иной, как Чеслав Малосонный. Лысый негодяй в бериевском пенсне, и  отличном столь же белом, как и шляпа костюме-тройке явно сшитом на заказ. Уж его-то Боленов никак не ожидал встретить в столь приличном месте!
Если в советское время Малосонный лишь творчески помогал писать биографии и мемуары военачальникам, министрам, другим писателям, и прочим, после чего мелким шрифтом прописывался где-то в низу первой страницы, то с кончиной СССР он лихо стартанул ввысь, занявшись тем нехорошим делом, которое скромно называется «посмертные мемуары». Он собрал бригаду, которая занималась сочинением и добавлением всяких «ранее неизвестных, тайных, скрытых, но недавно обнаруженных» стихов, писем, цитат, дневников и наводнил ими множество отлично известных мемуаров, сделав самых просоветских деятелей скрытыми антисоветчиками. Добавлял он и всякие эротические и откровенно порнографические моменты. Платил Чеслав подручным щедро, но и получал хорошо, при том, что работа его была минимальной. И на каждой новой книге теперь красовалось только его имя! За эту вот склонность к халяве и легкие заработки Боленов его откровенно презирал.
Малосонный же, увидав Боленова несказанно обрадовался.
-Фима! Здравствуй, дружок! Ты-то мне и нужен. – Но Боленов уже вставал и бежал мимо него к кабинету.
-А, торопишься, Фима, ну я тебя подожду.
Никогда с этим халтурщиком Ефим не был на «ты», это собачье «дружок» было совсем ни к чему и  настроение его упало еще сильнее, а уж куда оно провалилось, когда главред схохмил, что «Потребитель» просрочен настолько, что пора обращаться в Общество защиты прав потребителей, и словами не описать. С тяжелым сердцем он покинул сию юдоль, но на выходе на него тут же напал Малосонный. Он перегородил русскому Дюма дорогу и Боленов, сжав губы, решил быть с ним тоже на «ты».
-Ну, чего надо!
-Фима, - Малосонный показал глазами на Маечку, - здесь не место, пойдем в кафе, там у меня столик. Поговорим о деле, не обижу.
Как ни ненавидел Боленов этого ремесленника, однако в воздухе ощутимо запахло деньгами. В создавшейся ситуации делать было нечего.
-Ладно, пошли.
Вместе они спустились по лестнице к выходу, Боленов со все растущим раздражением слушал болтовню Малосонного, но вот они вышли, наконец, на улицу, где второго Дюма ждал новый удар – великолепный «Ягуар», в который литературный халтурщик пригласил его прокатиться. Вскоре они были у ресторана, в котором Боленов еще не бывал.
Швейцар с поклоном принял у Малосонного шляпу, пальто и кашне, метрдотель провел их в полутемном зале к столику, лавируя, как ведомый опытным лоцманом корабль между рифами, и зажег на столе лампу.
Взяв в руки меню, Ефим убедился, что оказался в довольно дорогом заведении. Не настолько дорогом, чтобы совсем не мог его себе позволить, но все же весьма престижном. Это испортило его настроение еще сильнее.  За спиной зазвучала музыка, писатель обратил глаза на сцену и сразу ощутил физически, что такое кринж и испанский стыд.
К микрофону вышел жирный мужик в обтягивающем голубом платье, явно побывавший в хорошем барбер-шопе, и писклявым голоском запел о том, что есть на свете цветок алый, алый… Боленов от всей души понадеялся, что в этом притоне толерантности его никто не заметит среди полумрака, и на всякий случай осторожно огляделся.
Певец (или певица) посылал воздушные поцелуи, изящно кружился, ходил лунной походкой… Наконец, принесли заказ. После кофе, а потом и закуски, в результате которых грусть и раздражение Боленова немного улеглись, перешли к делам.
-Фима, - торжественно начал Малосонный, сцепив перед собой руки  и положив на них голову, - милый, - Боленов вздрогнул от такого обращения в столь сомнительном месте, - ведь ты поэт!
Боленов с некоторым промедлением согласился.
-Так вот, Фима, у меня случилась маленькая неприятность – уехал один товарищ, а нужны стихи в стиле Долматовского. Лагеря, Сталин, воронки… Ну ты понимаешь.
Боленов все отлично понял, понимающе кивнул головой и ответил:
-Сто  тысяч.
Малосонный поперхнулся и с трудом откашлялся:
-Ну, Фима, имей же совесть! – Но Боленов слишком хорошо все понял.
-Сто двадцать. Тебя же время, наверно, поджимает, ты же неспроста к редактору ходил?
Малосонный недовольно поморщился, повел головой, будто белый галстук с золотой булавкой и черным янтарем стал ему тесноват, и Боленов с радостным томленьем в сердце понял, что угадал!
-Ну, Фима, ты и рвач! – В голосе Чеслава ощущалось восхищение, - Хорошо, сто.
-Авансом. Пиво заказывай.
Контракт был заключен. Позади послышалась весьма знакомая песня на английском языке и Боленов оглянулся. Извращенец на сцене уже переоделся в белое платье и парик-блонд и теперь, похоже, изображал Мэрилин Монро. Его черная бородка, однако, никуда не делась.
-О! – Воскликнул Чеслав, - Тебе тоже нравится? Давай познакомлю! Сейчас в конце ему еще юбочку так поддует, бельишко будет видно…
Боленов залпом допил пиво и покинул ресторан по-английски.
***
Итак, проблема Боленова была не столько решена, сколько отодвинута, ибо теперь надо было сочинить пару стихотворений по три четверостишия на заданную тему. «Потребитель» тоже никуда не делся и требовал своего завершения.
Дома Боленов безотлагательно принялся за дело.
Со стихами сперва пошло более-менее хорошо, быстро набрались рифмы: «мучители», «воители», «ревнители», «хулители», «гонители», «строители» и тому подобное, но рифмы эти надо было, как губку водой, наполнить другими словами, а вот с этим вышла закавыка. Куртуазный маньерист решил для разгона немного расслабить и расширить сознание, для чего налил себе одну рюмку коньяка, затем вторую… Дело пошло куда веселее. Именно в момент, когда Боленов переписывал третий вариант и позвонил ему Надежда России и всего цивилизованного мира Александр Голяев, дабы вызвать на очень важное совещание.
***
Вдалеке от Боленова на далекой и близкой Украине над похожей проблемой бился беглый журналист Богданко. Его успехи были куда более значимы. Поначалу он писал для «Новой газеты» эссе о новых вооружениях, преодолеть которые старое российское оружие было не в силах; потихоньку его охватил раж, муза в вышиванке кружила вокруг его чела, наигрывая на кобзе  «Ніч яка місячна», «Ты ж мэнэ; пидману;ла»  и прочие мелодии, а на бумагу ложился яростный стих древнегреческих трагедий:

О, «Байрактар»! Поднебесный вершитель смертельный!
Глаз твой всевидящ, удар твой ужасен и точен.
Ночью и днем ты паришь, ни дожди, ни туманы
Не отвратят твою месть, о, несущий свободу!

О, «Джевелин»! Ты как птица, клюющая в темя.
Боле не будет спасенья врагам от удара.
Клюв твой жесток, справедлив и безжалостен разом
Молния ты над землей! Ты взмываешь, чтоб клюнуть!

Так он и писал сей панегирик, иногда прерываясь, чтобы прочитать его вслух и внести правки.
По завершении опус этот был переслан в редакцию «Новой газеты», где был прочитан Муслиновым сперва с монитора, потом вслух всей редакции, а далее немедленно отправлен в печать, где безжалостно выбил со страниц газеты заметку Автихранского о туалетах типа «сортир», как признаках сталинской эпохи и необходимости скорейшего преодоления этого тяжелого наследия.

Ирландский герой.

Как мы, да и не только мы писали ранее, Скарлетт  О'Хара не была красавицей. Однако, несмотря на это было бы трудно представить любое из ее воплощений в паре с российским (?) либералом Атоном О'Рейли. Этот долговязый, нескладный короткостриженный субъект с невнятной, путаной речью был завсегдатаем российских политических ток-шоу. Он был старателен, но русский язык, похоже, был ему ещё более неродной, чем Аделю.
Как и все приглашаемые на подобные передачи оппозиционеры, лучше всего он демонстрировал полнейшую деградацию противников власти. Это было зримо настолько, что участников таких шоу всерьез подозревали в сотрудничестве с президентом. Впрочем, поиск шпионов и врагов - одна из любимых игр в либеральной среде.
Если апогей деградации того же Аделя, обязанного Литве орденом, настал разом в передаче про расположенный в Литве печально известный лагерь Саласпилс, где сей малоизвестный режиссер отстаивал точку зрения, что это место не было концлагерем и, значит, ничего особо страшного там не происходило, то куда менее значимое, хотя и примечательное происшествие с О'Рейли накапливалось постепенно, исподволь.
Как хорошо известно, никто из либералов не признает своей ответственности за что либо негативное. Коллективной ответственности тем более. О'Рейли не был исключением. Его любимой фразой при вопросе о проделках единомышленников, можно даже сказать фразой коронной, это не будет преувеличением, были известные слова Каина: "Разве сторож я?..", после чего произносилась фамилия того, о ком был вопрос.
Фраза эта евангельская нравилась ему безоглядно, ибо показывала, что он не чужд религии. Но, как известно, за нами всегда кто-то наблюдает. Так было и в этом случае.
Ведущий во время эфира задал привычный вопрос о соратнике О'Рейли, но, выслушав привычный евангельский ответ, им не успокоился, а обратился к О'Рейли с вопросом:
- Антон, я вижу, что вы постоянно произносите эту фразу. Вы же знаете, по какому поводу она была произнесена. Вы что, убили кого-то из своих соратников?
На лице либерала отразилось тяжелое раздумье, будто он и впрямь вспоминал, не пал ли кто из его родственников или друзей от его же руки, но все же ответил "Нет"
С этим радостным известием программа продолжилась. Больше этих слов О'Рейли не произносил.
***
Этого героя мы упомянули для того, чтобы показать, какие нестандартные люди состояли в оппозиции в те занятные времена, хотя мы не забудем про него и не бросим на произвол судьбы. Перейдем же к следующим героям и начнем очень издалека.

Сон Аси Ванильной.

Часы мерно пробили два часа. За окном стояла темная ночь.
Она отложила книгу о вкусной и нездоровой пище, встала с пуфика, мягкого, как спина юного единорога в весенний день под южным ветром, надела пышное свадебное платье, лабутены на высоком каблуке и двинулась выносить мусор.
Зловеще, как в старинном замке, полном привидений, скрипнула дверь подъезда, и с тяжелым ударом, отрубив тепло и свет дома, захлопнулась за спиной. Ночь была непроглядна и мрачна, как только может быть мрачна ночь именно в России, будто Луну и звезды уже украл Путин.
Ася сделала несколько шагов, прижимая мешок с мусором к себе, но в этот миг вспыхнули, ослепив ее, фары, взвыли оглушительно сирены, вокруг замигало синим, и над двором разнеслось громкое мегафонное:
-Ванильная! Стоять на месте!
Она застыла, как статуя, в лучах света, а к ней уже мчались со всех сторон омоновцы, руки их схватили ее, бежали по ней, скользили, крутили ее тело, а потом наручники захлестнули ее лодыжки, запястья, ноги притянули к рукам, сцепили между собой и такую скрюченную, навроде личинки насекомого, швырнули в нутро машины, пахнущее бензином и мужиками. Так она и каталась по полу из угла в угол, пока они куда-то ехали, ее подкидывало на кочках и било по полу, а потом сильные руки выхватили ее из машины и потащили по коридору, по лестницам, через двери, наконец, ввергли в темный кабинет с двумя следователями, двумя столами и двумя лампами. На лице одного следователя была добрая маска, на лице другого злая. У злого следователя на столе лежала дубинка и стояла бутылка.
Злой следователь глянул на нее прорезями маски и произнес:
-Ну что, Ванильная? Попалась! Тетя Ася приехала.
Добрый подошел к ней, снял наручники и сказал ласково:
-Присаживайтесь, пожалуйста, Ася.
Она осторожно присела на краешек стула.
-Ну что, - сказал злой,  - сейчас ты у нас будешь гимн петь!
-Я… я слов не помню. – Пропищала Ася
-Ты у меня вспомнишь! – Злой схватил дубинку и шарахнул ей по столу так, что Ася подскочила на стуле. – Ты у меня все вспомнишь, ты щас дубинку эту глотать будешь!
-Нет! – пропищала Ася, - Не надо!
-Да, коллега, не надо, - включился добрый следователь, - не будем этого делать. И не будем ей позволять глотать лампочку, а то она не сможет ее потом вынуть.
-Не смогу… - Задумчиво проговорила Ася. – Почему не смогу?
Внутри ее поднялось чувство интереса к нерешенной проблеме, хотя ей почему-то и казалось, что делать этого не стоит.
-И палец в бутылку мы ей засунуть не позволим. – Добавил добрый следователь
-Как это не позволите? – глаза Аси расширились, ей уже томительно хотелось и того и этого. Ася упорно боролась с чувством, что не надо этого делать, но было поздно –  с криком «Я вам не тварь дрожащая, я право имею!» она стремительно подбежала к столу злого следователя, вывернула горячую лампочку из его лампы, засунула ее в рот и сунула палец в горлышко бутылки на его столе.
***
Проснулась она от собственного сдавленного крика. Некоторое время она валялась, тяжело дыша, в постели, вспоминая, как врач, вынимавший ей на выпускном палец из бутылки, а на институтской вечеринке лампочку изо рта, вздохнул и резюмировал: «Здоровая девка, рожать пора, а все не то и не туда суешь, как ребенок». Однако сам по себе сон был неплохой и мог пригодиться для статьи. Надо было его запомнить.
Итак, Ася писала статьи для оппозиционной прессы. Одно время она попробовала встать на литературную стезю, но быстро оставила это безнадежное поприще ввиду слабой финансовой отдачи и громадной конкуренции после чего обратилась к области куда более доходной – применила свою фантазию к статьям, разоблачающим ситуацию в России.
Здесь ее скрытый талант развернулся вовсю, и репортажи потекли рекой. Обратной рекой потекли хотя и не гигантские, но достаточные для терпимой жизни в глубинке России гонорары. Постепенно ее стали даже номинировать на премии, но все же только номинировать. Были более крутые люди, оттиравшие молодую дебютантку.
А она все черпала сюжеты как из фантазий, так и  из своих цветных снов. И казался недалеким тот день, когда она станет, наконец,  лауреаткой.
К этой героине мы вернемся лишь к концу книги.

Мемориальная морока.

Среди нас есть много людей странных, удивительных, иногда забавных. Среда либералов и демократов, разбавленная разномастными диссидентами, даёт  много превосходных типов для наблюдения различных аномалий.
Но в этой главе мы поговорим о людях особой породы, тех индивидуумах, жизнь которых невозможна без одного единственного человека. Имя ему СТАЛИН! С этим именем они ложатся и встают, его произносят непрестанно их уста даже во сне, и тревогой трепещут сердца их при мысли, что имя это будет когда-либо забыто.
Если вы уже представили себе коммунистических фанатиков или древних  старичков несущих портреты Вождя Всех Времен и Народов на демонстрациях, спешу вас огорчить. Люди эти еще вполне молоды, находятся в здравом уме и нередко неплохо образованы.
Чувства их к великому вождю объясняются просто: их кормит, поит и одевает (а также катает по миру, приобретает машины и жилье и т.д. и т.п.) не любовь, а ненависть к великому генералиссимусу. Ненависть не слепая и всепоглощающая, какой она, может быть, была когда-то давно, а расчетливая, экономически обоснованная. Как ещё зарабатывать этим давно отвыкшим от какого-либо производительного труда людям, если не выпрашивая и не подхватывая брошенные щедрой рукой Запада гроши!
В любой стране найдется не один человек, который, даже не зная толком, когда жил Сталин, с радостью поучаствует в конференции с бутербродами и кофе, а то и коньяком и шведским столом, где зачитает свой надерганый из Интернета доклад под аплодисменты таких же единомышленников или расскажет страшную семейную байку. Все участники этого действа получат свое, а глава местной правозащитной организации отчитается об очередном этапе борьбы с ресталинизацией.
В России на передовом крае этой борьбы стояла организация "Мемориал", руководимая беззаветным борцом против, но не за Арсением Рогинским.
Эта славная когорта единомышленников поставила себе целью разоблачить исключительно коммунистический террор, и не было никакого смысла беспокоить этих мудрых людей, если ваших предков разорвали конями белые, расстреляли финны или забили насмерть поляки. Их ответ в этом случае был прост: "Сами виноваты".
Желание показать зверства сталинизма было так в них велико, что в списки репрессированных надолго попали даже дети, не родившиеся на момент вынесения приговора. На попытки урезонить их мемориальцы гордо ответствовали, что и эти дети тоже пострадали.
Однако задолго до тех времён, когда на "Эхе Москвы" стали рассказывать антисемитские анекдоты настолько пошлые, что их, пожалуй, постеснялся бы и Гитлер, с предводителем "Мемориала" произошла большая  неприятность. Перейдем же к этой истории.

Случай в архиве или «Бойся желаний своих…».

Итак, в 1994 г. сбылась без преувеличения заветная мечта Арсения Рогинского - он получил доступ к архивам ЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ и ГУЛАГа, и если всемирно известный диссидент Буковский, получив пропуск в архивы КГБ, немедленно ринулся искать компромат на всемирно известного диссидента Синявского, а не найдя оного, состряпал фальшивку из разных цитат, то Рогинский занялся научной работой.
Подведя со временем некоторые итоги, он был вынужден признать, что, несмотря на гигантский объем прочитанной им литературы о Сталине и репрессиях, реально он не знал ничего, и мудрый генералиссимус нанес ему совершенно неожиданный удар. Ударом этим оказалась фантастическая, но абсолютно подтвержденная документами нехватка осужденных по пресловутой 58-й статье. В самом деле, что может быть досаднее, если верить десятки лет во   многие миллионы расстрелянных и обнаружить, что и на один миллион не то, что за год, за почти сорок лет не набрать! Не менее обидно оказалось и то, что многие, севшие по этой самой 58-й статье, были откровенными убийцами и душегубами.
Если с последней неприятностью ещё можно было сладить при помощи душещипательных речей о том, что лучше оправдать сто виновных, чем осудить одного невиновного,  то первая новость была более чем грозной, так как менее чем на десять миллионов коллеги Рогинского были не согласны. Выходило, что общественность к этим потрясениям сразу после потрясений начала 90-х, когда количество репрессированных Сталиным росло просто в геометрической прогрессии, будет никак не готова. При этом было вполне очевидно, куда пошлет общественность разоблачителей Сталина, если сразу после рассказов о десятках и сотнях миллионов извиниться и сказать, что у нас тут недостача вышла.
Рогинский, как диссидент со стажем, отлично понимал, что окружают его не столько единомышленники, сколько завистники, только и мечтающие о его смещении, и ТАКОЙ повод не упустят. Как Ягода, Ежов, Бухарин, Каменев, Троцкий, Якир он в одночасье будет назван врагом, и отмыться уже не сможет. Никакой пощады от антисталистов ждать нельзя! Конечно, времена сейчас были вегетарианские, но и у вегетарианцев есть рога, копыта и зубы, чтобы отстоять или захватить столь сытную зону питания.
А ведь у него семья... дети... Не отрекутся ли они от него? Где ему работать? Вернуться в Публичку, чтобы работать на гроши, развлекаясь дареной бутылкой советского шампанского на Новый год? Но он уже привык к куда более дорогим винам. Да и кто поверит ему? Тягаться с самими Конквестом, Солониным, тем же Солженицыным?! Нет!
Подбив эти итоги, Рогинский принял простое, как колумбово яйцо, решение: конечно, жить не по лжи хорошо, но хорошо жить еще лучше, а значит, надо засунуть свою совесть, гордость и эту самую правду в одно место, помалкивать и продолжать стричь купоны с беззаветной борьбы против Сталина, благо, это хорошо оплачивалось, и семью на такие деньги он содержать мог вполне прилично. Солженицыну, уже катавшемуся по стране и ужасавшемуся от результатов деятельности своих обожателей, он не сказал ничего, ибо старику и без таких новостей вполне хватало стрессов.
Так бы всё это и лежало вечно под спудом тайны, кабы на Днепропетровской конференции 2012 г. Рогинского не понесло на откровения, и от откровений тех не ахнули бы сперва участники сего сборища, после те антисталисты, которые еще были хоть как-то честны, а затем и сталинисты, настолько просто этот милый старичок рассказал, как следовал завету "Жить не по лжи". Сей известный правозащитник назвал это похабство "молчанием историка", а действия свои объяснил нежеланием обижать великих борцов против сталинизма и неготовностью общества к таким потрясениям. Скромность эта ничуть не мешала ему быть в первых рядах требователей немедленно открыть архивы.
Некоторое время откровения эти были на сайте "Мемориала", но потом кто-то решил, что это уж слишком и такой явный компромат все же убрали.
Строго говоря, "Мемориал" был конторой, будто бы набранной из рождённых в понедельник. Его постоянно преследовали дурацкие происшествия и различные скандалы. Не упоминая о трёх педофилах в его составе (Буковского я не считаю), ибо смешного тут ничего нет, кратко пробежимся лишь по некоторым.
Первым делом упомянем раскопки в Иркутске, при которых на местах предполагаемых массовых захоронений расстрелянных после всей помпы не было найдено НИ ОДНОГО ТЕЛА!
Заглянем в Медвежьегорск, где при копании ямы были найдены кости. Вообще, найти кости в России не проблема; в стране масса заброшенных сел и деревень с кладбищами, а множество войн, прокатившихся по России и ее окрестностям, щедро пополнили  сей печальный  урожай.
Вернемся же к вышеупомянутым костям. Местная активистка заверяла, что сама видела на костях следы от пуль, однако экспертиза показала, что в яме есть и кости лошадей. Когда экспертиза "неправильно" определила время, смерти, настырная активистка потребовала новой экспертизы. Ей пошли навстречу и раздвинули временные рамки так, чтобы попасть в сталинский период, но дыры от пуль сделать не смогли, чем крайне возмутили женщину, прекрасно знающую, что в каждом здании НКВД была расстрельная комната, одна стена которой разбита пулями. И не надо в приличном демократическом обществе говорить слово из трёх букв "ТИР"!
Из Медвежьегорска двинемся в пресловутый Сандармох, где возмущенные борцы против умершего более семидесяти лет назад тирана силой не допускали оппонентов из РВИО проверить версию о захоронении в этих краях советских военнопленных. Их можно понять – мало  того, что отбирают такую кормовую базу, так ещё и ссорят с так настрадавшимися от коммунистов финнами!
Не стоит забывать, что "Мемориал" - организация международная. И, памятуя об этом, направимся на (не морщитесь, диванные лингвисты!) Украину, с "Мемориалом" которой случилась история, достойная пера Гоголя или Салтыкова-Щедрина.
Вскоре после приснопамятного выступления  Рогинского на Украине, в центральных газетах этой страны, где на памяти и сказках о голоде делают большие деньги, местный «Мемориал» сообщил о вскрытии могилы с большим количеством скелетов жертв сталинских репрессий. Речь шла более чем о четырехстах трупах, среди которых были женщины и дети. Могила эта была недалеко от малоизвестной деревеньки Пшеничники.
Незаметное место, о котором в Википедии не упомянуто ничего, кроме местоположения  и количества жителей, сразу стало Меккой, для борцов со Сталиным и пострадавших от него, коих в украинских просторах с каждым годом становилось все больше. С радостью демонстрировались черепа и ржавые крючочки с гвоздиками, которыми безжалостные палачи мучали каждого, кто попал им в руки. Шел разговор и о памятнике невинным страдальцам (Почему бы нет? В Сандармохе реально не нашли и двух десятков человек, зато памятников понаставили под десять штук). В воздухе явственно витал запах больших денег. Речи велись о приезде не только украинского, но и американского и прочих президентов, не говоря о менее громких персонах. В общем, атмосфера в Пшеничниках напоминала клуб «У четырех коней» во время лекции Остапа.
Однако в этот многоголосый хор соратников вскоре вплелись нотки некоторого сомнения. Кое-кто на пресс-конференциях задавал вопросы типа: а почему это у жертв нет пулевых ранений?
Это гнусное покушение на светлую память жертв нашло немедленный отпор в лице правозащитников, заявивших, что, зная сталинских палачей, нетрудно понять – казнили несчастных на электрическом стуле, специально купленном в Америке! Тем более, что известна организация Амторг, закупавшая в 30-х в Америке военные товары вплоть до танков. Так почему бы и стульчик такой по личному сталинскому указанию не купить?
«То есть, как в Америке?» - уточнил вопрошавший без всякой задней мысли. И немедленно получил ответ: «Ну, вы как всегда! Скажите еще «там негров линчуют»! Детей-то, по-вашему, кто на стул этот сажал?»
Интересующийся начал было рассказывать, как в Америке пришлось подложить Библию, чтобы казнить мальчика и именно негра. Тогда борцы за свободу быстро втолковали болтливому всезнайке, что не стоит смущать нужных гостей старыми байками, и про слезу ребенка пусть заткнется, здесь дела поважнее.
Однако семечко сомнения он посеять сумел. Местные депутаты, пообщавшись с коллегами из Рады, решили прибегнуть к помощи науки, дабы железными аргументами пригвоздить оппонентов к позорному столбу. Были взяты пробы от разных скелетов и орудий пыток, и все это уехало на экспертизу в Киев. Ответ задержался.
Когда ответ был получен, он прибыл не один, с  ним примчался весьма обозлённый профессор археологии с группой. Профессор этот был большим, если не главнейшим специалистом по так называемым трипольцам – полумифической древней народности, жившей в Европе вообще и на Украине в частности. Железки в  их могилах были отнюдь не орудиями пыток, а остатками рыболовных и охотничьих снастей, а также украшений.
Обругав последними словами правозащитников, раскопавших древнее захоронение и перемешавших скелеты, которым было более пяти веков, он при помощи полиции отобрал у них все, что осталось, чтобы как-то это сохранить, что встретило живейшее неодобрение у борцов со Сталиным, тут же познавших ощущения собаки, проглотившей мясо на веревке, когда верёвку ту потянули.
 Все мечты о массовом туризме, автобусах, вертолетах, дирижаблях, гостиницах, поклонениях, церквях, часовнях, памятниках, ежегодных и ежемесячных слётах, фестивалях таяли, как дымок «Герцеговины флор»! Все мысли и надежды этих беззаветных людей, уже въяве чуявших сладкий запах денег и слышавших в мыслях волшебный треск банкоматов, их молитвы о подношениях, откатах, подарочках были подло втоптаны в грязь. С виновником этого решили поговорить. Во что бы то ни  стало требовалось, чтобы скелеты оказались жертвами советской диктатуры.
Профессору напомнили о важности политического момента, но он вновь остался непреклонен. Тогда ему предложили другой вариант и напомнили о «Молчании историка», столь искусно использованном Рогинским, на что профессор заявил, что пусть пустобрехи вроде Рогинского и впрямь заткнутся, тем более что Рогинский вообще никакой не историк.
Депутаты  из Рады намекнули, что профессор – лицо наемное, а значит увольняемое, на что получили отповедь, из которой узнали, что профессор с таким подлогом точно не ценится нигде, а его приглашают и в Польшу и в Венгрию, благо трипольцы  много где жили.
Тогда поборники демократической Украины стали подводить профессора к мысли, что с домов случайно падают кирпичи, машины ездят неаккуратно, хулиганье на улицах…
Профессор сообразил, что подобное нужно лечить подобным и выбрал звонок другу. Позвонил он адептам копания Черного моря, которые обожали его лекции о древнем загадочном европейском народе. Те быстро собрались, остановили на львовской улице автобус, выгнали пассажиров, и вскоре присоединились к дискуссии. Вечер окончательно перестал быть томным.
Предъявив взаимные претензии, стороны приступили к переговорам. Демократия была в этом воистину равном споре высочайшей, чины и звания были отброшены, как и депутатская неприкосновенность. Если били, так били. Стреляли, так стреляли.
Так как вопрос был  принципиально важен, то разговор равных велся на равно нелюбимом для обеих сторон, но единственно понятном русском языке.
Ближе к утру стороны пришли к консенсусу. Решение удовлетворило все стороны. Оно было продуктом трудного согласия, и с ним согласился даже профессор. Приведем его здесь, дабы продемонстрировать наше уважение к простым труженикам и энтузиастам, столь много сделавшим для увековечения памяти жертв сталинских репрессий.
«В ПШЕНИЧНИКАХ ПОХОРОНЕНЫ ЖЕРТВЫ СТАЛИНСКИХ РЕПРЕССИЙ. ОШИБКА ПРИ ЭКСПЕРТИЗЕ ВЫЗВАНА НАМЕРЕННОЙ ПОДМЕНОЙ ПРОБ»
Косвенным результатом этих событий, следы которых ныне  тщательно зачищены в интернете, стал почти полный отказ «Мемориала» от раскопок. Теперь они просто стали указывать места предполагаемых массовых захоронений, документально подводить их под памятники и запрещать через это любые раскопки. Если раньше нам предлагали верить в десятки тысяч убитых на основании останков пары сотен, то теперь не оставили и этого.
Долго ли, коротко ли, но, в конце концов, Мемориал стал вечным оппонентом РВИО, практически полностью отрицавшим почти все утверждения этой не самой прокоммунистической организации. Некоторое время они сосуществовали в этом конфликте, время от времени дергая Президента по всяким мелочам и утверждая себя как единственно верного источника исторического знания. Где-то на задворках этой борьбы маячил «Бессмертный барак» (чуть не написал «бардак»), управляемый странноватым Юрием Черемисом, заявлявшим в прямом эфире, что Павлик Морозов убил своего отца. Адель утверждал, что у Черемиса своя, альтернативная история, и спорить с ним бесполезно.
Единственное, что мог сделать Путин для них, это не вмешиваться в их свару, пока она не выходила за рамки закона, но они не хотели покоя и постоянно требовали и требовали. То десталинизации, то ресталинизации, то покаяния, то наказания, то признания, то запрещения, то разрешения.
«Мемориал» преуспевал на поприще недовольства происходящим, несмотря на то, что постоянно получал деньги на борьбу с памятью Сталина и считал, что это навсегда. Это оказалось лишь иллюзией.
Первый звоночек прозвучал, разумеется, когда появилось постановление об иноагентах. Как и прочие люди, не привыкшие отчитываться о своих источниках доходов, мемориальцы немедленно возмутились и привычно провели аналогии с 1937 г. и сталинскими репрессиями. Все ссылки на зарубежный опыт ими отвергались, так как наши либеральные правозащитники, как известно, не интересуются правами человека в странах, платящих им зарплату. Когда же грянули события на Украине «Мемориал» показал себя так, что быстро попал под запрет.
Мы же упомянем некоторых занятных друзей этой организации.
Среди больших почитателей «Мемориала были и такие, как модно говорить, неоднозначные люди, как упоминавшийся ранее Карл Слегинидзе и Якуб Горбун. Первый вроде был каким-то историком, но историком – мастером умолчаний.
Да, иногда помолчать неплохо. Слушать, завывания «историка» Радзинского бывает просто утомительно, но Слегинидзе обходился с историей как вивисектор. Он брал историю и выкидывал из нее все ему неподходящее, после чего выдавал выжимку потребителю. Так как в 90-е он просочился по знакомству в СМИ и хорошо там обосновался, то и после его положение позволяло ему достаточно уверенно выдавать свой исторический продукт и на телевидении и на радио.
Пробовал он себя и в роли  ведущего, для чего была создана передача «Суд времени», но вызвала она в первую очередь массу раздоров, а также показала, что позиция самого Слегинидзе, мягко говоря, расходится с мнением народа России. Он по привычке пытался обрывать неугодных оппонентов, но каждый раз зрители неумолимо отвергали точку зрения либералов, а разок программу поймали на подтасовке голосования, и разбираться пришлось аж самой Матвиенко.
Горбун же человек крайне странный: хотя его точка зрения (при его косоглазии) вызвала у многих людей сперва удивление, так как он признавал, что понимает факт мизерности процента разделяющих его убеждения, но при этом продолжал утверждать, что живет в диктатуре, запрещающей ему говорить, причем делал это обычно в прямом эфире.
В молодости Якуб Горбун требовал права на выезд в Израиль и ходил с плакатом, на котором было написано это требование, но получив это право, никуда не поехал, отлично поняв, что с такими проходимцами, как Гайдар, Белых, Немцов и Чубайс, куда веселее и богаче жить в России, в то время как в Израиле его ждет разве что служба в армии, от которой он отлично откосил в СССР за счет косоглазия. Именно в России он и разбогател, получив доход практически на каждом падении российского рынка.
На передачах Горбун любил потрясти зрителей какой-нибудь банальностью, вроде того, что Земля круглая. Такое происходит с либералами нередко, обычно от того, что они находятся в вышеупомянутом положении эрудитов – знают помаленьку от всего, но реально ничего толком. В данном случае Горбун не совсем прав, так как есть понятие Геоида, куда более соответствующее форме Земли, чем шар.
Говорил он много и так разнообразно и ненаказуемо, что, в конце концов, его на выставке в Манеже сравнили с Геббельсом за высказывания о СССР во время Великой Отечественной. Якуб Львович смертельно обиделся и написал в РВИО, устроившее эту выставку, гневное письмо, в котором сравнением с Геббельсом оскорбился и приравнял себя к неким «лучшим людям». Что ж, скромность никогда не была его врожденной чертой, но следует согласиться, на Геббельса он не тянет. С учетом его работы на украинском канале 112, к нему подойдет другой персонаж, а именно Блюменталь-Тамарин – актер, добровольно сотрудничавший с немцами. Этот изменник выступал по радио, пародировал Левитана и вообще добровольно пахал на всю катушку, пока его не настигло после войны возмездие…
Как ни странно, этот персонаж, за дела его приговоренный советским судом к 58-й статье, был реабилитирован на волне эйфории антисталинизма 90-х. Лишь в последнее время до людей, наконец, дошло, что настолько явное сотрудничество с врагом не может быть оправдано ничем и реабилитацию «невинно пострадавшего актера» решили пересмотреть.
Как ни странно, но еврею Горбуну как и еврею Аделю были милее Вермахт, СС или Гестапо, чем РККА, СМЕРШ или НКВД. С учетом Холокоста это выглядит весьма удивительно, однако в таком стремлении они среди либералов, просвещенных западными книгами и радиостанциями были отнюдь не одиноки.

Сон Горбуна.

Якуб Горбун лежал близ дороги в кустах. Было солнечное утро, косые лучи пролегли меж деревьями и птички щебетали вокруг, но Якуб не отрывал лица от все еще росистой травы, пока не заслышал приятного рокота мотоциклов.
Этот приятный звук заставил его приподнять голову и вместе с тем насторожиться, ведь он не знал, кто ехал на этих мотоциклах. Приподняв голову, он попробовал разглядеть что-нибудь в кустах, однако косоглазие не очень помогало ему в этом деле: видно было только, что мотоцикла два и что они подъезжают все ближе. На всякий случай Горбун снова поглубже нырнул в кусты.
Но вот железные кони подъехали к кустам, под густой сенью которых прятался Якуб, всадники стальных коней заглушили моторы и направились именно к кустам. Теперь, когда утихли моторы, было отлично слышно, что говорили они по-немецки! Форма на них была тоже немецкая! Да, да! Прекрасная немецкая форма, которой Горбун так восхищался с детства, которую всегда считал много красивее советской! Не было границ радости Горбуна, он онемел от счастья и на время обездвижел. Когда же, расстегнув прекрасно скроенные серые штаны, мотоциклисты, переговариваясь и похохатывая, начали, как во всех новых фильмах про войну, раскрывающих истинную правду, которую многие годы прятали от нас коммунисты, обильно справлять нужду на кусты и невидимого за ними Якуба, счастливо ловил он эти капли лицом, руками, губами, как манну небесную, как росу божию!
Но все на свете кончается, кончилась и эта благодать. Мотоциклисты застегнули штаны и собрались вернуться к своим мотоциклам, дабы продолжить путь. Горбун вышел из транса и кинулся к ним, ломая на ходу кусты и крича:
-Нихт шиссен, нихт шиссен! Майн либен дойчен зольдатен, мин херц! Их бин либе Дойчланд! Их бин руссише демократен.
Мотоциклисты схватились за свои изящные автоматы из добротной немецкой стали, но Горбун, упав на колени, пополз к своим благодетелям, откладывая поклоны на сем пути, и на ломаном немецком принялся убеждать их, что всегда восхищался подвигами солдат Вермахта, вытащил из-за пазухи мятую тетрадь со списком коммунистов, врагов рейха и начал совать сей труд им в руки.
Солдаты, однако, смотрели на него с непониманием. Потом один сказал другому почему-то по-русски (но во сне все бывает).
-Генрих, чего он хочет?
-Не знаю, - ответил другой тоже по-русски, - может, жить?
-Еврей какой-то. Косоглазый еще. Зубы золотые есть?
-Вроде нет. Да ладно, сейчас посмотрим.
С этими словами он расстегнул кобуру, достал пистолет (Горбун только успел восхититься обводам пистолета «Вальтер», таким изящным, по сравнению с грубым рубленым ТТ) и выстрелил Горбуну прямо в лоб.
***
Горбун подскочил в постели, тяжело дыша. Да, он был жив. Постель, однако, была мокра…

Эмиссар
день первый.

Апрельское утро было тревожно. Голяев ходил по квартире взад и вперёд, отклоняясь и кружа, как сложная функция, и траектория этого человека-функции была сложна и заполняла собой всю комнату.
Сегодня к этому человеку-функции должен был явиться его Человек-Судьба, именно так, с больших букв "Ч" и «С», человек, во власти которого было круто изменить его функцию, возвести ее в невиданную степень, помножить на факториал, но он же мог и взять из этой функции не только интеграл, но и корень. Мог и умножить на ноль.
Имя человека было просто до примитивности, звали его Джон Смит. Да,  совсем неприметное имя для столь грозного человека, но за ним стояли куда более серьезные слова. Слова эти были Конгресс и ЦРУ, и для Александра Голяева оба эти слова сливались в одно чрезвычайно важное слово, и слово это было "ДЕНЬГИ". Такого ценного гостя надо было уважить.
Голяев с радостью представил бы его дочери не без дальнего прицела, но дочь бывшего кандидата в президенты РФ, без устали клеймившего детей чиновников за житие и обучение за границей, находилась как раз там, откуда приехал этот важный эмиссар. Такая вот диалектика.
Вообще этот лидер был хорошим отцом и детей своих берег. Направляя сотни малолетних глупышей на протесты во имя себя, убеждая их, что это круто и ничего им, несовершеннолетним, не будет, своих детей мудрый Александр на эти сборища не пускал. Для себя самого этот молодежный лидер устраивал анонимные звонки в милицию, а после в полицию, в результате коих его перед демонстрациями традиционно задерживали, а после так же традиционно отпускали, когда его не столь благоразумные сторонники уже получили на улицах и площадях не только адреналин, но и синяки. Обещанного уже выгнанным из Коллегии адвокатом по совместительству Голяевым, вспомоществования в судах его сторонники тоже ждали напрасно. У него было полно куда более важных дел. Таким образом, он оставался гонимым властями лидером протеста за все хорошее, а семья его не страдала от безденежья и тяжких репрессий.
Жена борца с режимом уже собрала на стол угощение, соответственно денег,  присланных сочувствующими великому борцу на борьбу с коррупцией, но всё же не настолько дорогое, чтобы пострадали интересы семьи, теперь не хватало только самого гостя.
В соседней комнате собрался либеральный бомонд, созванный Александром не только для хвастовства. Конечно, все они ожидали от гостя не одних лишь отеческих наставлений, каждый хотел, чтобы там, в далёкой Америке, узнали, что тут, в этой дикой стране, прозябает в ожидании именно он, единственно достойный...
Но у Голяева на сегодня были относительно их куда более простые планы. Прекратив свои метания по залу, он решительным шагом пересёк зал, распахнул дверь  соседней комнаты и обозрел собравшихся.
Его пылающему взору предстали писатели Боленов, Лодырина, Карамбалевич, Яйцова, режиссер Адель, Горбун и более простые люди, из которых он узнал разве что О'Рейли.
Набралось человек десять. Ещё была его жена. Для его замысла должно было хватить. Не медля ни секунды, он, отобрав у Боленова бутылку, перешёл к делу:
- Так, кто умеет петь?
Вопрос этот вызвал немалый ажиотаж в либеральной элите. Вскоре выяснилось, что О'Рейли когда-то пел в церковном хоре, но потом у него сломался голос.
Адель рассказал почти ту же историю, но про пионерский хор, потом попробовал спеть и вышел из доверия. Писатели показали себя куда уверенней.
За полчаса хозяин дома не без труда сколотил из пяти человек ядро хора, остальные должны были раскрывать рты в ритме песни. Хор явно ушел в сопрано, что на фоне мужского состава смотрелось неоднозначно.
Репетиция показала, что хотя бы один куплет исполнить можно, однако английский язык хорошо дался только О'Рейли, который как раз не пел, Адель привычно пробурчал, что этот язык для него неродной. Боленов, памятуя ресторанную звезду, не очень хотел участвовать в этом балагане. Теперь к встрече все было готово.
В этот момент зазвонил дверной звонок, Аля Голяева взмахнула тонкой рукой у дверей,  гость, показавшийся встречающим низковатым и толстеньким, прошел в зал, где вдоль стенки наготове замер хор.
Взмахнул рукой Александр, и соседи Голяевых, только успевшие порадоваться наступившей тишине, были оглушены нестройным ревом, затянувшим "Америка, Америка" и немедленно застучали по батарее.
С первыми словами этой песни эмиссар грубо оттолкнул Александра и ринулся в коридор, где дёрнулся сперва в кухню потом в душ. Найдя, наконец, туалет, он немедленно заперся там. Удивлённые правозащитники постепенно затихли, чем немало порадовали соседей главы антикоррупционной борьбы. Чуть погодя, Боленов предположил, что приезжий, видимо, что-то не то скушал.
Однако через минуту посланец демократии вышел из уединения. Лицо его было сосредоточено и спокойно. Он жестом остановил уже готовившихся снова запеть хористов, заверив их, что устал от перелета, после чего пригласил всех к столу. Александр принял это как должное, как и то, что Смит сел во главе стола.
Обед был краток и несколько однобок, все местные глазели на американца, усердно пожиравшего все съедобное, что было в границах его доступности. Стоило Боленову взяться за бутылку, чтобы начать славословить тосты во имя всех присутствующих, отсутствующих, живущих и умерших, как он был остановлен Смитом в самом начале словоизлияний и виновозлияний.
- Я действительно устал, завтра в десять здесь же проведем собрание. Постарайтесь не напиться.
Добавив, что это относится ко всем, что вызвало смешанные чувства у собравшихся, Джон встал из-за стола и спросил у Александра, где он мог бы отдохнуть. Голяев с радостью отдал эмиссару свою с женой спальню (пока без жены), а сам с супругой перебрался на кресла-кровати в другой комнате.
Гости же разошлись по домам, размышляя, как напиться так, чтобы протрезветь достаточно к следующему утру, и что это вообще за хамло такое приехало, Смит же тормознул Голяева в зале, пока Аля готовила постель гостю. Речь его была быстра и спокойна.
-Александр, запомните, никогда при мне не исполняйте американского гимна и патриотических песен.
Сказать, что Голяев был удивлен, значило не сказать ничего.
- Но почему, Джон, вы же американец!
Смит печально покивал головой.
- Именно поэтому, мой друг, именно поэтому.
И он поведал свою печальную историю.

Печальная история Джона Смита.

Вся родня Смита была американскими патриотами, ведущими родословную от первых пилигримов, прибывших на великой "Мей Флауэр". Его предки резали индюшек, торговали с индейцами. Ну и индейцев тоже резали. Казалось, за всю историю Америки не было великого события, так или иначе не связанного с его семьёй, хотя и не пробившейся на большие посты и не богатой, но всегда исполненной большой гордости за страну. Гордость за великую Америку, ее гимн, флаг, неколебимость в ее правоте были основами воспитания в семье Смита многие поколения.
Но, как известно, передозировка ведёт к отравлениям и мутациям.
В школе с маленьким тогда ещё не Джоном и даже не Смитом произошел детский конфуз при подъёме флага под гимн. Потом ещё раз, потом это стало происходить постоянно и не только в школе, а область действия расширилась на патриотические песни и локализовалась. Визит к психоаналитику показал безжалостную истину - песни, вызывающие слезы умиления у каждого простого американца, на этого мальчика влияли совершенно иначе. От простых патриотических песен, вроде «Глори, глори, Аллилуйя», или «Америка, Америка», у Джона происходило непроизвольное мочеиспускание, а при гимне жесточайшее прослабление.
Нетрудно понять, что не то что карьера, но и вся дальнейшая жизнь юного американского патриота оказалась под угрозой. Первым делом мальчику пришлось сменить имя и школу. Ношение подгузников стало для него нормой, а беруши он научился вставлять быстро и незаметно.
С немалым трудом он завершил обучение в школе и университете и, пройдя специальное дообучение, с радостью кинулся подальше от мест, где звучали американские патриотические мотивы, так как организм его страдал и изнашивался нещадно, хотя и тоска по родине иногда набегала, и от этого он тоже страдал...
Голяев слушал эти откровения со все нарастающим уважением, как может слушать их человек, уважающий только западные законы и западный патриотизм. Американец, сидевший перед ним, преодолевавший такие трудности, мог служить примером небывалой стойкости.
Напоследок Джон попросил Александра никому об этом не рассказывать, даже Але, и с этим они разошлись спать.
***
Сон долго не шел к супругам Голяевым. Узкие жесткие постели, тонкие одеяла, низкие подушки, непривычная комната… Мешало все.
Но больше всего мешал могучий храп американского гостя, захватившего их спальню. Одно радовало Алю - теперь Саша получит за все его "инструктажи" с юными сторонницами. И эта певчая птичка ему тоже припомнится, пусть муженек теперь послушает этот концерт. Она вдоволь наспалась одна, теперь его очередь.

Сон Голяева.

Сон Александра был беспокоен. Он видел себя где-то в средневековой Европе, молодым, одеждой ему было рубище, на голове его был колпак с бубенчиками, а со всех сторон к нему шли дети. И он уже шел впереди их, а за ним, с самодельными крестами в слабых руках, сколько доставало глаз, шагали дети. Мальчики и девочки, кто-то нес на руках младенцев. Сперва робко сказал он им "Мы здесь власть", и ближние к нему, посмотрев на него, тоже тихо повторили это, но он уже громче сказал это и вот три этих слова горделиво понеслись над городами и полями, заставляя оглянуться мирян, расступиться солдат и притягивая новых детей.
  Впереди лесом мачт маячил уже большой порт и широкой рекой дети влились туда, уверенно крича во весь голос "Мы здесь власть!", и с заклинанием этим, пред коим склонились корабельники и купцы, взошли они на корабли, только он, предводитель их, один остался на берегу. И когда отчалили корабли с детьми, поднесли ему купцы чистое новое платье, подвели коня, запряженного в карету, принесли ларец, полный золота, поклонились и сказали:
- Прими от нас по счету за невольников, что ты привел.
Со словами сими принят он был в гильдию купцов венецианских. После церемонии дан был пир знатный. И трубадур вознёс трубу к губам, и зазвучал гимн американский.

День второй.

Голяев подскочил с постели, едва не упав на пол, часы показывали восемь утра. До встречи оставалось всего два часа. Избежим банальных сравнений для описания его головной боли. Американец уже не только не храпел, но и принял душ, позавтракал и беседовал за столом в зале о чем-то с Алей, болтавшей ложкой в чашке. Кофе она пила без сахара, так что с ее стороны это было не более чем кокетство. По ней было видно, что и она, встав раньше, успела принять душ. Червь ревности скользнул внутри Александра, но при взгляде на жену успокоился. Ее годы и образ жизни не пощадили того, на что повелся юный романтик многие годы назад. Хмуро поздоровавшись, Александр направился к туалету.
Уже внутри этой комнаты медитации Голяев снова вспоминал вчерашние события; от всего веяло каким-то бредом. Однако долго предаваться размышлениям ему не довелось - снаружи прозвучало грозное балалаечное вступление и народный хор громовым голосом завел песню про удалого Хасбулата. Практически одновременно пронесся крик жены, грохот мебели и звон посуды, в дверь туалета что-то ударило, потом снова и снова, посыпалась штукатурка, песня тем временем набирала мощь.
Александр ни жив, ни мертв, скорчился на унитазе, слыша, как вопит в комнатах Аля, да колотят по трубам соседи, а потом вдруг Аля взвизгнула особенно громко и стукнула входная дверь. Наступила относительная тишина, только песня о Хасбулате все разливалась по квартире.
Немного отойдя от шока, Голяев осторожно отпер дверь. Открылась она с некоторым трудом, видно, мощные удары перекосили ее. Первым его ощущением было, что в квартире пахнет как в заштатном сортире. Потом он услышал плач, но не женский. Пройдя ещё чуть вперёд, Александр увидел рыдающего Джона, сидящего без штанов на полу у замолкшей магнитолы. Посередине зала крупной горкой красовалось то, что стыдливые биологи называют "продукты жизнедеятельности".
Да, спор о том, почему так похожи мелодии гимна Америки и Удалого Хасбулата ведётся давно, стороны приводят разные доказательства, но человеку, столь остро реагирующему на мелодию, не до споров.
***
Аля на просьбу Александра только прошипела:
- Твой гость, ты и убирай! Хватит того, что он тут передо мной вытворял. Он же, – она постучала по лбу Александра тонкими пальцами с острыми ногтями, - на всю голову больной!
С этими словами она заперлась в комнате.
Призвать активистов на столь пикантное дело не представлялось возможным, и за совок пришлось браться самому предводителю либерализма в России. Скоро стало очевидно, что ковром придется пожертвовать. Голяев свернул его, возложил на плечо и, тяжело вздохнув, понес на помойку.
Пока борец с коррупцией очищал квартиру от первых даров Америки, посланник свободы вновь принял душ и вскоре, как ни в чем не бывало, бодро вышел в зал. Одет он был по-американски безвкусно.
Делать было нечего, и Голяев под большим секретом рассказал жене о причинах происшествия, она, смилостивившись, вышла из добровольного заточения. Гость немедленно попросил ее приготовить чашечку кофе, и походя осведомился, чем это так страшно пахнет? Теперь в квартире убойно воняло освежителем.
Однако время поджимало, Голяев наскоро ополоснулся, заметив, что мыть за собой душ в Америке, видно, не принято, и надеясь, что смыл все запахи, потом все быстро позавтракали и перешли к подготовке встречи. Смит сел за планшет и просмотрел основные тезисы для разговора. Времени было все меньше, вскоре начали собираться прочие заговорщики.

***
Народу по сравнению со вчерашним днем прибавилось. Боленов как всегда пришел навеселе и уже шептал что-то на ушко Лодыриной, примостившись к ней на диване. Судя по ее смущенным смешкам, не самое приличное. Рука его покоилась у нее на колене и медленно перемещалась все выше. Завидев это, Голяев непроизвольно повторил коронный трюк Боленова с закатыванием глаз и вздохами, настолько отвратительным было это зрелище. Конечно, любви все возрасты покорны, но…
Аля на его замечание об этом отрезала:
-А тебе что, завидно?
Адель где-то пропадал, так что пришлось начать без него. Все сели за стол, на котором сегодня не было еды. Делу время, а потехе час. Как и вчера, Смит был во главе заседания. Кому-то не хватило места, и они так и остались на диванах и креслах.
-Господа! - начал Смит, но тут в дверь настойчиво позвонили.
Голяев мысленно ругнулся и пошел открывать. Взглянув в глазок, он увидел на площадке Аделя и как всегда взъерошенного Заднепроходского. Ветеран диссидентства был одет в тесноватый для него костюм с чужого плеча. Мысленно ругнувшись еще раз, Голяев впустил их. Вениамин Егорович не был в числе приглашенных, но гнать его было уже поздно, да и скандал, который он мог устроить, был абсолютно некстати. Заколотил бы в дверь, закричал, соседи полицию бы вызвали… То, что он мог, сомнений не было, хотя сейчас он выглядел смущенным и каким-то подавленным. Адель тоже как-то застенчиво просочился в квартиру, где оба они предстали пред очи великого посланника. Посланник, речь которого они прервали своим появлением, взглянул на них грозно:
-Я же сказал вчера, всем к десяти! И вы, - он ткнул пальцем в Заднепроходского, -  представьтесь.
Вениамин Егорович представился, снова рассказав историю своей великой фамилии, отчего все присутствующие устало вздохнули, после чего старец, наконец, был допущен к обществу, хотя общество его и не очень приняло. Некоторая натянутость повисла в воздухе.
-Господин Адель, - обратился Смит к режиссеру-правозащитнику, - объясните нам, почему вы опоздали? Нам интересно.
Адель помялся, пожевал губами, покрутил усы, будто подклеивая их на лице, но все же начал:
-Я Вениамина Егоровича из больницы забирал, ему одежда понадобилась, а еще в полиции пришлось улаживать, штраф там…
Смит перевел взгляд на Заднепроходского.
-Вас арестовали? За что?
Старый боец ссутулился на стуле, но, все же, смущаясь, заикаясь, смотря в пол, рассказал о своих приключениях. Узнаем о них и мы.

Беды Заднепроходского.

Он писал стихи. Может быть, не самые лучшие, но хоть какие-то. Прознав, что в этот день в Манеже будет выставка современного искусства, пожилой поэт решил открыться обществу не совсем обычным способом. Примером ему послужила жена Павленского, но с некоторой поправкой, ввиду гендерных особенностей. Память престарелого поэта была уже не та, что в юности, поэтому он написал лучшие, по его мнению, вирши на бумаге, свернул ее трубочкой, смазал и отправил согласно неправильному пониманию своей фамилии, чтобы эффектно извлечь в центре выставки с бессмертными словами Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда», после чего ознакомить потрясенных  зрителей со своим творчеством. Оделся он примерно так, как одеваются эксгибиционисты, а именно в длинный плащ на голое тело.
Увы, план его сбылся лишь частично. Бессмертные слова он произнес, но достать свои стихи не удалось никак. Более того, они лишь глубже ушли в тело незадачливого поэта. Зрители не оценили столь своеобразного флешмоба и от души побили незадачливого пенсионера, заявив, что стыда не ведает он, а не стихи. В полиции же, опять вдоволь насмеявшись над фамилией, а тем более над злосчастным совпадением, направили диссидента в больницу для извлечения рукописи. Вызванный срочно Адель оплатил за друга штраф и привез ему одежду взамен изорванного плаща. Визит к Голяеву, разумеется, пришлось отложить, а чтобы хоть как-то успеть, Адель захватил Сортирную Правду с собой.
Все в комнате давились со смеху, лицо же Смита было бесстрастно.
-Хватит. Господа, вы насмеялись, теперь ответьте, вы будете про это сообщать?
Муслинов, еще смеясь, сразу сказал «Нет», глава «Уха Москвы» Вересилов его поддержал.
-Почему, это ведь отличный информационный повод. Вы обязательно должны использовать его.
-Помилуйте, - вскинул руками Вересилов, - как! Нас же засмеют!
-Факты, факты и еще раз факты. Научитесь говорить правду правильно. Что произошло?
-Ну, пошел он в Манеж, ну достал, нет, не достал… - Вересилов снова засмеялся и махнул рукой.
-Нет, вы вязнете в деталях. Излагайте главное!
-Нет, не могу, может пресса попробует?
-Я, пожалуй, тоже пас, - откликнулся Муслинов.
-Итак, - начал Смит, - если взять самое главное, то можно вычленить наиболее важные события, а именно: ваш соратник, старый оппозиционер, пошел в Манеж с тем, чтобы зачитать там свои протестные стихи. Они ведь могли быть протестными? – С этим все немедленно согласились, даже Заднепроходский, писавший в стихах исключительно о неразделенной любви, а Смит продолжил:
- При его мирной попытке прочитать стихи, он был избит, схвачен полицией, нет, наоборот: схвачен полицией и избит, после чего ему понадобилась госпитализация. Из больницы его забрали соратники.
Все слушали американского гуру зачарованно, такое жонглирование смыслами было верхом пилотажа.
-Как видите, - довольно завершил Смит, - в этих словах нет ни капли лжи, но нет и ничего смешного или позорного для вас. Наоборот, теперь должны оправдываться власти, а оправдывающийся, как известно, всегда виноват. Так говорил Солженицын.
Это было столь блистательно, что все присутствующие дружно зааплодировали такому ловкому раскрытию темы, Смит слегка поклонился.
-Однако продолжим. Итак, господа, вернемся к теме нашего собрания. Мое руководство вынуждено признать, что вы абсолютно не готовы к приходу к власти. Участие в выборах вам надо прекратить.
Все немедленно завозмущались, но больше для виду, потому что приезжий точно угадал их собственные мысли. Жизнь их была отлично налажена, гонорары текли полными ручьями, перемежаясь с грантами и донатами. За рубежом имелись вклады и недвижимость, так что пускаться в политические дебри ради разве что народного возмущения их работой не было желания ни у кого. Тем более что многие отлично помнили «благодарность» народа их действиям в «святые девяностые».
-В выборах вы участвовать не будете, причиной пусть будет подтасовка со стороны властей, - продолжил Смит, дождавшись, когда утихнут деланные огорчения и возмущения, - но протесты должны продолжаться. Александр, сколько вы сможете мобилизовать к праздникам?
Голяев прикинул в уме, получалось немного.
-Миллиона два, - как мог уверенно сказал он и уточнил, - в Москве.
Боленов на диване закатил глаза так, что, пожалуй, увидел свой мозг. Вздох его пронесся над комнатой, как последний стон умирающего.
-Господин Боленов, - повернулся к нему Смит, - вы что, сомневаетесь?
-Нет, нет, - отозвался писатель, - нисколько. – Американец вернулся к Голяеву:
-Александр, вы говорите мне правду? У нас есть некоторые другие источники.
-Ну, - замялся Голяев, - может быть, несколько меньше.
-Хорошо, этот вопрос мы оговорим позже и именно с вами. Общий же для всех вас вопрос такой: Вы постоянно воюете друг с другом, несмотря на общие цели. Вы же понимаете, что пока среди вас нет единства, о победе думать немыслимо!
Признаться, что они отлично живут, паразитируя на борьбе с Путиным, как другие паразитируют на борьбе со Сталиным, без которого жить не смогут, было неловко и собравшиеся клятвенно заверили Смита, что немедленно помирятся, прекратят распри, и в своих выступлениях будут призывать к единству оппозиции.
***
После того, как были рассмотрены разные мелкие вопросы, гости разошлись. Боленов был огорчен – он ждал, что эмиссар все же привезет какие-то деньги на поддержку оппозиции в России, но раздачи слонов в этот раз не случилось. На город спускалась ночь, дома ждали незаконченные вирши и еще более незаконченный роман. Хотелось выпить, но был риск, что тогда все точно останется незаконченным. Вздохнув, Боленов направил стопы свои до хаты. Малость он все же хотел принять для вдохновения, но не более того.
Заднепроходский и Адель на такси добрались до дома ветерана борьбы за нашу и вашу свободу, где попили чайку и не только чайку, закусив взятыми в магазине мелочами. Вениамин Егорович не смог приучиться к хорошей жизни и картошка с хорошей колбасой так и остались для него высшим деликатесом. Утреннее происшествие теперь им  казалось забавным и, через часок, когда Заднепроходский в очередной раз выслушал от Аделя порцию стонов о том, что тот хочет видеть Россию не великой, а нормальной страной, они распрощались. Прочие гости провели свой вечер еще более скучно.
Голяев же, поужинав, чем Бог послал, в обществе жены и Смита, вернулся к отложенным делам. Смит перешел с ним в комнату, где они, сев в сложенные кресла-кровати, начали беседу.
-Итак, - начал Смит, - давайте уточним количество ваших сторонников.
-Тысяч сто. - Умерил амбиции Голяев.
-А если подумать?
-Ну, если стимулировать…
-Десять тысяч вы выставить сможете?
Голяев крепко задумался. Сказать правду было нелегко. Уже давно тактика его была проста – на любые праздники он подавал заявку на шествие, получал разрешение где-нибудь на окраине после чего приказывал сторонникам идти туда, где собирались какие-нибудь другие люди. Неважно какие, главное, чтобы их было много. Там его инсургенты растворялись в толпе и начинали разворачивать свои плакаты в разных местах, после чего начиналась старательная видеофиксация событий. Поднятые над толпой плакаты позволяли создать видимость великого множества сторонников, а реакция толпы и полиции показывала страдания юных либералов от рук диктатуры.
Так как простым людям ничуть не нравилось пришествие на их праздники каких-то крикливых радикалов с плакатами, то схема работала практически безотказно, превращая в побоище любое место, куда являлись эти борцы за все хорошее, при этом она позволяла сильно экономить деньги. Другое дело, когда требовалась большая акция именно от лица оппозиции. Тут приходилось задействовать связи, расходовать средства… Что-то удалось с подростками, но кто-то поумнел, кто-то подрос, кто-то понял, что это не так круто, как обещали, а кому-то банально стало скучно. Результаты своих размышлений Голяев оформил в слова:
-Да, пожалуй, тысяч десять можно.
-Хорошо. Вы инструкции наши читали?
С этим вопросов не было, и Александр с облегчением признал, что конечно читал.
-Значит, добудьте к праздникам беременную и инвалида на коляске. Хорошо бы ветерана тоже.
-Тоже на коляске? – Смит на секунду задумался:
-Отличная идея! Ветерана-инвалида на коляске. Сколько у нас времени? – Спросил американец и сам себе ответил, - Три дня. Постарайтесь. Не теряйте время зря.
Не успел Голяев задуматься об этом, как Смит перешел к новому вопросу:
-Теперь вот о чем: оппозиции нужна структура. У вас нет своего теневого правительства. Набросайте список, подумайте, кто мог бы туда войти и на какое место вы бы его поставили. Вы  - лидер, но вы – голова без тела. Что вы будете делать, если придете к власти? Составите список, передадите мне, далее он будет проверен и утвержден или поправлен.
И вот еще что. – Американец пощелкал пальцами. – Нам надо повторить инструкции, которые вам даны, и я вам дам некоторые новые указания. У нас скончался руководитель отдела и дела в некотором беспорядке, вкратце расскажите самые общие положения, чтобы я не повторялся.
Голяев задумался:
-Так… не осуждать и не обсуждать внешнюю политику НАТО, США, ЕС и стран Европы, отрицать зарубежное финансирование, отрицать работу с разведорганами, отрицать дачу расписок и присяг… Вроде все.
Американец кивнул.
-Отлично, не забывайте об этом. Сейчас появились новые положения, несколько странные, но что поделать. Слушайте и запоминайте: Необходимо препятствовать и осуждать всякое сравнение Байдена с Брежневым. Запрещены слова «геронтократия», «геронтофилия». Запрещено переделывать анекдоты о Брежневе на Байдена. Внимательно за этим следите.
Этим заданием закончился хлопотливый день, после чего началось чаепитие, перетекшее в простую задушевную беседу между посланником западной демократии и представителем российского либерализма. Темой ее была избирательная система. Голяев отдавал предпочтение американской.
-Джон, ваша система идеальна! Она идеальна, чтобы не допустить к выборам тех, кто вообще не может голосовать. Народ процентов на девяносто состоит из дураков, которые суп в  меню выбрать не могут.
Голяев горячился, а гость поддакивал.
-Но ведь у вас больше возможностей…
-Нет! Никаких возможностей им не нужно! Они то за коммунистов, то за фашистов голосуют. Надо отменить эти выборы и вообще устроить переходный период лет на десять, когда не будет никаких выборов, а потом, потом мы устроим так, что после люстрации кому-то запретим в выборах участвовать, а кому-то голосовать. Система же будет ваша. Вот тогда все будет у нас нормально.
-А фальсификации?
-Да какие фальсификации! Как надо будет, так и сосчитаем! Важно, чтобы у элиты понимание было, куда править. А народ, ему же все равно, лишь бы голосовать, так пусть и голосуют!
Это видение вопроса было необычно для либерализма, но американец не стал прерывать словоохотливого светоча прекрасного будущего России. Прекратив слушать Голяева, речь которого становилась все более сбивчивой, он пошел спать. Надежда России осталась одна в кухне, некоторое время либерал продолжал говорить сам с собой, но потом жена увела спать и его.

Квазивыборы.

Задание, данное вечером Голяеву, было не таким уж и простым – единство оппозиции примерно соответствовало тому, какое есть у пауков в банке: по виду они, само собой, одинаковы, но друг друга едят нещадно. Исходя из этого, современному диссиденту надо было проявить чудеса изворотливости, дабы не обидеть десятки людей, заранее мнивших именно себя наиболее достойными.
С этими мыслями Александр, выпив крепкого кофе, чтобы протрезветь, сидел за ночным столом, слушая крепкий храп американца. «Так, на министра образования, конечно, Татьяну Эпигон, все же она заслуженный учитель. Адель, может, и обидится, он же учитель, но он же просто, не заслуженный. Боленов, вон, тоже учитель. Ну, чтобы не обижался, будет замминистра культуры или в телевидение, а то в кино запихнем».
Голяев сделал первые пометки в   списке.
«Обороной займется… - Голяев никак не мог придумать кандидата, а жену будить не хотелось. -  Богданко… Да почему нет? Он же вроде что-то в этом понимает, в Чечне был. Хотел в Москву на «Абрамсе» приехать, вот пускай и ездит». Голяев вспомнил панегирик, написанный Богданко в честь Байрактаров и Джевелинов в «Новой газете». Более подобострастного творения ему не доводилось читать даже в советское время. Вот и второй пост был занят.
«Министерство спорта ликвидировать, Внутренних дел пусть… Самому бы можно, но он уже сам в президенты. Одежкина можно, он толстый, веселый, забавный, пожрать ходит в посольство. Полицию разогнать, новую перенабрать. ФСБ разогнать, охрану всякую тоже к черту, развелось бездельников! Здравоохранение. Там кого-нибудь из Альянса врачей».
Голяев тяжело вздохнул: Черт, ну и морока! Утро все приближалось, а и половины списка не было занято. Оставшиеся должности он написал быстро, не очень сообразуясь с умениями кандидатов. Попали в список и Людмила Песец, и Арсения Соколок. Неруско сменила в Сенате Матвиенко.
Переписав список набело, Голяев посмотрел на часы и тяжело вздохнул. Все, спать придется в другой раз. Еще раз вздохнув, он снова пошел заваривать кофе. За окном занималась апрельская заря.

Сон Боленова.

Боленов гордо шагал по длинному темному коридору, впереди еле обозначался свет. Дмитрий шел и шел в тоге, держа в руках драгоценный  свиток со своими стихами. Свет ширился и ширился, пока не стала видна арена древнегреческого цирка. На нее и шагнул Ефим.
Зрители ревели под лазурным небом. Поприветствовав их уверенным небрежным кивком, Боленов прошествовал к центру, и, дождавшись некоторой тишины, принял уверенную позу, развернул свиток со стихами и провозгласил:
-Я поэт Ефим Боленов …
-Знаем, ты писатель хренов! – Немедленно отозвалась толпа.
Обида взлетела к горлу поэта, а вокруг уже гремел хохот.
Но обида его мгновенно улетучилась, сменившись гнвом, - он увидал, как вдали распахнулись ворота и на арену шагнул человек с красным флагом, да и арена изменилась – теперь это была испанская арена для корриды. Человек махал этим проклятым флагом, подходя все ближе, уже были видны серп, молот и звезда, что невероятно бесило записного антикоммуниста.  Ярость заклокотала в нем, сердце билось все сильней, он отбросил стихи, и, встав на четвереньки, помчался на знаменосца, но ловкий тореро увернулся, а Ефим вдруг увидел, что у него самого уже копыта вместо рук и ног.
Развернувшись на месте, писатель в шкуре быка, пыша гневом и брызжа слюной, понесся назад, но опять красный флаг лишь скользнул по его лицу (лицу ли уже?) и даже выросшие за невероятно короткий срок рога не зацепили этого ужасного символа коммунизма.
Боленов все не мог узнать лица тореро, был ли это Сталин, Ленин, Хо Ши Мин, Мао, Ким Чен Ир… Вся его ярость была направлена на флаг. И вот, вдоволь набегавшись и порядком устав, он заметил, что в руках у тореро появилась шпага. Ах! Неужели пришла смерть! Что потом? Его уши отрежут на память? Он рванулся в последний бой, но шпага воткнулась куда-то в поясницу с резкой болью, а копыта просто онемели. Тореадор превратился не в шестикрылого Серафима, и не серафимого шестикрыла, а в шестирылого семафора. Чудище это нагнулось к нему и замахало палками, рыла его протянулись к Боленову, вытянув языки всех своих шести рыл, чтобы уязвить его...
***
Боленов проснулся в баре на стульях, перекошенная спина болела ужасно, а передавленных стулом толстеньких ножек писатель просто не чувствовал. По столу растекалась слюна. «Черт, опять перебрал», - Подумал он.
Приглядевшись, Боленов понял, что за столом он не один. Рядом сидел тощий лысый мужик в потертой куртке с ищущими быстрыми глазами. Пиво он пил из кружки Боленова, а закусывал его же едой из его тарелки.
Было еще совсем не утро, и Боленов не вполне протрезвел, поэтому некоторое время взирал на все это, не до конца понимая происходящего, а потом, еле шевеля языком, произнес:
-Ты кто?
-Фима. Полено. - Представился незнакомец.
Боленов некоторое время осознавал эту информацию, потом что-то у него в голове щелкнуло, вспомнился сон:
-Это же я Фима Боленов.
-Ага. Я тоже. Был Боленов, стал Полено.
Боленов с ужасом подумал, что пришла шизофрения, попробовал повернуться, но позвоночник немедленно отозвался болью. С трудом он принял вертикальное положение и осмотрел себя. Нет, быком он не стал. Потом он вспомнил, что когда-то был Голденмахером и окончательно успокоился, но двинул ногой и стукнулся коленом.
-Ой Колено! – Простонал писатель, схватившись за ногу.
-Но-но! – Приподнялся собеседник, - Ты меня с Коленом не путай! Колено на зоне опущенный!
-Ладно, братан, тезки, значит. - Радостно выдохнул литератор и заказал еще пивка себе и неожиданному гостю. Когда пиво и закуску принесли, разговор потек куда веселее и через некоторое время не было в баре друзей лучше, чем эти тезки, хотя визави поэта лишь недавно освободился из заключения и даже не имел места жительства в Москве. Писатель втолковывал классово близкому оппоненту власти проблемы нынешней политики:
-Фима, - говорил он, - ты пойми! Либерализм не терпит ограничения личности законами! Чем меньше законов, тем лучше! Полиция, чекисты, все силовики народу только мешают!
Собеседник, поглощающий яства и пития, был с ним полностью согласен и властитель дум, продолжал в своем духе:
-А вот не любят нас в мире потому, что жить мы не умеем. Мы все законов от других стран требуем, а надо же по правилам жить! По правилам! Правила не пишут!
-По понятиям что ль? – Уточнил Полено, несколько сбив писателя с темы.
-Н-ну, да… Как-то так.
-Да, - согласился знаток изнанки жизни, - без понятий никак.
Однако еда кончалась, речь литератора становилась от выпитого несколько путанной, и он решил, что пора бы уже и домой. С немалым трудом литератор встал, земля предательски качнулась, но новоявленный товарищ поддержал тезку и вместе они вышли из бара. Боленов еще что-то бормотал, когда узник путинских тюрем аккуратно завел его в подворотню и, слегка придушив, ловко обшарил карманы. В этот раз литератор лишился телефона, куртки, денег и банковских карт. Главную ценность  – жизнь ему все же оставили.

День третий.

К счастью это утро обошлось без эксцессов, хотя выглядел за завтраком Голяев несколько устало, несмотря на принятый душ, и даже свежевыбритое лицо не сделало его более бодрым на вид.
Как и вчера, к десяти начали стекаться гости. Еды уже не хватало и пришлось обойтись весьма скромными сэндвичами.
Боленов пришел злой и растрёпанный. Нервно поздоровавшись, он подошел к столу, взялся было за бутылку, но, подумав, поставил ее на место и сел в угол дивана, скрестив руки на груди, закинув ногу на ногу и отвернувшись в сторону. Не выглядел он сегодня ни жуиром, ни бонвиваном. Адель напротив, прихватив по дороге Заднепроходского, был весьма весел, как и его друг, и оба затеяли разговоры с дамами. Но вот подошло время и Смит начал новое заседание.
-Так, господа. На повестке у нас Первомай. Вы, как я уверен, не оставите без внимания этот, с позволения сказать, праздник и поучаствуете в нем, хотя бы в акциях Александра.
У всех присутствовавших были прямо противоположные планы, связанные, в основном, с заграничными курортами. Билеты были уже заказаны, однако все единогласно подтвердили слова американского гостя. Обидеть такого человека было нехорошо.
-Александр, - обратился к хозяину квартиры посланец свободы, - вы решили вопросы?
Голяев, всю ночь занятый списком, только сейчас вспомнил, что надо было сделать что-то еще.
-Нет, - с сожалением признал он, - инвалида мы так и не нашли.
-Что ж, тогда инвалида придется подобрать среди присутствующих.
Все нервно начали переглядываться - они были слишком известны, чтобы внезапно сесть в инвалидное кресло, но тут взгляды их сошлись на Заднепроходском, беседующем с Аделем, и решение сразу пришло.
-Вениамин Егорович, - судьбоносным голосом провозгласил Голяев, указывая пальцем на мощного  старика, - вы будете инвалидом!
Заднепроходский поперхнулся, глаза его расширились.
-Как это инвалидом? – Не поверил он.
-Нет, не инвалидом, как инвалидом, а колясочником, как в метро.
-Так вы что, ногу мне отпилите!? – с ужасом в глазах вскрикнул Вениамин Егорович, внезапно осознавая, с кем он связался.
-Да нет, нет,  - Голяев схватился за голову, - просто посидите в коляске на демонстрации, ничего мы вам не отпилим.
-Н-ну… только так разве. И это… - он засмущался, - чтобы туалет почаще. У меня, понимаете…
-Хорошо, хорошо, - пообещал Голяев, решив не кормить и не поить диссидента-ветерана, как зверя перед выпуском на арену.
-Так, - продолжил Смит, - вы имеете еще каких-то специальных людей для демонстрации? Так сказать, постоянные кадры.
-О, да, конечно! Девочка, которая читает Конституцию, мальчик, который падает рядом с полицейским и корчится, еще мальчик, который кидает в полицию картонный стакан… - Смит прервал его:
-Этого мальчика не застрелят?
Голяев только засмеялся:
-Нет, нет, у нас ведь не Америка!
-Хорошо, продолжайте.
-Беременная женщина у нас есть, надежнейший человек, она с нами уже три года.
-О! у нее уже трое детей?
-Нет, она носит подушку.
-Она не примелькалась? Может, ей поменяться местами с девочкой, которая читает Конституцию?
-Нет, девочка несовершеннолетняя и недавно была в теленовостях, а женщине уже сорок пять лет.
-Понятно. Так, а вот у вас вроде когда-то был человек-презерватив.
-Он уже не может – у него сейчас важный пост. Да и костюм порвался.
-Понятно. Порвался, значит, презерватив. – Они помолчали, - Ваши планы?
Голяев расстелил на столе карту Москвы.
-Смотрите: мы подали заявку и нам отвели место для митинга вот тут, - он указал место на краю карты, а мы пойдём сюда. – Он ткнул пальцем почти в центр карты. Надо, чтоб нас услышали.
-Понятно, понятно. Вы пойдете во главе колонны?
Голяев несколько стушевался.
-Н-ну, тут, понимаете, такое дело… меня все время полиция арестовывает. Боятся.
-Понимаю. - Ответствовал американец, глядя прямо в глаза врагу всей российской коррупции. Тот смущенно отвел взгляд, ведь уже все было договорено насчет звонка в полицию, чтобы его задержали. Американец же продолжил:
-Итак, кто поведет колонну?
-Ну, она сама пойдет, там наши активисты поведут.
Американец нахмурился:
-Так сама или активисты поведут? У вас самоорганизация?
-Да, - облегченно выдохнул Александр.
-Хорошо. Вы их работу оплатите?
-Конечно! – Соврал Голяев и вновь эхом отозвался вздох Боленова.
-Много?
-По тысяче. Этого достаточно.
-Хорошо. Ваши люди здесь?
-Да. Сейчас позову. - И Голяев, отойдя на минуту, ввел в зал девочку, и нескольких мальчиков.
-Вот, - представил он девочку, - Оля. Знает Конституцию назубок. – Он ласково потрепал ее по щеке, стукнул по заду, девочка смущенно заулыбалась и зарделась. – Отлично подготовлена, – тут он многозначительно хохотнул, подмигнул, - во всем! Сам лично инструктировал. – Девочка совсем раскраснелась и опустила глаза, а Голяев затылком ощутил яростный взгляд жены и, еще раз подмигнув американцу, многообещающе прошептал ему на ухо:
-Если что, могу обеспечить очень даже активненьких активисточек, - хихикнул, подмигнул и добавил, - и пассивненьких активистиков.
Американец слегка опешил от такой непосредственности, а Голяев уже обратился к младому поколению.
-Ну что, Оля, какие-нибудь вопросы есть?
-Александр Константинович, - обратилась юная дива к своему идолу, - можно я на асфальт садиться не буду, а то в прошлый раз все отморозила.
-Нет, Оля, нельзя, надень теплые подштанники и садись.
-Ну я в них на фотках как корова!
-Потерпи, дорогая, скоро лето. – Приободрил Александр Олю и перешел к следующему бойцу:
-Вот, рекомендую - Вася. Отлично научился падать рядом с полицейскими. Покажи, Вася.
Вася рухнул на пол и стал стонать и корчиться на паркете, как Неймар в свои лучшие времена, хватая себя за различные части тела.
-Неплохо, Вася, неплохо, но переигрываешь. Больше натуральности, дома еще потренируйся.
Смит одобрительно покивал головой.
-Хорошо, Александр, вижу, что с молодежью вы поработали. Можете их отпустить, нам надо кое-что обсудить с вашими коллегами.
Когда подростки покинули квартиру гуру либерализма, Смит снова собрал за столом гостей и провозгласил:
-Господа, у меня есть две новости для вас. Первая: мы хотим сократить финансирование, так как не намерены поддерживать бесперспективные группы и мошенников.
У Голяева в груди похолодело, а Адель ехидно сказал:
-А, понимаю, это как у Марка Твена: Боливар не вынесет двоих.
Боленов издал новый стон:
-Гоша! Это О’ Генри!
Смит, не обращая на них внимания, продолжал:
-Вторая: вы должны повторить удачный украинский опыт по нейтрализации оскорбительных прозвищ и трансформации их в свое название.
Собравшиеся посмотрели на него с некоторым недоумением и Смиту пришлось пояснить.
-Вы должны придумать название для движения, которое потом организуете. Название должно быть на основе оскорбительного прозвища либералов. Украинцы смогли сделать движение «Укроп», вы тоже должны что-то выдать.
Понимания не прибавилось и эмиссару пришлось подстегнуть политическую элиту России:
-Ну, давайте, вы же писатели, поэты, актеры!
-А как нас называют… - начала Яйцова.
-Либерда. – Хмыкнул Боленов.
-Либерасты еще.  – Поддакнула Лодырина.
-Отлично, - заключил Смит, - теперь придумайте название или аббревиатуру или лозунг, который дал бы положительную ассоциацию на эти слова.
Интеллектуалы крепко задумались. Через полчаса они родили лозунг «ЛИБЕР? ДА!», но потом застряли. Еще через час кулинарно-интеллектуального штурма Боленов воскликнул победно:
-Либерально-демократический альянс!
Адель засомневался:
-А нас с ЛДПР не спутают?
-Не беда, - заверил его Смит, - начало положено, продолжайте.
-Но эта ассоциация… - продолжил Адель – И его прервал радостный крик Заднепроходского:
-О! Либеральная ассоциация труда!
Это вызвало многочисленные сомнения, ибо труд вызывал ассоциации с пролетариями и, соответственно, с коммунистами. Адель опять пытался влезть, упомянув  приснопамятный НТС, но его зашикали, однако положенное начало имело результаты – вскоре совместными усилиями собравшиеся родили Либеральную ассоциацию свободного творчества.
На этом решили сегодняшнее заседание закончить, да и еда в доме Голяева уже просто изошла на нет.
***
В супермаркете Александр, затариваясь продуктами, подсчитывал, насколько разорительным стал для него визит американского гостя. Результат выходил неутешительный, тем более что продукты гостю (или уже хозяину) пришлось покупать по его списку. Запросы у американца были немалые, а немалые расходы были, соответственно, у Александр.
Недовольство Али все росло, а самому Голяеву все меньше нравились взгляды, которые она иногда бросала на иностранца, обосновавшегося в его  квартире. Было в этих взглядах что-то такое, что возбуждало ревность, хотя какая могла быть ревность к низенькому толстячку в очках.
На ночь глядя холодильник был забит и после этого эпохального  события эмиссар из Америки нанес Голяеву новый удар:
-Александр, мне надо будет получить от вас финансовую отчетность для аудита. У нас хотят знать, куда уходят отпущенные деньги.
С этими словами Смит спокойно отправился спать, а вот Голяеву стало вовсе не до сна.
Причина его бессонницы была проста: антикоррупционная контора, возглавляемая им, была не самодостаточной. Хотя он и получал деньги от показов, донатов, трансляций, а также откатов за прекращение расследований, но большая часть средств все же поступала из-за рубежа. А вот как эти средства и прочие пожертвования распределялись, обсуждать было не принято.
Подумав и еще раз подумав, Голяев сделал важный звонок.

Второй сон Аделя.

Ночной лес был темен, но приветлив, ибо это был европейский лес. Адель шел, осторожно раздвигая ветви, ласково гладившие его по плечам, уютно светила полная культурная луна.
Чу! Вдали тихо заслышалась заунывная песнь, и мелькнул огонек костра! Адель отправился туда, где могли его ждать только друзья. Там они его и ждали.
На поляне, ярко освещенной богатым костром, дружно обнявшись, сидели представители борьбы с коммунизмом, столь же яркие, как костер.
Был там представитель Армии крайовой, бандеровцы, самые разнообразные лесные братья, власовцы… все варианты боевого антикоммунистического подполья и коллаборации собрались в единый круг, чтобы встретить оппозиционного режиссера. Завидев его, они очень обрадовались, а сам Егор, прочувствовавшись моментом, решил произнести речь.
-Господа, здравствуйте! Я знал, я всегда был уверен, что между вами нет вражды, что вы можете объединиться для единого общего важного дела…
Все радостно засмеялись, а ободренный Адель продолжил:
-Так давайте же возьмемся скорее за это важное дело!
Два крепких толстых парня встали, взяли его крепко за руки, третий выдернул из-за пояса топорик и ловко завострил обрубленную березу:
-Ага, общее дело у нас есть. Щас тебя, жида, сообща на кол посадим.
Все представители антикоммунистического подполья весело засмеялись, и жуткий лес скрипел вокруг, будто тоже смеялся.
***
Адель подскочил в кровати. Кажется, разыгрался геморрой. Он слез с кровати, сунул ноги в тапки и, уныло бормоча, пошлепал за соответствующими случаю свечами.

В мире животных.

Людмила Песец была женщиной весьма нетривиальной и очень активной, вплоть до буйства. Еще она вела летопись либерализма в России и за эту совокупность свойств многие коллеги хвалили ее: «Ты, Люда, просто наш писец!» и уважительно качали головой. Говорили также, что она как соболь, который очень ловко ловит блох. Этим подчеркивали ее тщательность.
Если Шабрович был одержим страстью к матрасам, то Песец была замечена в удивительной тяге к диванам. Настолько сильной, что однажды во время выборов, где Людмила числилась наблюдателем,  она отказалась вставать с полюбившегося ей дивана в избирательном участке, и участливые полицейские вынесли диван вместе с ней  на улицу, чтобы  участок можно было наконец закрыть.
Была она к врагам демократии беспощадна и охотилась на них умело и смело. Например, когда на «Ухо Москвы» пригласили беременную пропутинскую журналистку, Люда полчаса сторожила ее в темном коридоре с телефоном наизготовку и, едва завидев, немедленно кинулась к ней с желанием взять интервью. Она гнала правительственную пропагандистку по коридорам, так и бомбардируя ее острыми вопросами и лишь вмешательство главреда радиостанции помешало полнейшему торжеству либерализма. Победа была такой мощной, что после такого стресса из кабинета главреда путинская пропагандитска попала прямиком в больницу, но разве это большая жертва на пути к Прекрасной России Будущего!
Таким образом, Люда Песец была прекрасным образчиком борца за либеральную Россию.

Сон Песец

Паланкин легко качался, рабы быстро бежали по улицам Москвы, неся свою госпожу в Кремль.
Улицы были пусты, лишь всякое быдло, сняв шапки, стояло в поклоне на обочинах. Именно так и надо было приветствовать элиту России, власть ея. Даже не так: ЭЛИТУ! и ВЛАСТЬ!
Выборы более не требовались, ведь именно они и угрожали демократии и либерализму. Как можно было слепому, глупому народу доверить судьбу страны!
Нет! Только элита может указать верный путь.
Мысли эти благостные не оставляли ее на всем пути, однако, постепенно она заметила, что путь, пожалуй, затянулся. Выглянув из паланкина, Песец увидала, что ее несут какими-то закоулками, потом, не сбавляя хода, ее пронесли под каким-то деревом, сорвавшим верх паланкина и оставившим лишь диван. На диване этом рабы несли ее все дальше, не обращая внимания на крики, пока, наконец, не добежали до какой-то свалки. Тут рабы дружно сказали: «Раз, два!», раскачали остатки паланкина и выбросили его вместе с Людмилой Песец.
***
Люда подскочила на диване. Слава Богу, он не раскачивался. Она перевернулась на другой бок и заснула снова.
***
Песец шла, одетая в форму разносчика пиццы, с пиццей в руках по американскому предместью. Где-то тут жил киллер ФСБ. Она осмотрелась. Да, вроде здесь. Она подошла к невысокому домику, позвонила, дверь ей открыла пожилая женщина.
-Добрый вечер, вы кто? - Спросила женщина.
-Курьер! – Крикнула Песец, бросая в нее коробку с пиццей. Она с силой отпихнула старуху в сторону, со звериной грацией скользнув в дом, на ходу выхватывая смартфон и включая трансляцию. Не медля ни секунды, она забормотала в телефон:
-Я в квартире ужасного киллера, страшного отравителя, мы вычислили его по телефону, звонили ему, сейчас мы узнаем всю правду о нем. – Она ворвалась в спальню, на кровати лежала беременная женщина, Песец кинулась к ней.
-Скажите, это страшно быть женой киллера? Вы знали, что ваш муж – киллер? Сколько он убил? Он рассказывал вам о своей работе? Отвечайте, отвечайте! Нам нужна кровь!
Женщина застонала и схватилась за живот, Песец побежала дальше, за спиной ее слышались крики.
Старушка внизу вроде опомнилась, и, уже положив трубку телефона, по которому только что говорила, выдвигала ящик тумбочки. Песец с ужасом увидела в открытом ящике пистолет. Где-то далеко, слишком далеко выла полицейская сирена.
-Вы не имеете права! Я свободный журналист!
Тут она посмотрела на адрес, написанный на телефоне, и с еще большим ужасом поняла, что перепутала дома!
-Простите меня, - закричала она, уворачиваясь от гуляющего за ней ствола, - я просто ошиблась!..
-Людк, а, Людк, эх, дерёвня! Песец - это животное, не спорь с этим!
С этими словами старушка спустила курок.
***
После этого Песец уже не заснула.

День четвертый.

Утром Александр быстро перекусил, пообещал Смиту, что составит отчет сегодня же и исчез из дому. Смит же спокойно направился в ванную, но стоило ему пустить воду в душе, как кто-то поскребся в дверь и ласковый женский голос произнес:
-Джонни, дорогой, мне надо взять полотенце.
Расслабленный в душе Смит прикрылся занавеской и ответил, напевая:
-Да, Аля, хорошо, входите. – И отпер дверь. Это было его ошибкой. В ту же секунду в ванную ворвался целый вихрь страсти, вбивший американца в кафельную стену и охвативший его.
Опустим же занавес целомудрия над этой сценой. Скажем лишь, что спустя час из спальни доносились крики, ибо там Смит лежал на диване на животе (уже в трусах), а Аля Голяева в любимом синем халате сидела на нем и, одной рукой крепко держа его за шею, густо мазала ему спину йодом.

Вечер со смыслом или сборище единомышленников.

Сегодня у Боленова был день, когда поделать было ничего нельзя, ибо заканчивался он «Вечером со смыслом».
«Вечер со смыслом» проходил у всенародно известной актрисы театра и кино Хургадовой, не пропускающей ни антисоветских, ни откровенно патриотических фильмов и делающей их одинаково невостребованными.
На этих посиделках, кроме невероятно скучных собеседников, говоривших исключительно о неминуемой скорой гибели России, был неплохой стол, а также отличная выпивка. Последние доводы и стали решающими для популярного литератора.
Есть люди, про которых говорят, что они родились не в свое время. Если бы Хургадова родилась во времена Серебрянного века, она бы занималась столоверчением и вызовом духов. Во времена советские она могла бы заняться слушанием через наушники западных голосов или гороскопами, на худой конец, чтением или печатанием Самиздата.
Описываемое автором скучное время лишило ее запретных или сколько либо опасных занятий, и она начала собирать к себе противников действующего президента. Противники эти, как впрочем, и она, почти поголовно получали зарплату и гранты преимущественно в правительственных организациях. В целом же это общество можно было охарактеризовать бессмертными строками Грибоедова:

Увидишь человек нас сорок,
Фу! сколько, братец, там ума!
Всю ночь толкуют, не наскучат,
Во-первых, напоят шампанским на убой,
А во-вторых, таким вещам научат,
Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.

Хургадова была стопроцентно уверена, что власти должны опасаться этих сборищ, но к ее огорчению в органах работали скучные невоспитанные и малообразованные люди, не проявляющие  никакого явного интереса к этим вечерам. Оставалось надеяться лишь на то, что они ведут тайный надзор. Впрочем, наиболее вероятно, что отсутствие интереса спецслужб было обусловлено выкладыванием в соцсетях всего, что было на этих встречах.
Боленова несколько смущала просьба Хургадовой принести с собой микроволновку (при ее боязни всяческих волн и полей, микроволновка для нее была страшнее яда), но этому дамскому  капризу Ефим решил угодить, хотя и несколько своеобразно. Предмет сей он прикупил на Авито по наименьшей цене.
К шести часам вечера с перевязанной красным бантом коробкой он уже стоял пред дверями звезды театра и кино, держа в правой руке букет, стоимость которого кратно превышала стоимость кухонного аксессуара, оттягивающего его левую руку. Немного повозившись с букетом и подарком, Боленов с трудом нажал кнопку звонка, держа букет в зубах; спустя некоторое время дверь квартиры распахнулась, и на него излился целый поток трагичного восхищения:
-Фима! Здравствуй, милый! Проходи, проходи! Какой ты хороший, подарок вот принес! Что за цветы! Красота, красота! Запах, запах!
Дальше на него хлынул столь же обильный поток поцелуев и обнимашек, а он с ужасом подумал, что это еще только Хургадова, а впереди его ждут прочие гости.
-Вот, - вырвавшись из объятий актрисы, он робко протянул коробку, - я микроволновку принес.
-Микроволновку? – Она так удивленно посмотрела на него, изящно разведя руками, что он задумался, не разыграли ли его, но тут нечто неслышно щелкнуло в ее голове, украшенной прической, похожей на воронье гнездо, глаза прояснились, - Да! Ты же знаешь, - она перешла на шепот, - сейчас везде слушают.
Глаза ее обежали круг и стали загадочными, а она продолжала:
-Через телефоны ведь тоже слушают. В интернете говорят, что надо их экранировать, ты знаешь? Я в духовку клала, но он звонит, я в мойку клала, но он звонит, в стиралку клала, он звонит. Мне сказали, нужна микроволновка.
Постепенно, до Боленова тоже начало что-то доходить, и он обратился с единственной просьбой:
-Ты ее только не включай, хорошо.
-Хорошо. Мы все телефоны туда сложим, мы же здесь опасные вещи говорим, - глаза ее снова расширились, но теперь она излучала настоящий трагизм, - нельзя, чтобы нас услышали!
Боленов подумал, что работа в театре и впрямь сказывается на психике, но спорить не стал и, покорно отдав ей свой телефон, отправился к гостям.
Выражаясь языком одной писательницы: «На полу копошилась элитная толпа». Это действительно была элита, элита из элит. Казалось, даже если отключить в районе электричество, то свет лиц собравшихся осветит улицы до самого утра. Так как люди эти были весьма образованы и интеллигентны, то время от времени среди звона бокалов, будто эхо, тут и там разносились печальные голоса, повторявшие великие, всем знакомые слова: «Мы дети страшных лет России», «Бывали времена и хуже, но не было подлей», «Мы живем, под собою не чуя страны» или на худой конец: «Как страшно жить».
Первый же, кого увидел Ефим, был журналист Сухумский. Едва завидев Боленова, тот немедленно кинулся к писателю, схватив властителя дум за рукав и увлекая на белый кожаный диван.
-Фима! Здравствуй! – Он явно был обеспокоен, - Это же настоящий тридцать седьмой!
-Коля, - Боленов с некоторым усилием освободил рукав из скрюченных пальцев борзописца, - ты о чем?
-Иноагентство это. Сейчас иноагенты эти, а потом что? Скажут: «шпион»!
Сухумского Боленов не любил. Еще один флюгер. Лучше всего Сухумского демонстрировало его отношение к БАМу: до перестройки сей журналист был трибуном молодежной дороги, трудовых подвигов, ожидания золотого километра,  стройотрядов и прочего и прочего. Стоило смениться конъюнктуре, и репортажи за его подписью стали вещать о дороге, по которой совершенно нечего возить, построенной на костях, идущей в никуда, убившей молодость тысяч людей. На данный момент он писал о том, что по БАМу вывозят в Китай российское сырье, грабя Россию.
Себе Боленов давно простил и комсомольскую работу, и членство в КПСС, а потому привычно надменным голосом ответил:
-Тебе то что? Ты же сам писал, что работать на ЦРУ почетно.
Сухумский аж подскочил на диване, замахав руками, и, быстро оглядываясь, хрипло зашептал:
-Тише, Фима, тише! Мало ли что я когда-то писал! Надо это забыть навсегда, уничтожить! И ты молчи! Мало ли кто услышит, вспомнит!
-Да как это уничтожить? – Поддел его писатель, - Ты же в Огоньке это миллионным тиражом выдал.
Сухумский снова схватил его за руку.
-Фима, тогда все черт знает что несли. - Он отпустил Боленова, быстро налил воды, выпил залпом, лицо его было перекошено от ужаса. - Ну зачем ты про это сказал, может, услышал кто.
-А ты кого боишься? Все свои.
-Стукачей. Здесь их полно.
Ефим совсем иначе посмотрел на собравшихся, и понял, что опасения Сухумского совсем не лишни. Присмотревшись повнимательней к собеседнику, он только укрепился в своих подозрениях, а припомнив свое прошлое, окончательно утвердился в этих мыслях.
-Погоди, - обратился литератор к журналисту, - а если тебе тут так плохо, ты зачем сюда ходишь?
Сухумский резко огляделся, и тем же зловещим шепотом, брызгая слюной в ухо объяснил:
-А как иначе! Если не придешь, сразу скажут: «Продался! Предатель!». Ты же наших знаешь!
Боленов отлично знал своих, иначе и быть не могло.
Оставив столь безответственного журналиста наедине с его печалью, Ефим двинулся к остальному бомонду, несмотря на всю его опасность. Через некоторое время ему показалось, что кто-то рассказывает анекдоты про Ленина, но вскоре он понял, что ошибся, а голос с явной картавостью не деланный, а принадлежит человеку высокого роста, похожему на Чехова, если можно представить картавого Чехова.
Справившись о нем, Боленов выяснил, что это представитель «Мемориала», не столь известный правозащитник Барабанский. С возмущением тот рассказывал о «путинских агентах».
-Вы не повегите, - возмущенно вещал он кружку собравшихся у него друзей, размахивая пустым бокалом - пошел я в Новочегкасске венок возложить, а мне кгемлевский  агент и огёт: «А чего это вы «Кговавый пегвомай» не вспоминаете! И Октябгь девяносто тгетьего. Не стыдно?». Хогошо, его полиция забгала.
Он прервался, ему налили чего-то в бокал. Немедленно его опустошив, он продолжил:
-А чего мне должно быть стыдно! Мы что, габотать запгещали этим бандитам? Мы им свободу дали: хочешь, в Гегманию едь, хочешь, в Англию. Габотай. Денег на габоте не дают, уходи с габоты. А они за огужие и убивать! Дагмоеды. Да, тгудно, мясо догого, но надо потегпеть. Я вот в девяностые не голодал, я габотал, мне загплату не задегживали. Пгодуктов полно было, я столько покупал, сколько хотел. В Гегмании, Фганции, Польше побывал, везде меня пгинимали как дгуга! Пгивыкли задагма жить. Я же габотал! Вот Гогбун тоже габотал, и мы небедно жили!
То, что работал он в конторе Сороса, а не на заводе, Барабанский привычно не заметил, как и то, что Горбун работал в правительстве. Главное, что для него 90-е стали временем счастливым и богатым.
Собравшиеся его активно поддерживали, втихую веселясь над его говорком и ожидая, когда же он скажет «Гасстгелять!».
Третьим встреченным был какой-то подручный в МИДе из 90-х, выброшенный с места лет через десять. Он ухватил Боленова за плечо и начал рассказывать про ужасное положение во внешней политике, что Россию сейчас никто не желает сейчас слушать и никто не хочет с ней говорить, а вот в его время от них никто не требовал закрыть рот…
У Боленова сразу родилась сентенция о том, почему их не просили закрыть рот, но так как она была связана с оральным сексом, мастер слова решил оставить ее при себе.
Так и протекал этот вечер. Ефим лавировал меж столов, подбирая закуски, коктейли, прочие напитки и старательно отделываясь от этих самых смыслов. Строго говоря, ему стоило быть осторожней в гастрономии: совсем недавно несдержанность в чревоугодии сыграла с ним весьма злую шутку, но, получив в больнице излечившую его крепкую клизму, он сыграл в привычную для либералов игру «Отравление спецслужбами». Вот и сейчас он продолжал неудержимо есть и пить все, что встречалось по пути съедобного и жидкого, кроме цветов и воды из ваз.
Все ему здесь было привычно. Привычно говорили о новом 37-м годе, который оппозиционеры встречали с тем же упорством, с каким сектанты встречают новый конец света, а так как, в отличие от апокалипсиса, точные признаки 37-го года не записаны ни в каких скрижалях, то либералы находили эти признаки буквально во всем.
Попался на глаза Ефиму один человек, от которого он постарался незаметно скрыться – это был известный в либеральных кругах России и зарубежья экономист, последние лет пятнадцать живший гонорарами со статей и лекций о неминуемом крахе российской экономики в ближайшие два месяца. Он был блестящ в риторике и убедителен, а потому пользовался большим спросом и уважением.
Избегал его Боленов не оттого, что питал к нему антипатию, а потому, что сей гений экономики, обзаведясь, помимо российского и израильского, польским паспортом, приобрел по сходной цене и шляхетство, заодно поменяв фамилию, и более не желал зваться Мишей Гуревичем, а требовал называть себя не иначе чем «пан», новую же фамилию его, густо насыщенную шипящими и глухими согласными, после третьей рюмки Боленов произнести был не в состоянии.
Хозяйка, как и всегда, рассуждала с Яйцовой на тему сериала «Сулико» и каждая хвалила свою собеседницу. Яйцова за отлично исполненную роль, а Хургадова за замечательный роман. Впрочем, Боленов не был знаком ни с фильмом, ни с романом, хотя и написал рецензии и на то и на другое. Это было его обычной чертой, ведь он был занят настолько, что не мог отвлекаться на чтение и просмотр, а вот рецензии требовались довольно часто.
Также как и всегда, в  сем приюте интеллигентности снова собирали подписи в поддержку кого-нибудь. Раньше это были корректировщица Савченко, террорист Сенцов, пьяный водитель Ефремов, прибиватель собственных гениталиев Павленский, педофил Дмитриев, растратчик Серебряков. Сегодня по рукам пустили лист во имя спасения эколога Рустика Мамлюкаева. Человек этот был весьма энергичный и принадлежал к активистам Гринпис, однако лозунг «Отходы – в доходы!» он воспринял несколько своеобразно и об этом стоит рассказать подробней.

«Отходы – в доходы!» или «Рога и копыта» по зеленому.

Рустик был парнем весьма неглупым, но понятие «активист» в нем было слишком сильно связано со стремлением к активам. Сообразно своим стремлениям и политике правительства, он продавил проект раздельного сбора мусора в небольшом городе, где он и проживал. Быстро получив правительственный грант, Рустик учредил конторку, проживающую в раскрашенном в соответствующие рисунки контейнере. Контейнер поставили на месте снесенной под это дело шавермы. Хозяин шавермы был, мягко говоря, недоволен таким  произволом и затаил жажду отомстить обидчику.
Через некоторое время жители, желавшие сдать мусор, обнаружили, что пункт приема работает довольно занятно: во-первых, мусор надо было разбирать самим, а во-вторых, время работы пункта было весьма неопределенно – он то работал, то нет, то внезапно появлялась надпись, что он не работает несколько дней. Обычно он не работал вообще.
Дни шли, и местного участкового посетил хозяин снесенной шавермы, поведавший чрезвычайно интересные вещи: оказывается, в экопункте числились в штате четыре сортировщика мусора, работу которых оплачивал городской бюджет, но которых никто ни разу не видел.
Молодой амбициозный участковый весьма заинтересовался перспективами премии и повышения в звании, в связи с чем надел фуражку и  отправился разобраться в этом деле. Результат оказался весьма примечательным – все сортировщики уже давно покинули Россию, ибо были мигрантами, но и, покинув пределы России, исправно получали зарплату.
Получив все нужные показания от имевших дело с экопунктом, участковый обратился сперва к Рустику, но тот его нагло проигнорировал. После этого участковый обратился к начальству. Все надежды полицейского оправдались, а Рустик, счастливо получавший множество денег каждый месяц за бесплатную работу самих жителей, внезапно предстал перед лицом закона, а закон, как известно, шутить не любит. Теперь эколог и рад был бы поговорить с участковым, но время было безнадежно упущено. Четко учуяв запах поначалу керосина, а затем и паленого, Рустик немедленно кинулся к правозащитникам, и теперь элита российской интеллигенции собирала подписи во имя спасения от преследований видного российского эколога, о котором практически никто в России не знал.
Вернемся, однако, к гостям известной актрисы.
На минуту хозяйка отлучилась и к немалому удивлению Боленова ввела Аделя и Заднепроходского. Последний теперь был не только не в своей одежде, но и явно не в своей тарелке, однако постепенно вошел в общий поток общения, поглотивший его, в руках у ветерана борьбы за лучшее будущее России появились бокал и бутерброд с икрой, и он, вроде бы освоился.
Тем временем хозяйка призвала всех к себе стуком ножа по бокалу и начала возвышеную речь:
-Дамы и господа, я собрала вас здесь…
Боленов уже хорошо выпил и с трудом сдержался, чтобы не закончить эти слова всем известной гоголевской цитатой, но, увидев, как осеклась хозяйка и насколько серьезны все вокруг, понял, что и она заметила свою огреху.  Актриса же поправилась:
-Цель нашего собрания святая.
Боленов снова еле сдержал смех, чуть не сказав: «Отовсюду мы слышим стоны», но Хургадова все же вывернулась:
-Мы здесь, потому, что мы – элита России. Нам определять ее будущее, мы отвечаем за ее спасение.
Все присутствующие бурно поддержали эту мысль, хотя, скорее, представляли прошлое. После этих знаковых слов хозяйка вывела вперед Татьяну Эпигон и сообщила:
-У Тани есть отличная идея о будущем России, я попросила ее рассказать о ней:
Эпигон смущенно заулыбалась, ей похлопали, попросили не смущаться и, наконец, она заговорила:
-Обсуждала недавно с множеством замечательных людей будущее России. Говорили о разном: что будет с ФСБ (распустить), с экономикой (разгосударствление), с армией (реформировать) – и много всего другого.
И тут одна мысль, которая и до этого приходила мне в голову, вдруг, сложившись из разных кусочков паззла, приобрела совершенно новый масштаб.
Какую бы сферу жизни нашей несчастной страны мы бы ни собрались менять, надо будет лишить доступа к ней огромное количество народу…
Учителя, все организаторы "военно-патриотических" мероприятий станут безработными, потому что таких мероприятий больше быть не должно… Телепропагандисты, разные корреспонденты, воспевавшие "ЛДНР" и тому подобные вещи, перестанут заниматься своей профессией.
Продолжать этот список можно еще очень долго, и, в конце концов, количество тех, кто окажется не у дел в Прекрасной России будущего, будет исчисляться миллионами…
Наверное, у каждого из нас есть свой списочек тех, кто сейчас служит режиму и с кем хотелось бы поквитаться. Следователь, судья, ОМОНовец, треснувший тебя дубинкой, тупые коллеги, несущие бог знает что, ненавистные лица из телевизора.
Брать в специальные, не знаю, назовите их "воспитательные лагеря", выбивать из головы террористическую, исламистскую эту дурь. Я же не предлагаю их в нацистские лагеря, Боже упаси! Наоборот – в лагеря любви! Окружать заботой, пониманием. До пяти-семи лет если, а дальше, наверное, уже бесполезно, там пропаганда постаралась. Таких куда уже? С такими надо уже что-то решать.
Все радостно зааплодировали, и идея либерального Гулага охватила присутствующих. Некоторое время все галдели, упорно пытаясь составить списки тех, кого надо было отправить в лагеря, но вскоре начались разговоры о том, что, во-первых, сейчас всех не вспомнить, а во-вторых, кого-то неплохо бы и расстрелять или пусть противник либерализма случайно погибнет от рук неизвестных преступников.
 Придя к такому выводу, сообщество вновь распалось на группки и разговоры вновь текли сами по себе, хотя и были объединены мечтой о возвращении во власть или надеждой, что Путин уйдет.
Один из многих разговоров касался давно набившей оскомину темы расследования сбитого над Украиной малазийского Боинга. Народная артистка Агрегатова возмущенным трагичным голосом, тряся воздетыми руками, вещала всем и никому:
-Ну зачем, зачем мы упираемся! Давно пора признать, покаяться, попросить наконец прощения,  выдать наконец преступников. Ведь уже всем все известно, даже запись переговоров этих убийц  есть, где это слово говорится. Там же прямо сказано: «Слово из трех букв с буквой «У» посередине». Что это, если не «Бук»? Вот скажите мне, скажите!
Разомлевший от хорошей еды и отличного вина Заднепроходский, услышавший только последние фразы, и решивший, видимо, что тут разгадывают кроссворд, громко вступил в беседу:
-Так много есть таких слов. Лук, туз, жук, луг, сук, дуб, луб, зуб, бур, буй.
Воцарилась такая тишина, будто он громко сказал вполне определенное слово, соответствующее заданной характеристике, но в столь культурном обществе совершено неприемлемое. Потом Агрегатова, постепенно повышая голос и наступая на Вениамина Егоровича, соответственно, отступавшего, пока стена не остановила его, заговорила, доходя от почти шепота до визга:
-Так вы что, оправдываете убийство? Путина оправдываете? Кто ты такой? Кто вообще тебя привел!
Ничего не понимавший Вениамин Егорович начал осматриваться, ища глазами друзей и рассчитывая на их поддержку, но те, видя разгорающиеся страсти, поспешили скрыться. Он растерянно бормотал:
-Простите, но я диссидент…
Тут же подскочил Сухумский:
-Какой ты диссидент, глист сортирный! Диссиденты в Гулаге сидели, а ты где? Стукач ты!
Далее Сухумский очень кратко и емко охарактеризовал место, где, по его мнению, отсиживался старый диссидент, в очередной раз оскорбив его фамилию словом, обычно не применяющимся в среде потомственных интеллигентов, особенно среди дамского общества.
-Я… стукач… - Заднепроходский пытался гордо выпрямиться, но губы его уже предательски дрожали, а все вокруг него уже все визжало, верещало, орало:
-Вон, стукач, вон!
Не помня себя, он с трудом вышел в коридор, взял дрожащими пальцами плащ и шапку и один, без предавшего его друга ушел из негостеприимной квартиры. Адель ему в тот вечер так и не позвонил.
После бегства старика вечер постепенно, хотя и не сразу, вошел в прежнее русло. Разговоры были бурными, но несмотря на многословие, с лингвистической точки зрения были бедны. Причины этого крылись в том, что российская либеральная интеллигенция считала себя плотью от плоти народа и потому некоторое время она продолжала на разные лады склонять и спрягать четыре слова, на которых зиждется русский мат, но все же постепенно благородная словесность взяла верх над грубым языком подворотен.
Попался Боленову на этом вечере еще один стервятник - Эммануил Беранжевский. Персонаж этот был очень примечательный. Долгие годы он помаленьку обирал авторов в редакции, занимаясь цензурой, сидя в крохотном кабинетике и намекая, что нужно поправить текст при помощи редакторов, а то вот тут нехороший намек, там двусмысленность, это просто не пройдет и надо бы «замазать глаза».  Свои глаза он при этом отводил в сторону, будто бы ему было очень стыдно. Таким образом он понемногу набрал на дачу и машину. Когда пришли иные времена, редакцию закрыли и авторы с облегчением вздохнули, решив, что этот изверг сброшен, наконец, с корабля современности, но Беранжевский тонуть решительно отказался.
Представьте же себе возмущение, с которым обобранные им поэты и писатели увидали своего черного человека в телевизоре, где он со вселенской печалью рассказывал о зверствах советской цензуры и о том, как он помогал молодым авторам в борьбе с ней.
По новой он начал разворачиваться в конце восьмидесятых с того, что пробрался сначала на радио, а потом на телевидение в прямой эфир тех передач, которые раскрывали людям глаза на темные тайны советского прошлого. Там рассказывали о том, что Шаинский крал мелодии у еврейских народных песен, что мелодия Марша авиаторов украден у нацистской песни, что вообще пламенный мотор вместо сердца – ужасная выдумка, показывающая всю бесчеловечность коммунистов и многое другое, включая то, что «Тихий дон» и «Вставай страна огромная» - наглый плагиат.
Он прекрасно туда влился, рассказывая о песнях, стихах и всякой литературе, и сопровождая эти свои банальные слова трагичным заключением: «Это же все про нас!». Делал он это часто и довольно удачно до тех пор, пока не напоролся в прямом эфире на наглеца, полностью повторявшего его манеру. Скандал перешёл в драку и их обоих выгнали с телевидения с указанием более туда  не допускать. Некоторое время он промучался почти без денег, но потом взялся за произведения уже умерших деятелей советской культуры с другого края.
Как доморощенный фрейдист везде ищет и находит сексуальный подтекст, так он везде находил скрытые антисоветские моменты. Не было такой невинной песенки, картинки, мультфильма или фильма, где этот, надо признать, эрудированный человек не отыскал бы скрытого антисоветского смысла, незамеченного цензурой. В современности он жил тем, что публиковал статьи и сборники полные своих домыслов, а также выступал на «Ухе Москвы», получая гонорарчики за свои фантазии.
Когда Боленов шел в туалет, Беранжевский разъяснял двум дамам средних лет, что в советском кино не снимали некрасивых женщин, так как нельзя было показывать, что в СССР что-то плохо. На обратном пути Беранжевский столь же убежденно говорил тем же дамам, что в советском кино не снимали красивых женщин, потому что красота была признаком мещанства. Судя по виду дамочек, знаток жизни в СССР их окончательно запутал и теперь они только кивали молча, думая как от него сбежать.
Если бы Боленов не был в туалете, он бы узнал от Беранжевского, что после «Карнавальной ночи» Людмилу Гурченко не снимали пятнадцать лет подряд по приказу КГБ. Цель же этого злодеяния была в том, чтобы зрители актрису навсегда забыли. Ну а кабы русский Дюма, заодно ведущий программы о советском кино на небольшом телеканале, попробовал напомнить хотя бы один из тридцати с лишним фильмов Гурченко из этого периода, Беранжевский выставил бы ногу, как при рапирной атаке, сложил руки на груди, нахмурился, насупился и грозно возопил бы: «Вы хотите сказать, что я лгу?!». Потом подошел к ним Амнуэль и ворвался в разговор, напомнив о грядущем Дне Победы. Он напомнил, что надо отмечать такой праздник исключительно скорбью, после чего внезапно перешел на то, что в Советском Союзе совершенно не уделяли внимание комедиям о войне. Как он это связывал, так и осталось непонятным.
Передали Боленову записку от какой-то девочки. Наивное дитя предлагало перевести Стругацких на современный язык, для чего надо было «выгнать дух коммунизма» из их прозы. Она бралась это сделать весьма недорого, но ей была нужна прежде всего финансовая поддержка. Судя по орфографии и построению письма, ей было бы неплохо заручиться поддержкой репетитора по русскому языку.
Прочтя письмо, Боленов выполнил свой коронный трюк, после чего осведомился у передавшего записку, хороша ли собой эта дурочка. Получив отрицательный ответ, Ефим потерял всякий интерес к этой нелепой затее.
Снова послышался голосок Барабанского, теперь он объяснял Аделю, державшему в руке бутерброд с красной икрой, что в сочетании с черной икрой на бутерброде Барабанского наводило на мысль о Стендале,  важнейшие хитрости политической борьбы:
-Я этих кгемлеботов ольгинских за вегсту чую и вас научу. Ггавное, что они очень ггамотно пишут. Нагод настоящий так не может. Если кто-то начинает вам ггамотно писать в комментагиях, точно тголль ольгинский!
При этих словах Боленов поймал на себе пристальный взгляд Аделя и вспомнил, как предлагал Егору Макаровичу подучить его грамотности. В ту же секунду ему стало как-то не по себе.
Было слышно и сопрано Татьяны Эпигон. Она убежденно рассказывала слушателям с бокалами, как после революции в каждом доме из фотоальбомов хозяева выдирали фотографии с умными лицами, чтобы не сойти за дворян. Боленов, слушая эти рассуждения, попробовал представить крестьян, постоянно фотографирующихся для альбома, но так и не смог.
Эпигон тем временем перешла на Калашникова, заявив, что не знает ничего, что тот якобы изобрел, кроме автомата, а остальное по ее мнению не прижилось.  Нацизм в ее речи отлично сочетался с теорией Ломброзо. Отчаянно жестикулируя, она убеждала кружок собеседников:
-Каким образом деревенскому парню с восьмилетним образованием удалось сконструировать оружие, которым вот уже больше полувека пользуется весь мир? В Ижевске, в музее Калашникова, висят фотографии сотрудников конструкторского бюро. Все как на подбор – интеллигентные еврейские лица. Не окажется ли когда-нибудь, что Калашникова назначили создателем автомата просто потому, что он больше подходил по анкетным данным?
Боленов, служивший в армии, не стал ее поправлять – каждое лыко в строку, только подумал, что сказала бы она о слепом оружейнике Марголине, но это сделал за него какой-то недостаточно знавший заслуженную учительницу России либерал, решивший, что он достаточно осведомлен в области оружия. Этот неосторожный человек напомнил имена оружейников Булкина и Зайцева, работавших с Калашниковым. Ответ Эпигон сделал бы честь завзятому антисемиту девяностых.
-Да с чего вы взяли, что они не евреи! Наверняка настоящие фамилии Булкинд и Залкинд! Или просто на русских женились и фамилии взяли, вы что не знаете, как это делается?
Боленов отлично знал, как это делается, и промолчал, а Эпигон добавила уже не столь шокирущую подробность:
-Вы же понимаете, какие тогда были времена? Борьба с космополитизмом, гонения.
Тут много чего можно было сказать и уточнить, особенно по поводу времени начала гонений, но обижать эту престарелую дилетантку не имело смысла. Глупее Эпигон была только ее собеседница  Лодырина со статьей об автострадном танке Б-7.  На эту писательницу, как и  на многие другие неокрепшие умы сильно повлияли книги Резуна и Бунича. Пожалуй, даже слишком сильно. Воспринимать их критично она не могла совершенно ввиду полного отсутствия знаний в области военной.
Далее беседа привычно перетекла на заградотряды, изнасилованных немок и Боленов их оставил, вернувшись к куда более интересным выпивке и закускам. Собеседницы Эпигон умом никогда не блистали – кроме Лодыриной в ее кружок подошла Ойбух, устроившая разок скандал в американском посольстве, когда на мероприятие туда пришел журналист с Георгиевской ленточкой.
Кроме этого акта верноподданичества Соединенным Штатам, известна она была известна  проукраинским фанатизмом, доходящим до  производства благоглупостей, вываливаемых в интернет. Самым заметным ее открытием было сожжение Гоголем третьего тома «Мертвых душ» в протест против царского запрета писать на ридной мове. До такого не смогли додуматься ни противники монархии в коммунистические времена, ни самые закоренелые бандеровцы.
Режиссеры Адель и Лютиков привычно спорили о том, что нужно запретить все советские фильмы и книги и конечно снести Мавзолей, захоронить Ленина и переименовать все, что названо советскими названиями, и после этого обряда в России тут же настанет рай.
Едва не вспыхнул новый скандал, когда Сухумский начал громко осуждать нахождение во власти крупной ядерной державы старого больного маразматика.
-Вы подумайте, как это опасно, - убеждал он собеседников, - когда древний  идиот, невменяемый еле двигающийся инвалид держит палец на красной кнопке. Это весь мир ставит под опасность! Он же не понимает, где находится и что происходит! Что ему в голову придет!
Барабанский, подкравшийся к нему сзади, схватил журналиста за плечо, отчего тот вздрогнул, грозно пронзил взглядом сквозь очки и сурово осведомился:
-По какому пгаву, вы оскогбляете пгезидента Байдена? Стагость положено уважать. Я вам не позволю так отзываться о почтенных, уважаемых людях. Извинитесь, или вам пгидется уйти.
Сухумский дрожащей рукой поправил галстук, потом, когда его дыхание несколько восстановилось, с трудом проговорил:
-П-позвольте, но я же не про него, не про Байдена совсем…
-А пго кого?
-Про Брежнева, конечно.
-А-а-а… Ну, тогда, конечно, тогда извините, - Барабанский улыбнулся и похлопал по плечу Сухумского, - Пегепутал.
После этих слов он рассказал про Брежнева древнейший, пошлейший анекдот, переврав его так, что улыбнулись ему только из вежливости и уважения к его старости.
На некоторое время Беранжевский, Лодырина и Яйцова собрались в кружок и завели разговор о запретах в СССР. Многомудрый знаток цензуры убеждал их в том, что «Чиполино», «Буратино», «Тараканище» и «Мойдодыр» - случайно пропущенные цензурой глубоко запрятанные авторами антисталинские книги. После этого разговор немедленно перетек на то, что сейчас, при Путине, немедленно запретят и эти книги, а некоторые, например, «Незнайку на Луне» и «Чиполино» уже запретили.
Как люди интеллигентные и глубоко оппозиционные, все они не смотрели телевизор, иначе знали бы, что «Чиполино» в это время показывали по телевизору. Но либералам, как людям уверенным в превосходстве личности над обществом, свойственно убеждение в непререкаемости их мнения, поэтому убедить их нельзя ни в чем. Ни в том, что Цветаеву не запрещали до перестройки, ни в том, что за посещение церкви не расстреливали. В крайнем случае, вы услышите от них, что это исключение, лишь подтверждающее правило.
Не будем пытаться во всех подробностях описать весь этот вечер, на котором было все и ничего, а перейдем сразу к тому моменту, когда гости уже разобрали свои телефоны из микроволновки.
Итак, когда наболтавшиеся и подгулявшие гости расходились, Яйцова внезапно повисла на шее у Боленова и поцеловала так, что для описания этого момента автор за недостачей собственного таланта вынужден привести цитату из книги «Эшелон на Самарканд»:
«…Охватившие Деева тиски рванули голову куда-то вверх – земля ушла из-под ног, в глазах плеснуло черным, губы залепило чем-то обжигающим и скользким. Это же скользкое наполнило рот, зашевелилось где-то на нёбе и достигло зева – распирало Деева изнутри, проникая все глубже и не давая вдохнуть. Неужели всё? Кончено? Такая она, смерть?..»
Боленов уже с вожделением подумал, что вечер «со смыслом» станет вечером «с продолжением», но увы! Его соратница по литературному цеху так же внезапно отпустила его, игриво хихикнула, наградила его еще одним, теперь воздушным поцелуем и укатила на такси.

Свидание на скамейке.

Как наверняка помнит читатель, мы оставили эмиссара и Алю Голяеву в квартире, где израненный Джон Смит лежал в кровати, а Аля, сидя на нем верхом, мазала его расцарапанную спину йодом.
В то же самое время, даже немного раньше, дорогой и успешный адвокат Моргенсон подошел к скамейке на Патриарших прудах и подумал, нет ли в его действиях аналогий с бессмертным произведением Булгакова. Погода, однако, не была ни летней, ни жаркой, да и народ так и сновал туда-сюда, хотя последнее не очень соответствовало планам Моргенсона. Скамейка была пуста, и адвокат, присев на нее, поставил рядом свой серый портфель – это был условный знак.
Вскоре он увидел своего предполагаемого клиента – человека в низко надвинутой на лоб вязаной шапке с помпоном и в пальто с высоко поднятым воротником. Шарф укутывал нижнюю часть его лица, а темные очки скрывали верхнюю.
«Боже! – подумал Моргенсон, - Что за идиот!»
Странный субъект подошел к скамейке и сел. Портфель разделял их. Молчание затягивалось и Моргенсон начал с главного:
-Вы гонорар принесли?
-Да, - шёпотом ответил незнакомец, - принес. – Он протянул конверт, Моргенсон проверил содержимое, все было нормально и, убрав конверт в портфель, переставил портфель на другую сторону.
-Давайте перейдем к делу. Вы не хотите представиться?
-Нет. – Клиент говорил все тем же странным шепотом, будто у него перехватило горло.
-Так какая же у вас проблема?
-Мне поручили деньги для работы с молодежью… - Произнеся это, клиент замялся и замолчал.
-Ну? – Подстегнул его адвокат.
-Я купил себе дом.
-Большой?
-Не очень.
-На сколько? – Адвокат хотел узнать, сколько клиент потратил денег на дом, но клиент понял его по-своему:
-Тысяча двести квадратных метров.
Здесь адвокату сначала пришла мысль, что у некоторых людей странные представления о небольших домах, а потом о том, что гонорар следовало бы удвоить.
-Это все? – осведомился он у клиента.
-Нет. Дом этот, он за границей.
Теперь адвокат подумал, что и тройной гонорар не был бы излишним, но было поздно менять условия, и он решил отыграться потом, когда будет раскрыто инкогнито. Сейчас же он многозначительно хмыкнул и уточнил:
-Вы боитесь чего-то?
Неизвестный кивнул и прошептал:
-Ревизии. Кажется, ко мне проявляют интерес.
Адвокат был человеком ушлым и смотрел в корень:
-А взятку вы не предлагали?
-Это очень опасно.
Из этой ситуации был выход, и адвокат немедленно предложил его клиенту:
-Попробуйте уехать на свою виллу и выступить против Путина. Вас наверняка поддержат.
Клиент печально помотал головой.
-Это невозможно.
-Почему? Вы же промотали государственные деньги.
-Это деньги не нашего государства.
Адвокат крепко задумался. Такого в его практике еще не случалось.
-Вот что, - подвел он итог своим думам, - лучше всего продайте виллу и верните деньги.
Уже дома Моргенсон долго раздумывал, кто же был его таинственный собеседник. Никто, буквально никто из знакомых чиновников не подходил на того, с кем он встречался.
Одна мысль мелькнула у него в голове, и даже показалось, что это и есть тот самый человек, но  было это настолько глупо, невероятно глупо и дико, что он засмеялся, хлопнул себя по коленям и приказал секретарше принести кофе с коньяком.

Заседание псевдоисториков.

История  - предмет сложный и непонятный. Как известно, она учит тому, что ничему не учит, но кормит тех, кто ее искажает в угоду требованиям лиц, платящих за ее изучение. Именно поэтому существует множество диаметрально противоположных версий одних и тех же событий, зачастую совершенно не опирающихся на какие либо документы.
Люди, ратующие за знание истории, делятся на тех, кто утверждает, будто надо знать только один вариант событий и, соответственно, предполагающих множество вариантов. Казалось бы, вторые дипломатичнее, демократичнее, но, как показывает опыт, они просто желают насадить свой вариант как единственно правильный, просто сделать это более постепенно.
Эти люди и собрались в то время, когда неизвестный сидел с адвокатом на скамейке. Встреча их происходила в зале одного университета, который не называется ни историческим, ни даже университетом. Все эти люди были представителями различных институтов, обычно состоящих из учредителя и почетных членов. Обсудить же они желали некоторые аспекты своей жизни и деятельности, а также вопросы финансовые, не говоря о политических.
Когда общий треп подошел к концу, и заседание началось, председательствующий откашлялся и начал свою речь:
 -Господа! Я надеюсь, вы все, как и я, понимаете, что наша работа поставлена под угрозу. Власти все больше наступают на нас, пошли разговоры о пересмотре дел реабилитированных.
В зале поднялся недовольный гул. Когда он утих, председатель продолжил.
-Мало того, что вся наша прежняя работа ставится под сомнение, так еще и наносится удар по нашим финансам. Теперь от нас не только требуют указывать, сколько мы получаем от наших спонсоров, но и требуют платить налоги с этих доходов.
Снова гул возмущения, еще более сильный, пронесся над собравшимися.
-Хуже того, по последним данным, к Голяеву прибыл какой-то заграничный инспектор, который может урезать финансы, если сочтет нашу работу недостаточной. Так, господин Адель?
Адель немедленно подтвердил это. Горбун согласился с ним.
-Вот вам бы и оказать влияние, чтобы как-то не забыли про нас, чтобы не пронесли чашу сию мимо. А вы что? Ходите, поди, и ходите, и все без толку.
Так, продолжим. Что у нас с Солженицыным в школах? Понятно, что желания нет, но надо же через учителей! Пусть ставят в программу, олимпиады делают, разбирают, сочинения пишут. ВШЭ и Ельцинцентр пусть поддержат.
-Ага! – Выкрикнул с места Барабанский, - Давайте. И ненавидеть его будут сильней Толстого.
Председатель грозно взглянул на выскочку:
- Вы неправильно рассуждаете. Если вам в школе неинтересно было, это чисто ваши проблемы. Потерпят. ЕГЭ понадобится, сделают. И конкурсы детских рисунков по Гулагу тоже давайте.
-Не хотят. – Промычал кто-то, - Вообще, зачем это?
-Чтобы не забывали!
-Знаем, знаем! - Вскинулся Барабанский, - В свои книжки про детский Гулаг вставите. Типа, «подлинные гисунки детей-узников»! – он мелко засмеялся.
-А что вы хотите! Опять финский концлагерь вставлять?
-А чего не вставить? Кто эти книжки читает? Главное, что оплачено!
-А вам не интересно, что финский атташе мне недавно сказал невзначай, что если еще раз это фото у нас увидит, то визы нам закроет, чтобы не напоминали обо всяком? И печатать перестанет. Гонорарчики не нужны?
Один из собравшихся задумчиво произнес:
-Ну как-же это так? Это же коллективная ответственность получается. Это нехорошо как-то.
-А вы сходите к посольству, протест устройте. Один за всех. Мы с вами будем духовно. Все за одного. Черемис, вон, такое на той встрече вытворил, прямо неудобно было. Взял и сказал атташе: «А вы нам другие фотографии дайте, а то у нас уже нет».
-Так какие другие-то! – ответствовал возмущенно Юрий Черемис, - Смолянку эту с детьми уже куда только не цепляли. И татаркой она была, и чувашкой, и калмычкой, и полячкой, и украинкой, и молдаванкой, сколько можно? Весь голод Поволжья на голодомор перевели, из Америки, Германии фотографии брали, из фильмов уже брали, сами скоро сниматься будем. По три-четыре раза приходится одно и то же. Ловят же. А чего вы вообще на меня наезжаете? Это не я на радио про полторы тысячи миллионов расстрелянных говорил.
-Ну, ловят и ловят. Вам-то что? Деньги уплачены и все. Чего сталинистов слушать?
-О! – воскликнул Барабанский, встав с места и щелкнув пальцами. – Я тут в Канаде был, такого кгемлебота встгетил! Он мне книжку пгедлагал. По гусски говогил, даже с акцентом. Я такой, вид сделал, что все в погядке, слушаю, что совгет.
А он гассказывает, как в Канаде у, пгедставьте себе, духобогов. Надо же! У духобогов власти детей отнимали, заставляли гусский язык, вегу пгавославную забыть. Ну, соловьем поет. Я слушаю, диву даюсь, как складно. Потом книжку у него взял, пгоглядел быстгенько, да и выбгосил, как он ушел.
Напряженно слушавший председатель прервал его:
-Там фотографии были?
-Да там что-то женщина у решетки, а за решеткой ребенок. – Он махнул рукой, - Постановка, ясное дело.
-Вы идиот! – оборвал его председатель, - У меня таких фото нет! Мне бы подошли! Быстро ищите в интернете!
Следующие десять минут были весьма наполнены упорными поисками, по окончании которых Барабанский протянул:
-Да это пгавда… Ну и ладно, Сталин больше умогил, да и пгофиль не наш.
Продолжив после вынужденной паузы заседание, председатель решил порадовать соратников по борьбе некоторыми пряниками.
-Хочу сказать, что вообще финны довольны нашей позицией по Сандармоху. Мы должны и дальше не признавать захоронений пленных. Довольны и в Таллинне. Мы же осуждаем рассекречивание по их, - он хмыкнул, - военным делам.
-А вот можно вопгосик один. - Опять выскочил Барабанский, - Тут вот памятник гепгессигованным надо было ставить за пять, помнится миллионов. Гганитный.
-И что? Покороче, пожалуйста. – Председательствующий забеспокоился.
-Было это тги года назад. Я там был неделю назад. Кгест там стоит. Дегевянный.
-И что? – Председатель нахмурился.
-Кгест дегевянный за пять миллионов? Вы его сами несли из Палестины? Может, он из кагельской бегезы, палисандга, самшита?
-Я вас не понимаю. Вы что, в чем-то меня обвиняете?
-Я пгосто знать хочу, - Барабанский нацелил на председателя очки и палец, - где деньги?
-А кто вы такой, чтобы знать! Вы что, председатель общества? Прокурор?
-Так может прокугогу вами и заняться?
После этих слов в зале стало тихо, председатель с шумом вдохнул воздух и выплюнул в Барабанского ответ:
-Да вы стукач! – Вокруг Барабанского немедленно образовался вакуум.
-Нет, - погрозил он корявым пальцем, - не дождетесь! Я Голяеву вас сдам, пусть он вас проверит!
Эти слова все восприняли не более чем шутку и атмосфера сразу разрядилась.
Как всегда бывало на подобных собраниях, собирали деньги, на этот раз поддержка потребовалась бросившему вызов НКВД через многие годы после закрытия оного господину Карапузину, решившему предъявить иски родственникам каждого, кто участвовал в деле, по которому был осужден его прадед.
Все шло отлично, он грозил исками родственникам машинистки, секретаря, работников милиции и прочим, желая взыскать с них деньги, был известен и поощряем Мемориалом и прочими похожими конторами, но вдруг выяснилось, что в эту игру можно играть вдвоем, тем более, что пресловутый прадед и сам не был безгрешен, и кое-кто был репрессирован по его доносу, но не НКВД, а белогвардейской и японской разведкой. Задумавшись о последствиях и вероятных исках к нему со стороны жертв прадеда, Карапузин предпочел покинуть российские просторы. Заграница быстро показала ему негостеприимное лицо и необходимость работать. Теперь он выпрашивал средства уже для простого существования.
В конце собрания, когда уже разбирали одежду, один почтенный академик маленькой академии спросил Барабанского:
-Вы представляете, если нынешний базар в какой-то книге опишут?
-О-о, - грозно сказал Барабанский, погрозив пальцем неизвестно кому, - не позволю! По судам затаскаю! Клевета и ложь! Быть такого не может.
С тем и разошлись.
Но если собеседник Барабанского отправился домой, то пожилой правозащитник имел другую цель. Его путь лежал в редакцию «Новой газеты».
Там он, в очередной раз оторвав Муслинова от очередной медитации с фраком, положил на стол перед ним статью о необходимости борьбы с ресталинизацией.
В воздухе пахло не грозой и даже не «Герцеговиной флор». Носился легкий запах вина, опять выпитого Муслиновым второпях, кофе из кофемата, духов и прочие редакционные ароматы. Аромат кофе преобладал, ибо Барабанский попивал его из стоящего перед ним стакана, когда Муслинов внимательно вчитывался в статью. Статья изобиловала оборотами «Общеизвестно», «Не подлежит сомнению», ясно говорящими о том, что факты автор брал из глубин своей фантазии и книг единомышленников. Муслинов прочитал ее раз, быстро скользнув взглядом по абзацам, в которых описывалась трагическая судьба пионера, выглянувшего из подъезда во время проезда сталинского кортежа и мальчика, расстрелянного за кражу буханки хлеба, расписывались горы дамского белья в чертогах Берии (эти аксессуары принадлежали по мысли автора статьи изнасилованным школьницам, растворенным в кислоте в ванной квартиры Берии).
Все это было скучно и обыденно и давно стало общим местом в подобных статьях, но вот прочтя место, где Барабанский описал просто готические ужасы о том, как молодому композитору за неудачную кантату о Сталине сначала выкололи глаза, чтобы не видел своих мучителей, потом прокололи уши, чтобы не слышал музыки, потом выбили зубы, чтобы не мог писать музыки, как Бетховен, зажав палочку в зубах, потом переломали пальцы, чтобы не мог писать музыку и играть, а потом для надежности, наконец, расстреляли, Муслинов все же зауважал  Барабанского. Потом он прочитал статью еще раз, но что-то все же ускользало.
-Что-то не так? – Подал голос Барабанский, заметив его затруднения, - Что, ошибочка, опечаточка?
-Нет, Моисей Ерофеевич, - до Муслинова, наконец, дошло, - Вот тут вот только непонятность есть.
-Где? – Барабанский приподнялся из кресла и нацепил очки.
-Да вы не вставайте, я вам прочту. Вот в начале вы тут пишете: «Нет ничего, что заставило бы забыть нас Сталина и сталинизм, ибо как хорошо известно всем и каждому, без прошлого нет будущего…»
-И что? Конечно, так и есть.
-А вот в конце у вас: «…Но Сталина и сталинизм надо как можно скорее предать забвению и навечно вычеркнуть из памяти…»
-Пгавильно. В чем вопгос? – Очки воинственно блеснули.
-Так сами посудите: как же разом и нельзя забыть, но нужно забыть?
-Ну, молодой человек, это же пгосто полемика, софистика, схоластика.
-Так нужно или не нужно?
-Ну подумайте сами, если пго него забудут, то пго кого мы будем писать? И пготив кого пготестовать?
Муслинов сначала не понял, но потом подумал и все понял.
Эта статья выбила со страниц «Новой газеты» репортаж Автихранского о возобновлении производства танка Т-34 в России.

Сон Муслинова.

Он стоял в едином строю соратников. Куда ни брось взгляд, всюду были знакомые милые светлые лица, полные желанием свободы.
И форма у всех была одна – ватники, штаны, робы валенки и шапки с номером одним на всех «Щ-854». Кругом был снег, но холода не ощущалось, радость была внутри него. Радость эта была безгранична и всепоглощающа, казалось, еще чуть-чуть и несомый ее Муслинов сможет, запросто разбежавшись по дороге, взлететь, сделать круг, а потом мощный поток этой эйфории швырнет его еще выше, прямо на орбиту, и станет он первейшим спутником Земли. Хором все они скандировали:
-По-ра-ва-лить, по-ра-ва-лить, по-ра-ва-лить…
Два прожектора ударили лучами перед их каре, и на подиум вышел ОН, великий АИ с его великим главным номером «Щ-262». Радостный рев оглушительно разбудил тайгу.
Откашлявшись, АИ обратился к ним:
-Ну что! Молодцы! Как нам обустроить Россию? Инструменты взяли и вперед, пилы, топоры в руки и в тайгу. Пора валить.
-Ура! – заорали на морозе сотни либеральных глоток.
-Напра-во! – скомандовал АИ и каре, как один человек повернулось к воротам, деревянные ворота лагеря распахнулись, тяжело скрипя.
АИ спустился с подиума, пробежал, торопливо скрипя по снегу, вперед колонны и рявкнул в морозном воздухе:
-Колонна, пятая… Шагом марш!
Колонна тронулась и молча пошла, но тут раздалась новая команда АИ:
-Запевай!
Радость Муслинова рвалась из груди и вырвалась песней:
-От края до края, по горным вершинам,
Где горный орел совершает полет,
И тут же многоголосо отозвалось позади него:
-О Сталине мудром, родном и любимом
Прекрасную песню слагает народ.
Колонна бодро зашагала в черный лес по белой дороге.
***
Очнувшись от этого сна, Муслинов долго лежал в постели, припоминая его подробности и только повторяя время от времени, перекатывая на языке: «Пора валить»…

Оля и Вася.

Оля и впрямь знала Конституцию назубок. Разбуди ее ночью, и она с любого места могла прочесть заданную статью. Если же ее не будить, она, как сомнамбула, бормотала заветные строки все громче и чаще, пока не начинала их почти кричать, и тут лучше было ее разбудить, пока она не упала с кровати и не начала ходить во сне.
Юный либерал Вася, к актерским способностям которого так критически отнесся Голяев, сам не мог бы сказать, что его притянуло к либералам. Этот пятнадцатилетний лопоух уже успел попасть в ряд историй, среди которых участие в демонстрациях и всяческих акциях запрещенных организаций Голяева было скучной рутиной.
Первой его инициативой стало создание профсоюза школьников. Его призывы нашли живейшей отклик среди соучеников, ведь он требовал уменьшить количество уроков и домашних заданий, не ставить оценок, снять запрет на телефоны на уроках и разрешить выходить из класса  для звонков. Друзья немедленно начали подносить ему свежие идейки, но родители и учителя быстро подавили в зародыше затеплившийся дух свободы.
Возмущенный разум, к сожалению, оставил Василия, и школьник решил поддержать модный в Европе протест за права сексуальных меньшинств, для чего заявился в школу в мамином платье, плотно обтянувшем его пухловатую  фигуру, и объявил, что чувствует себя женщиной, а посему теперь ему нужен женский туалет. Туда он и отправился и оттуда вылетел через окно. Этаж, к счастью, был первый.
Родком был неумолим. Перед мамой и папой незадачливого диссидента поставили ультиматум: Вася должен покинуть школу,  трансвестит ли он (слово было другое) или вуайерист (это слово вспомнила учительница французского, на которую члены родкома и педсовета сразу посмотрели с подозрением). Слезы матери не помогли, а разлетевшаяся не без помощи либеральных ресурсов слава сделала поступление в другую школу невозможным. 
Теперь Вася учился дома, а в свободное время ходил к Голяеву, где получал новые порции мозгоправства и бегал по мелким поручениям, например, звонил в полицию, когда надо было задержать Голяева перед демонстрацией.
В данный же момент, он был с Олей-конституцией, но отнюдь не на любовном свидании, хотя погода тому  весьма благоприятствовала.
Свежее весеннее утро потихоньку занималось. Небо было ясно, но солнце все еще не грело, обещая тепло лишь к обеду. Птицы уже давно начали петь, однако было весьма прохладно и дул свежий ветерок.
Оля, насмотревшись на себя в смартфон и поправив макияж и прическу, расстегнула куртку почти до пояса, сунула гаджет в карман, проверив заодно время, после чего повернулась к Васе:
-Так, начинаем. Снимай меня.
-Оля, - попробовал урезонить ее Вася, - холодно. Застегнулась бы, рейтузы одела.
-Я ж тебе говорила, я в них как корова. А когда расстегнутая, выгляжу лучше.
После этих слов она достала из-за пазухи паспорт, раскрыла его к Васе и, дождавшись от него «Ага», начала голосить:
-Граждане! Выходите протестовать против антинародной власти! Нас много! Я не боюсь, и вы не бойтесь! Идите, как и я, на улицу!
Звонкий голос ее разносился по пустым улицам, слегка пугая одиноких собачников, боящихся, что их собаки занервничают и не смогут завершить свои собачьи дела вовремя. Какая-то такса отозвалась на призыв Оли не менее звонким лаем. Двое усталых полицейских, бредущих в отделение сдавать дежурство, заслышав лай и крики, пригляделись к ней издали.
-Че она там, продает чего?
-Не, протестует.
-Заберем?
-Да ты что! Домой скоро. Она ж малолетка, возни не оберешься.
С этим доводом трудно было поспорить, и они свернули в переулок, чтобы дальней стороной обойти голосящую либералку.
Через полчаса у Васи сел телефон, и юные шататели режима направились в штаб.
***
Как известно, борьба даром не дается. К вечеру Оля Конституция потеряла голос, у нее подскочила температура, и появился жуткий насморк. Юная дива сидела дома в одеяле среди таблеток и микстур.
Про протесты можно было забыть.

Сон Богданко.

Кролем Богданко рассекал по морю, было тепло, хорошо, даже жарко.
«Курорт!» - подумал Богданко.
Мимо проплыла свинья.
«Что за черт!» - подумал Богданко!
Проплыла вторая, третья, четвертая… Богданко уже просто один плыл среди свиней.
«Залив свиней!» - подумал Богданко.
С берега заработал пулемет
«Врешь, не возьмешь!» - подумал Богданко.
Пули летели вокруг, разя свиней. Свиньи начали, хрюкая, тонуть, море окрасилось свиной кровью.
«Красное море!» - подумал Богданко.
Силы оставляли его, а потом пуля хлопнула его в лоб и Богданко решил остановить кровь, хлещущую из раны, для чего с размаху хлопнул себя по лбу.
***
На лбу под рукой сидел раздавленный комар, полный не свиной, а его, Богданко, кровью.
«Скоро лето…» - подумал Богданко.

Сон Лодыриной.

Внизу трапа лежала ковровая дорожка. Самолет, с которого она сходила, был не какой-то Як-42 с трапом, вывалившимся из кормы, как собачий язык из задницы. Нет, это был Айрбас с трапом, вывалившимся из борта, как кишки из разрезанного собачьего бока.
Перед ковровой дорожкой Лодырина немного запнулась, цвет ковра ненамного отличался от цвета пламени костра, на котором сожгли Коперника. Тут  она вспомнила, что Коперника не сожгли, и спокойно ступила на дорожку, в конце которой ее ждал автомобиль. Военный - темноволосый, углеглазый, гибкий как плетка и тощий, как пуля, отдал Лодыриной честь, открыв дверцу, а потом осторожно закрыл ее за писательницей и машина понеслась. За окном мелькал жаркий Рим. Лодырина загляделась на него и не сразу заметила, что на внутренней стороне дверей нет ручек. Она попробовала открыть окно, но кнопок на двери не было. Разбить стекло тоже не удалось. Она стала размахивать руками, но люди с улицы только улыбались и радостно махали ей в ответ, а лимузин все нес ее по Риму и уже подъехал к Ватикану. Взмахнули карабинами швейцарские гвардейцы, глядя на нее глазами из замерзшего кислорода и машина въехала во внутренний двор, где тот же военный легко распахнул дверь и, уже не отдавая чести, четко произнес:
-Выходите, вас ждут.
С этими словами он указал ей на дверь, рядом с которой стоял гвардеец.
Гвардеец отдал честь, распахнул дверь, и Лодырина нерешительно шагнула внутрь, военный двинулся следом.  Небольшой коридор кончался лестницей, ведущей вниз. Она пошла по ней, там была еще одна дверь, она открыла ее и вошла в небольшой зал. Дверь сразу закрылась за ней, а когда глаза привыкли к темноте, она поняла, что стоит перед трибуналом, в котором присутствуют Коперник, Галилео Галилей и Джордано Бруно.
Сердце ее металось, как стрелка осциллографа, то вверх, то вниз, когда три этих мудреца пристально рассматривали ее. Наконец, Галилей грозно вопросил трепещущую женщину:
Сердце ее металось, как стрелка осциллографа, то вверх, то вниз, когда три этих мудреца пристально рассматривали ее. Наконец, Галилей грозно вопросил трепещущую женщину:
-Ответствуй, что было написано на доске, венчавшей крест, на котором был распят Спаситель?
Лодырина крепко задумалась. Конечно, там что-то было написано, но что именно она не помнила. Подсказывать никто не собирался. Свечи трещали, на стенах угрожающе висели орудия пыток. Она попробовала:
-М-м-м…
-Не мычи, грешница! Ответствуй!
-Мессия…
-Нет! – Крикнул возмущенно Коперник, ударив кулаком по столу.
Лодырина осмотрелась и, заметив на стене распятие, присмотрелась к нему, пытаясь рассмотреть, что там написано на маленькой дощечке, но без очков не видела ничего в этом полумраке.
-Не вертись! – Одернул ее Галилей. – Ответствуй!
-Еврей… Нет, нет, иудей! - Воскликнула Лодырина.
Три мудреца тяжко вздохнули. Джордано Бруно печально молвил:
-Ты грешна. Отрекаешься ли ты  от ереси, которую пишешь, и обещаешь ли прекратить писать дальше подобную ересь?
-Отрекаюсь. – Произнесла Латынина, - Обещаю навек прекратить писать ересь, подобную той, которую писала раньше.
-Ты прощена, - сказал Галилей и перекрестил ее. – Иди и целуй распятие.
Она уже бросилась к распятию, желая поцеловать Христа в губы, но Коперник грозно крикнул:
-Помаду сотри! Крест целуй.
Исполнив указание, она повернулась и тихо сказала:
-А все-таки пипл хавает!
***
Пробуждение ее было радостным.

День пятый.

Насколько было радостным пробуждение Лодыриной, настолько безрадостным было новое собрание у Голяева.  Сам Голяев чувствовал, что Смит несколько напряжен, а неприятности только прибавлялись.
Во-первых, пришло сообщение от Оли, что она тяжело простудилась и не может участвовать ни в чем.
Во-вторых, не пришел Заднепроходский. Когда стало окончательно ясно, что он не придет, Смит обратился к Аделю:
-Ну, господин Адель, где ваш друг?
Адель помялся, начал было:
-Разве сторож я… - Но встретился взглядом с О’Рейли и замолчал. Повисла неловкая тишина.
-Вы что, поссорились?
-Нет. – Аделю вовсе не хотелось рассказывать о произошедшем у Хургадовой скандале, но Смит настаивал:
-Позвоните, спросите, в чем дело, у нас же нет другого инвалида.
Адель вздохнул, набрал номер, а когда ему не сразу, но ответили, как-то удивился. По мере разговора удивление его все росло, а положив телефон в карман, он, ни говоря ни слова, так и сел молча на диван.
Вместе все помолчали, пока Смит не сказал, наконец:
-Господин Адель, расскажите и нам, нам интересно.
Адель попробовал начать, но голос его сорвался. Он откашлялся, напряжение в комнате только увеличилось, но вот он начал:
-Он ушел от нас…
Все шумно вздохнули, не веря ужасной вести, Адель же крикнул:
-Нет! Он нас покинул!
-Да мы поняли уже! – Крикнул в ответ Голяев, но Адель опять оборвал его.
-Вы не понимаете! Он в монастырь ушел!
В комнате начался какой-то жуткий гвалт – все кричали свое, кто-то ругал Аделя, кто-то Заднепроходского, кто-то всех подряд. Было даже удивительно, что ни разу за все это время не вспомнили Путина. Смит решил взять обстановку в руки, стукнул кулаком по столу и проорал во весь голос:
-Тихо все!
Дождавшись, когда элита российского либерализма угомонится, он обратился к Аделю:
-Рассказывайте. Только связно и подробно.
Из не очень связного рассказа Аделя выяснилось, что Заднепроходский собрал вещи, деньги, волю и отправился в Киево-Печерскую лавру. Телефон он оставил соседке. Она и ответила на звонок, и изложила Аделю все, что гордый старик сказал ей о предавших его друзьях. Постепенно удалось вытянуть и подробности скандала.
-Итак, - подытожил Смит, - вы предали своего друга.
-Да какой он мне друг, - заерепенился Адель, - просто знакомый.
-Он думал иначе. Все равно, инвалида у нас нет.
-И Оли. – Добавил Голяев.
-Да. – Согласился Смит. – И Оли.
Некоторое время гоняли мысль, не посадить ли в кресло Васю, но в кресле он походил на умственно отсталого, так что эта идея быстро сошла на нет. Перешли к другим вопросам.
Лозунги новых объединений выглядели несколько странно. По крайней мере «Стань членом ЛИБЕРАСТа» и «Войду в Либерду» явно не были шедевром. Не лучше были и варианты: «ЛИБЕРАСТ умом горазд» и «ЛИБЕРАСТ всем форы даст».
-Нет, - засомневался Голяев, - ну что это такое! Прямо «Либераст вас всех продаст». Еще бы «Либераст вам в морду даст!».
У Боленова сразу родилась своя вариация на эти рифмы, но, поскольку она касалась анального секса, литератор не стал ее оглашать. Судя по повисшей в комнате неловкой паузе, эта же мысль осенила всю собравшуюся элиту российской интеллигенции. Чтобы не допустить рождения еще одного мента, Голяев быстро встал из-за стола со словами:
-Пожалуй, хватит на сегодня с этим.
Все с явным облегчением согласились.
Напоследок Смит собрал у некоторых собравшихся какие-то папочки, совершенно ничего не говоря Голяеву, что  только ухудшило настроение борца за свободу России. Видел он и то, как Горбун, задержавшись со своей папочкой, что-то шепчет на ухо американцу, но, как Александр ни прислушивался, не разобрал ни слова. Если бы он заранее приобрел слуховой аппарат, усиливающий звук во много раз, то услышал бы следующие слова:
-Мистер Смит, прошу вас, не верьте этому Черемису! Он такой же мошенник, как и его брат. Он и свой «Бессмертный барак» устроил только затем, чтобы у нашего «Мемориала» деньги перехватывать. Он же идиот, он такую чушь несет! Он же говорил, что Павлик Морозов своего отца убил!
Американец глубокомысленно кивнул, сделав вид, что принял это к сведению. Горбун хотел рассказать еще много чего и про директора музея Гулага, но Голяев многозначительно кашлянул и предупредил этот гнусный донос.
Будто желая добить Александра, после ухода всех гостей Смит напомнил про финансовый отчет. С тяжелым сердцем Голяев отдал бумаги, могущие погубить его. Смит же, убирая сшитые листы в общую папку, подбодрил его:
-Ну, Александр, вам же нечего скрывать! Это больше для проверки посольства. Вам лично скажу – есть кое-какие подозрения…
Во время обеда Голяев был сумрачен, а вот жена его бросала на Смита такие томные взгляды, что, похоже, смущала американца. Закончив трапезу, американец объявил либеральной чете, что дела его закончены, и он должен покинуть их квартиру.
Аля была огорчена, а вот Александр испытал явное облегчение, когда такси с заокеанским гостем скрылось за углом, едва не столкнувшись с машиной клинингового сервиса, который Александр вызвал, дабы отмыть все следы пребывания столь беспокойного гостя.

Тайна эмиссара.

Через два дня Голяеву позвонил не кто-то там, а сам посол США и очень настойчиво попросил зайти в посольство как можно скорее.
Это было не просто так. Александр спешно собрался и, не теряя ни минуты, прибыл к заветным дверям. Посол был в кабинете один. Разговор сразу пошел в тревожном тоне.
-Александр, до меня доходят странные слухи. Кто у вас гостил?
-Как кто? Человек из Америки.
-Кто именно? Кого он представлял?
-Джон Смит. Он из ЦРУ. Кажется… Или от Конгресса.
-С чего вы это взяли? Он показал документы?
-Нет. Да, но был же звонок. Из Америки, а потом отсюда.
-Постойте, постойте. – Посол подошел к столу, нажал кнопку: - Генри, зайдите ко мне.
Вскоре дверь открылась, и вошел секретарь, отвечавший за работу ЦРУ.
-Генри, - спросил его посол, - какие-либо ваши сотрудники приезжали в последнее время?
Секретарь многозначительно посмотрел на Голяева, потом очень выразительно на посла.
-Говорите же, Генри. – Посол явно выходил из терпения.
-Нет, сэр.
-На последней неделе вообще кто из граждан приехал?
-Три женщины.
-Александр, - посол снова обратился к Голяеву, - опишите того, кто к вам приезжал.
-Невысокий, плотный, рост примерно метр шестьдесят пять. Лысеет, глаза серые. Лицо круглое. Лет примерно тридцать.
Посол взглянул на секретаря, тот был задумчив, ибо не было никого среди знакомых ему сотрудников  спецслужб, который подошел бы под это описание, потом секретарь вышел из задумчивости и покачал головой.
-Нет. – Решительно ответил он. – Не знаю никого такого.
-Александр, что именно вы ему рассказали?
Голяев начал рассказывать и по мере его рассказа на посла находил все больший ужас. Когда Голяев сомкнул уста, Посол был в шоке.
-Александр, я не верю своим ушам. Скажите, он вас пытал? Гипнотизировал? Александр, может быть, вы принимаете наркотики? Что он такого сделал, что вы все это наговорили? Подумать только, какая чушь! Вы выпускник Йеля и что же? Вы ему поверили, потому что он, как уличный кот, нагадил у вас в гостиной!
Посол вскочил и, размахивая руками, забегал по кабинету.
-Кем, кем вы себя возомнили! Когда вы, наконец, поймете, что если нужно будет собрать правительство, мы, именно мы вам скажем, кого туда набрать!
Он едва успокоился и снова сел в кресло.
-Боже мой, какой же вы идиот! Подумайте хорошо, что еще он мог сделать?
-Не знаю,  - Голяев задумался, пожал плечами - но… Мне кажется, что он переспал с моей женой.
-Господи! Это просто Джеймс Бонд какой-то! Какой именно отчет вы ему дали?
-Финансовый, за год - пробормотал Голяев, - там было написано, сколько я получал, у кого, и кому передавал и на что.
-О, Боже! Вы хоть представляете, у кого теперь этот отчет! Как вы только до этого додумались!
-Он сказал, что это нужно для проверки посольства…
-Что?! – Казалось, сейчас Америка получит вакансию посла в Россию, но секретарь быстро подал воды и дело обошлось.
Секретарь быстро и многозначительно взглянул на посла, и посол, отдышавшись, прохрипел:
-Александр, вон отсюда, я перезвоню вам. Нет, стойте. Что за папки он взял у ваших друзей. Быстро позвоните им, узнайте.
Голяев не замедлил выполнить просьбу посла, но поначалу ему отвечали, что эмиссар просил не говорить о своей просьбе. Пришлось пригласить к телефону посла, и вскоре посол узнал, что эмиссар просил составить каждого свои варианты правительства, а также оставить свои замечания по поводу работы коллег вообще и Голяева в частности. После этого известия Голяев поспешил откланяться как можно быстрее
Оставшись один на один с секретарем, посол вызвал помощницу, принесшую ему лекарство и измерившую давление, дождался ее ухода, помолчал с минуту и начал новый разговор:
-Генри, послушайте, а если это действительно ревизор?
-Джон, вы перечитали русскую литературу? Какой к черту ревизор?
-А кто тогда? Хлестаков?
Они снова помолчали, но мысль не отступала и теперь разговор начал секретарь:
-Джон, сколько вы откладывали себе с этого дела?
-Двадцать процентов, Генри. А вы?
-Столько же. С того, что осталось.
-А если это действительно ревизор?
-Тогда в лучшем случае отставка. Я не слышал, чтобы послов сажали за коррупцию. Надеюсь, вы уплатили налоги.
-Вы шутите, Генри. Надо что-то предпринять. Свяжитесь с англичанами.

Заседание правительств.

На следующее утро в квартире Голяева яблоку было негде упасть. Одно только радовало его – никто не просил ни выпить, ни закусить. Собравшихся одолевали куда более важные проблемы.
Непрестанный гул царил в квартире, все были недовольны всеми и жаждали разборок и решений. Никто ни с кем не хотел разговаривать, но все требовали ответа. Наконец, кое-как все улеглось, просто потому, что собравшимся было очевидно  – этот вопрос надо как-то решить. Вопрос же стоял сложнейший: кто кого и кем назначил в правительство.
Нам, людям от политики далеким, этот дележ шкуры не то что не убитого, а даже не родившегося медведя покажется какой-то глупостью, но либералам, постоянно испытывавшим груз обвинений в отсутствии внятной программы и политики, было не до шуток.
Итак, гул понемногу утих. Голяев достал одноразовых стаканов, вынес черный чай, зеленый чай, красный чай, чайник, сахар и расставил все это на столе. Туда же он положил коробки с карандашами и листами бумаги. После первого чая началась любимая работа российских либералов, а именно, пустая болтовня ни о чем с использованием хлестких эпитетов. Результатом этой упорной работы должно было стать восстановление точных данных о составе правительства в разных редакциях.
Не прошло и часа, как все присутствующие напрочь перессорились, ибо их мнение о своем месте в правительстве далеко не всегда совпадало с мнением составителя списков. Соответственно, узнав о несовпадении, они тут же вносили изменения в свой список, взаимные обиды и претензии только росли, гул постепенно возрос до уровня аэродрома, выкрики становились все громче.
Александр же ушел на кухню, его отсутствия никто не заметил - у всех были свои заботы. Мечты главы либерализма были просты и понятны. Он мечтал проснуться после тихого часа, поесть творожной запеканки, запить ее какао и пойти в игровую комнату. В какой-то момент он вдруг понял, что за стеной наступила тишина; осознав это,  он прошел в комнату, где велись дебаты о будущем России.
Увиденное им никак не походило на следы интеллигентского собрания. Скорее на подростковую вечеринку. Везде валялась скомканная, разорванная исчерканная бумага. Каждый лист в пачке был использован, весь чай был выпит, пакеты разбросаны по комнате, и, судя по потекам, чай, похоже, плескали в оппонентов. Повсюду валялись смятые стаканы. К счастью, ни раненых, ни убитых не наблюдалось, возможно, их забрали с собой. Был ли достигнут консенсус, осталось загадкой
Оценив результаты диспута, Голяев снова набрал телефон клининговой службы.

Маски сорваны.

Не прошло и недели со времени описываемых событий, как  к небольшому бару на тихой калужской улице подкатила бюджетная неновая машина распространенной марки весьма распространенного цвета, из которой вышли два малоприметных неброско одетых мужчины средних лет. Поставив машину на сигнализацию, они вошли в бар, огляделись, подошли к стойке, взяли по бокалу безалкогольного пива и, отпив по несколько глотков, поставили бокалы. Потом тот, что повыше, уточнил у бармена:
-А Савелия сегодня нет?
-Здесь он. – Ответил бармен, все также протирая бокалы и проверяя их на свет.
-Можно с ним поговорить? Темка есть одна.
Бармен поставил бокал и удалился, вскоре из-за стойки вышел низенький толстячок в очках.
-Вы, вроде, меня звали.
-Савелий Кожинов? – Уточнил тот же посетитель.
-Ага. Я сегодня посуду мою. Моя очередь.
-Поговорим немного? За столиком.
Коротышка огляделся.
-Если только недолго.
-Постараемся быстрее.
Они прошли за столик в углу. Посетители профессионально сели с боков от Савелия,  так, чтобы перекрыть ему всякий путь к побегу.
-Ну, - начал разговор первый, - представимся.
С этими словами они достали корочки ФСБ и показали их Савелию. Савелий сразу как-то съежился. После знакомства перешли к главному:
-Расскажи-ка нам, Савелий, как ты дошел до того, что выдавал себя за американца.
-Ну, что тут рассказывать…
-Все. С самого начала.
-Проиграл я. В карты.
-И что?
-На желание. А желание было мне к Голяеву в гости сходить и прожить неделю.
-Неделю ты не прожил.
-Так никто бы не прожил!
-А просто в гости попроситься ты не пробовал?
-Так кто меня пустит?
-И что дальше?
-Мне сделали звонок через Америку и потом из посольства через подставной номер, будто я – инспектор, к нему еду. Бухие мы были, пивом накачались. Я приехал, а там народу куча. Они как заорут, а я чуть не обделался, еле в туалет проскочил. Потом сижу, ем, думаю, что сказать, а они все на меня уставились и глядят. Еле выкрутился. А я все ем и ем, нервы у меня. Еле историю придумал, типа, у меня аллергия на их песни.
-Он что, поверил?
-На следующий день точно поверил. – Савелий засмущался. – Я переел чего-то. Короче, утром пробрало.
-Ага. – Чекисты переглянулись. – И тут Остапа пронесло.
-Ну чего вы! – Обиделся Савелий.
-Ладно, продолжай.
-Мне же пришлось им постоянно задания новые придумывать. Это гадюшник какой-то. А потом еще и жена его…
-Чего «жена»?
-Так в душе накинулась, прямо ненасытная, спину всю разодрала. С чего вдруг, я же ничего такого!
-Да ты, братец, ходок! А ты, конечно, в этом никак не участвовал.
-Н-ну… - Замялся Савелий.
-Сам не понимаешь?
-Нет.
-Ты же американец. Дите твое – американец. И гражданство можно получить только так.
Савелий подпрыгнул на диванчике.
-Так что, она залететь хочет? Что ж делать то!
-Ну, попал ты, Савелий. Теперь алименты…
-А вы ей не скажете?
-Если не попросит. Не дергайся ты, ей лет-то сколько.
Савелий выдохнул.
-У меня там фантазия просто изошла. Пришлось потребовать финансовый отчет, правительство предложил составить. Записи понаделал разговоров. Видео.
-Вот что, Савелий, – старший  из его визави повел разговор к делу, - давай-ка ты это все нам отдашь, и на этом разойдемся.
-Ну, как это? Я в интернет думал выложить…
-Савелий, а ты не думал, что снимать там незаконно? Ты же не пресса, не силовик, ордера нет, выдаешь себя неизвестно за кого. Про вмешательство в частную жизнь не слышал?
-А… - Савелий загрустил, - Слышал.
-Вот и славно, что слышал. Отдаешь?
-Ладно. А как я узнаю… - Чекист повыше остановил его жестом.
-За новостями следи.
Через несколько минут машина с ФСБшниками катилась к Москве.
***
Прошло еще несколько месяцев, и в среде российских оппозиционеров грохнул не скандал, а прямо скандалище, приведший к любимой забаве российских либералов, а именно, к поиску среди себя стукачей. Нет, не к розыску тех, кто сливает на Запад имена врачей, учителей, которые могут потом стать целью террористов, и не тех, которые сообщают туда имена российских разведчиков и работников оборонной промышленности, и уж конечно не тех, кто составляет списки для санкций. Этих людей искать не надо, так как они и являются цветом нашей либеральной оппозиции. Внезапно для  либералов в сеть слили личные данные самих либералов.
Событие сие произвело в их рядах такое смятение, что заявление о необходимости поиска злоумышленников они написали в ненавидимое ими ФСБ. Не будем отягощать читателей версиями этого слива.
Здесь бы нам и закончить эту повесть, но! Законы жанра зовут нас дальше. Вперед, вперед, дорогие читатели! Как мы помним, американский посол еще в апреле хотел обратиться к помощи англичан. Узнаем же, к чему это привело.

Трусы и яд.

Марина шла по коридору, окутанному тайной. Все в нем дышало секретностью. Звук ее изящных, от бедра, шагов тонул в ковровой дорожке, краем тренированного глаза она ловила легкий блеск объективов скрытых камер. Верхние отлично подчёркивали ее красоту, побывавшую в руках дорогих косметологов, невидные ее глазу нижние камеры запечатлевали прекрасное дорогое белье.
Бесшумно распахнулись двери кабинета, где ее ждали Шеф и Куратор. Обстановка в кабинете располагала к дружеской беседе – глубокие кресла стояли вокруг небольшого стеклянного стола, на котором стояла небольшая синяя блестящая шкатулка.
-Входите, госпожа Поздних, произнес Куратор.
Марина прошла в просто и лаконично обставленный кабинет, и удобно устроилась в кресле, медленно положив ногу на ногу. Взгляды ее собеседников мгновенно устремились в область бикини под ее короткую юбку, шеи вытянулись, как у старых черепах. Через некоторую паузу Куратор откашлялся и разговор продолжился.
-Да, госпожа Поздних, значит, да… перейдем к делу. Вам поручается ответственная миссия. Руководство вас посвятит в детали.
В разговор вступил шеф:
-Итак…
-Марина, - такой шанс на повышение нельзя было упускать.
-Да, Марина. Так вот, Марина, вы, конечно, знакомы с господином Голяевым?
-Конечно.
-Он, разумеется, много сделал для дела либерализма, демократии, сумел мобилизовать молодежь…
«Господи, - подумала Марина, - сколько можно болтать!», но шеф уже заканчивал:
-Вы согласитесь со мной, что он несколько вышел из возраста согласия с молодежью?
Это уже было интересно и Марина неопределенно-утвердительно кивнула головой.
Шеф принял это за согласие и продолжил:
-В его возрасте он становится для молодежи как это…
-Зашквар, - подсказала Марина. Шеф переглянулся с куратором, тот кивнул и Шеф принял решение согласиться с такой формулировкой.
-Да, пожалуй, вы правы. Кроме того, он совершил несколько досадных ошибок. Пришло время аккуратно отвести его в сторону. При этом от результатов его ошибок надо отвлечь внимание. Так, чтобы он стал не просто бывшим лидером, а  великим.
Пока не было понятно, к чему это идет, и Марина уточнила:
-Но бывшим.
-В какой-то мере. Кроме того, надо, чтобы о его промахах забыли. Он должен стать своего рода сакральной жертвой. Вы человек достаточно близкий к Александру и я думаю, что вы сможете помочь нам и ему в этой непростой миссии.
Шеф обратился к шкатулке, открыл ее и, запустив внутрь толстые пальцы,  продолжил свою затянувшуюся речь:
-Нам известно, что ваши отношения с Александром превосходят просто партийные и это хорошо, потому что именно это облегчит вашу миссию.
С этими словами он достал из шкатулки пакет презервативов. Марину охватило некоторое смущение при мысли, нет ли здесь видеокамер, хотя это был бы и интересный опыт…
Однако шеф не стал рвать упаковку, а протянул ей со словами:
-Вот, Марина, ваше оружие, берегите его и используйте осторожно.
Она осторожно взяла пачку в руки и стала рассматривать ее со всех сторон. Тем временем шеф с удовольствием рассказывал:
-Это отличная новая разработка британских ученых! На внутреннюю сторону презервативов нанесен яд. Тот самый «Новичок», но ослабленный настолько, чтобы не умереть. По крайней мере, если вы здоровы и сильны. Так что, Марина, вам остается всего лишь использовать их по назначению при встрече и через несколько часов не вы, а мужчина, бывший с вами, окажется заражен этим ядом!
Шеф, а с ним и Куратор довольно рассмеялись. Марине же было совсем не до смеха хотя бы от того, что это разработали именно британские ученые. Подождав, пока начальники успокоятся, она высказала свое мнение об этой затее; аргументы она решила выдвинуть серьёзные:
-Видите ли, господа, я не пользуюсь презервативами, и Александр про это знает. Если я стану на этом настаивать, он может что-то заподозрить, к тому же презерватив может порваться, да и Голяев еще настолько силен, что может снять презерватив и продолжить без него, и мне не хотелось бы испытать на себе действие яда.
-Да, Марина! Мы знали, что вы так и ответите, поэтому для вас предназначено противоядие и специальная помада с ядом. Бесцветная. Помаду вы наносите на губы после укола, а дальше вам все, я думаю, понятно.
Шеф вынул из шкатулки еще два предмета.
***
Итак, дело было решено. Однако, пользоваться помадой с ядом, также разработанной британскими учеными, Поздних сочла настоящим безумием, хотя и провезла шкатулку с ядовитыми гаджетами в Россию. Авось пригодятся.
В урочный час в августовском Омске она окончательно решила не рисковать и при встрече обошлась без спецсредств: Ядовитой помадой она  смазала горлышко бутылки с водой и запасные трусы Александра.
Встреча вышла весьма бурной, и когда уставший Александр откинулся на подушки, Марина протянула ему ту самую бутылку.  Голяев, радуясь, отсутствию жены, отхлебнул, и Марина с не меньшей радостью поняла, что яд он получил. Дело оставалось за малым – немного подождать, но вот Александр почему-то никак не отставал, наоборот, он все требовал продолжения, а Марина как раз продолжать не очень-то и хотела, ведь кто знает, что теперь там с этим ядом. А он все приставал и лез целоваться, а у него теперь все губы были в яде!
Марина начала отнекиваться, уверяя, что устала и голова болит, но видно британские ученые перемудрили с ядом или смешали его с Виагрой, и жажда страсти разгоралась в Александре все сильнее. Тогда она заявила, что у него пахнет изо рта, и она не будет с ним целоваться, но он лишь мерзко хохотнул в ответ, и заявил, что целоваться как раз совсем не обязательно, а если чего, то у него презервативы есть, и достал те самые английские из шкатулки. Отступать было некуда и некогда.
Никогда еще ей не было так страшно, но все кончилось довольно быстро. А потом еще два раза.
Наконец, Александр отбыл в аэропорт. Марина еле слезла с постели, немедленно сделала себе укол антидота и пошла  в душ. Оставалось только ждать.
То, что в это время происходило с Голяевым в самолете, можно описать словами из одного анекдота. Сперва его перло, потом плющило, потом тащило, а потом колбасило не по-детски. И вот, когда наступила последняя фаза, самолет срочно отправили на посадку.
 Итак, ожидания  Марины были вознаграждены! Ночью раздался звонок, в телефоне возбужденно кричал кто-то незнакомый из города, близ которого по легенде спрятано золото Колчака, а именно из Томска:
- Голяев отравлен! Его везут в больницу!
Теперь надо было действовать, действовать и действовать! Она немедленно начала звонить во все редакции, разнося ужасную весть, потом собрала команду и отправилась на поиски улик. Это было нетрудно. Съемку «поиска улик» тщательно вели соратники. Розыск шел тщательнейшим образом, невероятно подробно и, разумеется, увенчался успехом. Трусы лежали именно там, где она их положила, и волонтер либералов с победным криком воздел над головой этот пропитанный опаснейшим ядом предмет гардероба. Бутылку она взяла из мусорного ведра. Вопрос похищения улик никого не волновал, тем более что бутылка оказалась не той.
После этого она тут же отправилась с уликами в аэропорт и отбыла в Лондон. В аэропорту Марина, предварительно оглядевшись и не заметив никакой слежки, купила в автомате новую бутылку и нанесла помаду на нее. Воду она вылила в унитаз.  Через некоторое время простой борец против всяких привилегий Голяев в бессознательном состоянии отбыл на присланном специально для него самолете в Берлин.
Специальный конвой промчал его с мигалками и сиренами по Берлину из аэропорта в элитную клинику Шарите, там лучшие врачи взялись за его спасение, но спасение ему уже не очень-то требовалось, но не потому, что он был мертв, а наоборот, потому что российские врачи уже его достаточно спасли и тогда он предался простому отдыху в палате, а в интернете без конца полоскали его отравленные трусы.
Обратимся же к чувствам Александра в столице Германии, но для начала узнаем, что он видел во сне.

Второй сон Голяева.

Александр шел по коридору на свет, в конце коридора была полупрозрачная дверь, он открыл ее и вошел в круглый светлый зал. Там было множество людей, все известнейшие либералы. Они встали и приветствовали его овациями.
Он прошел на свое место рядом с женой, и только сев рядом с ней заметил, что она в траурном платье.
-Аля, - обратился он к ней, - а отчего ты так одета?
-Что, милый, правда, это платье мне идет?
-Да. – Неуверенно согласился Александре. Его больничная пижама несколько диссонировала с костюмами собравшихся.
-Не полнит?
-Нет, нисколько.
Но вот начались прения.
Первым докладчиком был либерал из Юкоса, осужденный в России за убийства.
Откашлявшись, он начал важно и серьезно:
-Я уверен, что память о дорогом нам Александре Голяеве должна быть сохранена в лучшем виде. Потому необходимо снести мавзолей Ленина и на освободившемся месте построить мавзолей Голяеве. Мумифицирование поручить специалистам из Таиланда, как из страны, протестующей против коммунизма.
Предложение было встречено гулом недовольства, этого либерала спихнули с трибуны, туда взобрался Рогинский и во весь голос закричал:
-Мы не можем использовать коммунистические методы! Запретить мумии!
За ним на трибуну выбрался известный знаток цитат и политический некромант, всегда знающий, что думают о нынешних событиях давно умершие поэты и писатели и просто известные люди, Мерлушкин. Он шумно высморкался, потом тем же платком вытер лысину и срывающимся голосом поведал высокому собранию:
-Если бы сейчас был жив Владимир Семенович Высоцкий, он бы обязательно сказал бы…
Но собравшиеся не захотели знать мнения великого барда о нынешних событиях и прогнали оратора.
На трибуне уже был отлученный  протоиерей Алексий. Размеренным голосом он убеждал аудиторию в необходимости возведения Голяева в сан святого новомученика и учреждения его мощей для поклонения оным, а также писания образа его.
Это не понравилось противникам православия, и уже начинал разгораться межконфессиональный скандальчик, но его удалось погасить, а прения продолжились.
Следующим докладчиком был заслуженный либерал, имевший две благодарности от Ельцина и плативший  за многие  причуды современных либералов. Его речь была сколь пространна, столь и нудна:
-Итак, мы должны максимально увековечить память дорогого нашему сердцу борца с путинской диктатурой. Предлагаю передать нашей компании заказы на постройку корабля и самолета «Александр Голяев», также мы исполним госзаказы на установку памятников и учреждение музеев Голяева в городах, а также Голяевских уголков в школах. Совместно с господином Рогинским мы организуем  программу по подготовке отрядов юных голявят…
От этой речи Александра отвлек громкий шепот сзади. Говорили двое:
-Слышал анекдот новый?
-Какой?
-В Третьяковке картина новая - «Голяев в путинских застенках»
-И что?
-На картине кровать в замке, за окном Альпы. Из-под одеяла мужские и женские ноги торчат.
-И че?
-Так это Воровков и Голяева.
-А Голяев где?
-В застенках!
Собеседники весело захихикали, Александр, было, рванулся к ним, но жена дернула его за рукав и усадила обратно. С лица ее не  сходила улыбка.
Опять на трибуне был Мерлушкин, рукав его пиджака был надорван:
-Будь жива сейчас Анна Ахматова…
Но и мнением Ахматовой собравшиеся пренебрегли и стащили знатока литературы, заломив ему руки за спину.
Теперь на трибуне был представитель Альянса врачей. Он начал с главного:
-Мы должны сохранить память. А память – он постучал себя кулаком по голове, - это мозг, именно! Мозг Голяева должен быть сохранен для исследований! Геном, именно геном его должен быть сохранен, как идеал для выведения идеального либерального человека-потребителя!
Буря аплодисментов заглушила эти слова, которые Голяев слушал с нарастающим ужасом, но тут на трибуну вылез Воровков и вывел разговор в иную плоскость.
-Господа, все это, конечно, чертовски интересно, но у нас маловато денег. Поэтому надо как можно дороже продать его смерть. Давайте быстрее обратимся к трансплантологам, чтобы быстрее получить искомое. Если есть почитатели, пусть купят себе кусочек, так сказать из неликвида.
Голяев хотел было крикнуть, что он еще живой, но из уст его  вышел только тихий шепот, на который Аля немедленно таким же тихим шепотом ответила:
-Успокойся, дорогой; да, живой ты, живой, не переживай, это скоро пройдет, а вопрос действительно важный. Не мешай.
Мерлушкин снова был на трибуне, помятый и без галстука. Он дрожащими руками одел на разбитый нос разбитые очки и начал :
-Будь жив сейчас сэр Уинстон Черчилль…
Мнение главы Великобритании тоже осталось неинтересно собравшимся: к докладчику подбежали санитары, натянули на Мерлушкина смирительную рубашку и уволокли его под аплодисенты, смех и свист. Трибуну занял чешский либерал Божедар Яишница.
-Уважаемые господа! Мы со своей стороны предлагаем наладить выпуск восковых и детских кукол Александра Голяева, Кукол мужских, женских и трансгендерных. Также следует подготовить его трёхмерную голограмму для работы в музеях и музейных уголках. Необходимо начать поиск двойников этого великого человека, а наши кинодеятели готовы к съемкам сериала о всей жизни этого гения либерализма. Надеемся на оплату со стороны международных организаций.
Воровков крикнул с места:
-Давайте разберемся! Напомню: права на экранизацию принадлежат в первую очередь вдове, как и на весь облик и бренд «Голяев». Поэтому именно она и будет определять, кто будет делать восковые фигуры, памятники, бюсты, секс-куклы. С ней и согласуете свой фильм.
Божедар стушевался и трибуну покинул. Его место занял бывший премьер Кальянов. Поправив очки, он достал листок из кармана и забубнил:
-Для популяризации либерализма в России вообще и памяти Голяева в частности предлагаю ввести в оборот новые имена. Да, некоторые скептики говорили, что нечего, кроме Алкогол и Алкогола с ласково-уменьшительными Алкоголик и Алкоголечка мы не придумаем, но нет! – Он воздел палец к потолку. – Вот список имен. – Он победно потряс листком и начал читать. – Итак, мужские: Алгол, Борлибгол, Алконгол, Велборлибгол. Женские: Алголя, Алго, Либголя, Либго,
Эти слова вызвали в зале неописуемый восторг. Когда овации утихли, Воровков взошел на трибуну и, завершая заседание, подвел итог:
-Теперь осталось лишь поскорее дождаться смерти виновника нашего собрания. Встаньте, Александр.
Александр уже хотел встать, но в этот момент Кальянов вскочил с места и завопил во весь голос:
-Нет, нет! Погодите! Остался главный момент! Важнейший вопрос!
Воровков недовольно уставился на него:
-Побыстрее, пожалуйста, какой еще вопрос?
Кальянов пробежал к трибуне, но, не вставая на нее, снял очки, снова надел и громко сказал, подняв палец к небу:
-Мы же не решили, главного - кто будет после Голяева!
Воровков удивленно посмотрел на Кальянова:
-Что значит «после»?
-Кто его заменит?
-Этот вопрос давно решен, его заменит супруга.
Тут же послышался ироничный голосок Арины Торквемады:
-Что это за престолонаследие? У нас тут монархия или либерализм?
Воровков немедленно откликнулся:
-Я ей помогу. – Но этим только усугубил положение.
-Регентом будете?
Кальянов тут же встрял:
-Я готов принять руководство. Совершенно бескорыстно.
-С чего это вдруг! – Немедленно возопил с места голос, по которому Голяев тут же узнал Тышкова. Тот протолкался к трибуне, сгреб Кальянова за пиджак и вопросил: - Ты кто вообще такой?
-Я Кальянов! У меня большой опыт в руководстве, даже в правительстве!
-Прыщ ты. Помню я, как ты руководил. – Тышков прижал Кальянова спиной к трибуне и занес кулак над лицом бывшего члена правительства. - Я тут все возьму.
-Ты? – Изумился Воровков. – Да пошел ты! - И уронил трибуну на стоящих внизу. Началась неприличная свалка, все остальные кинулись к ним с воплями и визгом и битва только разгорелась, раздался вопль «К топору!», ему вторил отклик «К молотку!». Немедленно прозвучало грозное «Серпом по…» и интеллигентский голосок озабоченно закудахтал знакомое по пионерскому детству «Господа, ну кто так душит, за яблочко, за яблочко его». Грохнула и разлетелась бутылка, отчетом этому стал крик боли…
Пробуждение от этого кошмара стало для Александра громадной радостью

Сон Воровкова.

Воровков вышел на тихую улицу Вильнюса. Дверь за ним захлопнулась, глухо лязгнул засов. Он огляделся: вечерело, сумерки сгущались, было безлюдно. На Кафедральной площади прозвонили часы и тут сумерки в конце улицы стали сгущаться сильнее, сильнее, закрутились вихрем, и вот на перекрестке стояло чудище, которое и описать было невозможно, так оно было ужасно!
Туча, постоянно меняющаяся видом туча, странная, загадочная, всепоглощающая. Только угольки глаз горели там, где можно было угадать голову, В руке оно сжимало молоток.
Воровков перекрестился православным трехперстным, двуперстным старообрядческим крестом, католическим, потом перезвездился, осенил себя могендовидом, но ничего не помогло.
-Стой, грешник! – Проревело Оно. Голос его был хрипл и гулок, как ветер разбушевавшегося моря.
-Почему я грешник? – С трудом отозвался Воровков.
-Ибо грешен ты!
-Кто ты! – Наконец спросил Воровков.
-Аз есьм Демон либерализма. Явлен аз покарать тебя за грехи твоя, бо грешен ты. Готов ли ты к казни?
Воровков старался вспомнить, куда он сунул ключи от машины и попутно думал, не многовато ли выпил, заодно он отчаянно тянул время. В голове крутилось «Паки» и «Иже херувимы». С немалым трудом он прочел «Отче наш» по–русски, потом на латыни, и решился все же спросить:
-В чем грех мой?
-Ты есьм тать и плут, ты купил дом иноземный на дань соратников твоих. Ты коррупционер.
-Но я же не государственный…
-Умолкни! Ты обокрал друзей своих! Ты хочешь править в стране, куда ты денешь дом сей?
-Продам.
-Ты лжешь! – Чудище взмахнуло молотком – Готовься, ибо казнен будешь!
-Постой! – Взмолился Воровков, - Одна  просьба!
-Говори. – Воплощенный ужас опустил молот.
-Геленджикский дворец, - Воровков перевел дыхание – чей он?
-Ты алчешь знания сего?
-Да!
-Знай же! Дворец сей Голяеву принадлежен.
Вопль отчаянья и зависти вырвался из уст Воровкова. Ну конечно же! Как еще объяснить ту потрясающую легкость, с которой Голяев добывал видео и фото с любых ракурсов пресловутого дворца, эти разговоры с охранниками… Какой выдающийся обман! И еще большая зависть охватила его, когда он сравнил свои приобретения с ЭТИМ!  С немалым трудом, но он все же взял себя в руки и кинулся к машине.
Молоток просвистел в вечернем воздухе, и Воровков еле увернулся, рядом грохнула, рассыпавшись, витрина.
-Я сделаю из тебя отбивную! – Рявкнуло чудище, но Воровков уже мчался к машине, не слыша за собой ничего, кроме шороха ветра и звона разбиваемых витрин.
Он уже почти влез в машину и сунул ключ в зажигание, но тут дверь рванулась из его рук, и молоток ударил по ноге.
***
Воровков вскрикнул и проснулся. Здоровенный кот, видно, спрыгнувший со шкафа, сидел у него на ноге. Пинком он сбросил зеленоглазого зверя на пол.
-Ты что, милый? – Сонно проворковала Аля, - Сон приснился?
-Ага. Глупость какая-то.
-Запомнил? Вдруг вещий.
-Нет, точно ерунда.

Берлин.

Всё, буквально все в этой современной больнице было замечательно! Особенно впечатляли, будоража фантазии, молодые упругие сестрички. Глаз Александра радовался, глядючи на их крепкие юные тела, к которым тянулся не только глаз, но и шаловливая рука оппозиционера, и совсем не хотелось возвращаться к старой, уже надоевшей жене.
Ещё приятнее было осознавать, что наконец закончилась эта суета с митингами, арестами, протестами, судами, мелкотой-школотой и прочей ерундой. Теперь можно осесть в тишине и спокойно наслаждаться жизнью, как те же Скрипали. Осталось только выбрать страну с мягким климатом и не менее мягкими налогами. Почетный политический беженец с пожизненной пенсией, мемуарами и накоплениями. Можно удариться в путешествие, погулять по казино, ресторанам...
И развод. Это сладкое слово, полноценный заменитель слова "свобода", давно не давало Александру покоя; он вдоволь натерпелся, но чувствовал себя ещё таким молодым! Жизнь с нуля. Богатая и спокойная.
Он подумал на минуту о Марии Поздних, но тут же отверг ее - пусть будет ещё моложе и новая, еще не изведанная. Мечты его витали где-то совсем далеко, когда в палату вошёл высокий лысоватый человек в серо-синем костюме и с несколько твердым произношением сообщил:
- Герр Голяев, к вам фрау канцлер.
Александр постарался сесть в постели, прогнать игривые мечты и принять уверенный и серьезный вид.
Канцлерин влетела в палату как бабушка к любимому внучку с широко распахнутыми руками и глазами, и сразу залопотала обязательные благоглупые слова о его миссии, демократии и свободе с такой скоростью, что переводчик едва поспевал за ней. Но она вдруг остановила переводчика, что-то сказала, тот буркнул "Яволь" и удалился. Канцлерин села рядом с кроватью и перешла на международный язык общения, а именно, русский.
- Александр, - обратилась она к удивленному этим либералу, - мы дадим вам отдохнуть в Германии, но всё же вы должны вернуться к семье и возобновить борьбу. Вам надо лететь в Россию.
Голяев не мог поверить своим ушам. Лететь снова туда, где его непременно ждала тюрьма, где его пытались отравить! Да и его планы, мягко говоря, отличались от этого воистину странного решения.
Он попытался было возразить, но пожилая валькирия была непреклонна.
- Александр, ваше место только там. Здесь вы политический инвалид, там - мученик, борец, на ваше место замены нет.
Он робко напомнил про Скрипалей, живущих тихо и хорошо, но ответ Канцлерин его очень огорошил.
- Александр, а почему вы вообще уверены, что они живы или свободны? Они свою роль полностью отыграли, теперь их незачем содержать. Или вы тоже хотите стать сакральной жертвой? Это можно устроить. Участь Литвиненко вам подойдёт? Можно устроить так, будто  ФСБ пробралось в Шарите. Мы похороним вас с почестями.
Это был очень веский аргумент, возразить тут было нечего.
Говорят, что перед смертью не надышишься. Как перед смертью Голяев ловил последние дни в Германии, жадно дыша немецким воздухом, глотая немецкое пиво, кусая немецкие сосиски, слушая иноязычный шорох листвы германских деревьев и произнося заявления, что он сам решил вернуться, потому что из России его насильно не выгнать.
Уже в самолёте его осенила жестокая мысль: не для того ли его высылают из Германии, чтобы убить уже в России? Действительно, как звучит: «путинская диктатура расправилась с непримиримым противником». С этой мыслью он сходил с самолёта на русскую землю, жалея, что не подстроил сообщения о минировании самолета, и уже в зале суда окончательно понял, что никто не может желать его смерти так сильно, как лучшие друзья, для которых он был лишь посредником между спонсорами и ими самими. Даже всесильный Путин, который одну за другой перехватывал все его инициативы, даже чиновники, обвиненные им в коррупции, выдуманной и реальной. Им он не был так опасен, как уже почуявшим деньги соратникам.
Решение пришло быстро - надо было удалиться надолго и так, чтобы не вызвать необходимости его устранения. За это время авось и нужда в нем пропадет и лидер новый вылезет, а там и УДО и амнистия какая. Надо просто подождать.
В суде он, как обезьяна, кричал на судью, прыгал по клетке и вообще делал все, лишь бы сесть на подольше. Старания его не пропали втуне.
В тюрьме Голяев старался не вылезать из карцера, лишь бы не оказаться с теми, кого можно купить за дозу.
С радостью он катался по колониям и судам, понимая - чем чаще меняется конвой и зона, тем труднее их подкупить.
Но Европе все же удалось его настичь. И совершенно не оттуда, откуда он ожидал.
Во время пандемии российские либералы единым фронтом выступили против российской вакцины. Однако чтобы передвигаться не только по России, но и по всему миру, им нужно было как-то вакцинироваться. Так как "Спутник" для них был табу, они прибегли к помощи Запада. Сделал так и Голяев.
Западную вакцину оппозиционеры отстаивали горячо (сказал бы "беззаветно", да совсем не уверен), вопреки слухам о ее побочных эффектах, например, возникновении тромбов. Постепенно слухи эти перестали быть слухами. Одним из многих, среди привившихся этой вакциной и получивших упомянутый побочный эффект, стал и восхвалявший ее волшебные свойства Александр...
Как всегда, своей вины либералы в этом не увидели.
Кто-то может сказать, что в таком возрасте ещё рано здоровому человеку так умирать, но поверьте, мне попадалось уже достаточно историй о смертях от оторвавшихся тромбов, инфарктов, инсультов и в более раннем возрасте. Все эти люди до своей смерти казались их родственникам вполне здоровыми.

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

За  время написания этой книги вполне настоящими, не политическими трупами стали несколько героев этой книги. Умер Слегинидзе, умер Голяев…
Говорили, что врач, проводивший вскрытие главного либерала, обнаружил, что мозг умершего представляет собой ссохшуюся субстанцию размером не более арахисового ореха, но соратники этого незабвенного борца с диктатурой горячо опровергают этот гнусный навет.
 Герои, не упомянутые в этой книге, случалось, погибали от рук соратников, как, например, защитник радужных мальчиков, зарезанный юношей, считавшим себя девушкой, или же с упорством блохастой собаки занялись поиском среди себя агентов ФСБ, а то и настолько увлеклись дележом весьма призрачных постов, что начали подстраивать нападения друг на друга.
Абсолютное большинство героев этого произведения покинуло Россию вскоре после того, как грянули первые залпы СВО, а кто-то и раньше.
Этими словами мы в общих чертах описали судьбу почти всех из них, перейдем к подробностям. Люди, сравнивавшие себя в России с декабристами и петрашевцами, за границей немедленно начали отождествлять себя с белой эмиграцией, диссидентами разных времен.
Увы, поверхностность, свойственная либералам, снова сыграла с ними злую шутку: новые эмигранты представляли старых эмигрантов как монолитную массу, радостно встреченную демократическим западным обществом. Реальность была жестокой тогда, не стала она добрее и сейчас. Например, оказалось, что цитрусы, валяющиеся свободно в Турции на улицах, местные не едят не оттого, что пресыщены, а оттого, что это не апельсины-мандарины, а горькие померанцы, от горечи которых можно помереть, пусть чисто в фигуральном смысле.
Как и встарь, вскоре началась борьба за власть и также как и тогда, выяснилось, что быть туристом вовсе не то же самое, что быть эмигрантом. Совершенно непристойная история развернулась в Вильнюсе, где нападение с молотком на заменившего Голяева либерала Воровкова устроил либерал Незлобин. Потом его же поймали на еще паре нападений, и стало окончательно ясно, что Путин может не бояться оппозиции, так как она истребит сама себя.
После смерти Голяева, как автор упоминал ранее, мы узрели не только бурю версий об убийстве, но и такой треш, как продажа билетов на трансляцию похорон сего лидера российской оппозиции. Можно было только удивиться, что его не разобрали на кусочки, как какого-нибудь святого в средневековье, чтобы потом распродавать на базарах.
Место Голяева ненадолго осталось пустым. Его легко заменил Воровков, причем, как говорят злые языки, не только в оппозиции, но и рядом с женой. Голяев при этом был еще жив, но помешать уже не мог, ибо страдал в тюрьме от пыток запахами жареной курицы и требовал предоставить ему кенгуру. Позже ношу руководства его фондом взвалила на себя госпожа Поздних.
Воровков же, в России выступавший за свободу интернета, не имел никаких претензий к жесточайшим ограничениям интернета на Западе. Даже когда он стал жить на этом Западе, он ни слова не высказал против ограничений во всемирной сети. Также никаких претензий он не имел к себе любимому, когда, раскрывая недвижимость российских чиновников на  Западе, завел в Люксембурге солидный особняк. Денег от Конгресса и прочих спонсоров ему на это вполне хватило. Более того, правозащита оказалась для него столь прибыльным делом, что уже в Литве он купил себе еще один особнячок за миллион долларов и квартирку за какие-то сто двадцать пять тысяч. Никто из друзей по борьбе с коррупцией не спросил, откуда у бедного оппозиционера столько денег. Накопил. И, как говорится: стыдно смотреть в чужие карманы!
Муслинову все же пригодился его фрак. Остальные мечтатели о Нобелевке остались не у дел. И Голяев в том числе.
Очень непросто сложилась судьба Ойбух: как истинная патриотка Украины, она немедленно бросилась в родную ее сердцу борющуюся страну. Певучую мову она изучала давно и была уверена, что знает ее на отлично. Как человек прямолинейный, в первом же магазине она потребовала, чтобы с ней разговаривали исключительно на этой самой мове, но местные жительницы не разделили ее настроя, а может, сочли ее мовным инспектором и банально выперли из магазина. Полная праведного негодования, Ойбух отправилась за правдой к крепким парням в камуфляже с красно-черными нашивками, но те, едва заслышав ее певучую мову и поняв, откуда она приехала, заломили ей руки за спину и притащили в темный застенок. Несколько дней ее усиленно допрашивали, она же пыталась доказать свою верность, произнося волшебное слово «Паляница», но с каждым разом это получалось у нее все хуже и хуже.
К счастью, ее не вздернули на дыбу и не загнали иголки под ногти, а как женщиной банально побрезговали. В конце концов,  вооружившись ее телефоном, украинские патриоты начали обзвон ее знакомых и друзей с целью получения выкупа, но оказалось, что теперь ее никто не знает и знать не желает.
Завершилась эта эпопея весьма неожиданно. Один из украинских патриотов пожаловался упомянутому нами ранее профессору, знатоку трипольцев, что поймали москальскую шпионку и теперь не знают, что с ней делать. Денег не получить, так может на обмен хоть сгодится. Услышав имя шпионки, профессор объяснил адепту космонавта Назара Люльченко, что денег, пожалуй, получить точно не удастся, да и на обмен она не сгодится, так как уже не гражданка России. В конце концов, он выпросил уже поникшую главой либералку и вместе с профессором, основавшим теорию о том, что все преступления бандеровцев на самом деле совершили переодетые НКВДшники, увез ее в Польшу. Бывшую всесоюзную житницу она покинула в уверенности, что стала жертвой провокации ФСБ, о чем немедленно сообщила в интернете, как только поела и приняла ванну в польской гостинице. Друзья немедленно окружили ее вновь, уверяя, что сразу поняли игру путинской разведки.
Любительница диванов Песец решила организовать альтернативное правительство. Назвала она его на восточный обычай Диван. Однако на Диван этот не пришел посидеть никто, кроме ее самой. Вскоре она поиздержалась, и диван пришлось продать.
Властитель дум Боленов, покинув Россию, обещал, что теперь он станет писать исключительно на английском языке. С тех пор ни одной книги от него так и не поступило. Это еще раз взбудоражило слухи о литературных секретарях, помогавших Боленову в его трудах.
Автихранский, поняв, что его журналистская карьера не задается, перешел на литературное поприще, и, вооружившись книжкой «Рассказы о Ленине», вскоре выдал сборник «Рассказы о Ельцине». Особенно примечателен был тот рассказ, в котором тогдашний премьер, доставив гуманитарную помощь через мятежные красные регионы России и отбившись по дороге от красно-коричневых экстремистов, падал в кабинете Ельцина в голодный обморок.
Труды юного писателя не пропали даром и вскоре он стал завсегдатаем Ельцин-центра.
Сухумский, увидав массовое бегство из России противников режима, понял, куда дует ветер, и немедленно стал завзятым патриотом. Его репортажи про БАМ отличаются теперь гордостью за страну и уверенностью в будущем магистрали, дающей России постоянный доход. Он всей душой за проведение параллельной нитки БАМа.
Ася Ванильная, полностью отпустив вожжи своей фантазии, стала весьма популярной в независимой прессе, но потеряла контроль над собой. Однажды кто-то все же проверил ее информацию, и оказалось, что ее ложь куда более наглая, чем в этой книге.
Падение ее было весьма досадным – все статьи, которые сделали ей славу, были полностью удалены самими либералами. Как всегда, извиняться ни перед кем не стали.
Хургадова была стопроцентно уверена, будто там, на прекрасном западе, даже вот так: ЗАПАДЕ, теперь ее ждут триумф и признание. Однако быстро выяснилось несколько неприятных вещей, общих для многих эмигрантов.
Первое, что они выяснили – как антирусские активисты они востребованы только в России. Именно здесь эта деятельность оплачивается хорошо. Многих беглецов просто отправили обратно в Россию.
Второй досадной новостью оказалась не такая уж большая ее известность за рубежами России. Как оказалось, кроме русской диаспоры российских актеров и представителей искусства там почти никто не знает.
Из этой неприятности вылилась и третья – выяснилось, что далеко не вся русская диаспора является антирусской. Наплыв же новых эмигрантов немедленно выдал и четвертую неприятность – диаспора не смогла охватить столько гастролеров разом да еще при конкуренции с местными театрами.
Прошло еще некоторое время и приезжих ужаснула еще одна новость: местная политическая шушера не преминула набрать политических очков на борьбе с «русскими агентами». Приподняли голову и украинские эмигранты, решившие бороться с Россией на наиболее безопасных фронтах.
Хургадова в результате этих приключений быстро оказалась перед пустыми залами и, соответственно, с пустыми карманами.
Мнение, как и самомнение, либералам пришлось засунуть поглубже. Так что новоявленным европейцам стало можно говорить только о российских недостатках. В противном случае нависала угроза  отправиться на выселение. В Прибалтике наши гордые правозащитники гордо промолчали, даже когда местный телеведущий призвал расстреливать родителей, смотрящих телепередачи на русском зыке, а детей у них забирать. Понять их можно, своя шкура дороже.
Богданко некоторое время пинал горькие цитрусы Турции, но вскоре выяснилось, что денег явно не хватает. Он попробовал попросить в долг у друзей, но сразу выяснилось, что теперь с друзьями проблема. Фронт его совсем не привлекал. Возможно потому, что он хорошо знал, что такое война.
Те, кто ощущал себя евреями, отправились в Израиль, как в «Мирную страну, которая не воюет с соседями». Не прошло и двух лет, как они стали из пацифистов яростными милитаристами, жаждущими крови, смерти и убийств. Те из них, кто в России защищал террористов Чечни и всяких мусульманских радикалов, стали жесткими исламофобами. Некоторые из них, уверявшие, что готовы защищать новую родину, если на нее нападут, в первые же дни новой иудейской войны вспомнили, что они великие пацифисты и двинулись подальше от боев, даже не подумав защитить земли израилевы.
За Хургадову перед властями Латвии либералы тоже заступаться не стали. Как, впрочем, и за всех, кого они так защищали раньше. Забыли и прокляли Савченко, как только она стала говорить не то, что от нее хотели услышать, Павленского, когда он уже во Франции попал в тюрьму, а затем и в психушку. Ну, попал и попал. Ничего, что в России его постоянно отпускали, за рубежом ведь зря не сажают.
Даже став гражданами каких-то стран, они не стали правозащитниками этих стран. Они все также остались борцами против России, несмотря на свой лозунг «НАМПЛЕВАТЬКАКТАМУНИХ».
Еще до этих, безусловно, печальных событий, в ноябре 2022 г. в маленьком польском селении Яблонна, известном автору этих строк в первую очередь как место базирования бомбардировщиков «Илья Муромец», где зенитчиком служил автор теории вертолетов и разработчик классической схемы вертолета Борис Юрьев, состоялся съезд никем не избранных «народных депутатов» российской оппозиции в эмиграции.
Зрелище это было тоскливое – в нетопленом маленьком дворце в собрались мерзнущие люди в куртках, приветственное слово которым от лица Польши произнес какой-то мелкий местный чиновник, видимо, заскочивший на минуту в обед.
Для описания этого заседания можно привести цитату о другой конференции российских эмигрантов более чем вековой давности:
"...Вообще ничего более курьёзного, жалкого и смешного так называемой ясской конференции… представить себе нельзя. …вырабатывали, …приемлемую для всех представленных общественных течений программу освобождения России. Зачем этим людям понадобилось переехать для составления этой программы из Киева в подвал русского консульства в Яссах, понять никак нельзя было.… Бесцельность производимой работы, думается, сознавалась всеми. Это не мешало, однако, тому, что пускали в ход все доступные каждому красноречие и спорили до потери голоса и изнеможения сил. … Особенное упорство в отстаивании своих положений проявляли Милюков и Фундаминский.… Но о чём же спорили съехавшиеся в Яссах случайные представители русской общественности? Да решительно обо всём. Происходили столь типично русские бесконечные, расплывчатые споры, где, не столько поочерёдно, сколько одновременно разрешались все вопросы, если не мироздания, то государственного строительства. Путая важное с ничтожным, останавливались на словах и препирались о запятых..."
Громкие призывы к убийству или аресту Президента России звучали в холодном зале, но одним из главных вопросов стал вопрос «Кто мы?». Итак, через двадцать с лишним лет борьбы с Путиным оппозиционеры даже не поняли, кем же они являются.
Странно, что предполагаемый суд над Путиным либералы собирались проводить не в России, а в Гааге. Это еще раз показывает, насколько несамостоятельна должна быть организация, если после  прихода к  власти неспособна провести суд над своим противником в России.
Замечательным был и вывод, сделанный тем, кто официально руководил этим собранием. На вопрос «Что же главное в этом собрании?» он ответил: «Главное, что будет следующее!»
Итак, главное для нашей оппозиции - просто существовать.
Прошло еще два года, и она стала именно существовать, не жить.
Чтобы напомнить о себе и стать хоть немного ближе к народу, чем декабристы, оппозиционеры решили, наконец, осудить приватизацию через примерно тридцать лет после ее начала, что стало для них настоящим подвигом, учитывая то, что кормились они, в том числе с рук приватизаторов. Неблагодарный народ этого жертвенного шага привычно не заметил. Реакция приватизаторов была немедленной и резко отрицательной: либералам сразу напомнили, кто их кормилец.
Кого же мы забыли из наших героев? Расскажем о самых молодых.
Упомянутая нами лишь вскользь дочь Голяева сделала отличную карьеру: стараниями своего отца, она, находясь вдали от треволнений России, спокойно училась в Стенфорде, уверяя всех, что поступила туда абсолютно бесплатно, за счет исключительно своего таланта и нет в этом никакой связи с ее отцом. Либералы делали вид, что верили в это чудо.
Закончив обучение, она, однако, не стала спасать Россию в российских же просторах, а решила остаться в столь приглянувшейся ей Америке и была, конечно, только за свои таланты, приглашена в избирательный штаб весьма уважаемой ею либералки Камбалы Хариус. Простите! Камелы Харрис. Однако теперь перспективы ее выглядят не столь прекрасно, ибо к власти прорывается Дональд Трамп.
Лопоухий либерал Вася подрос и когда его кумира после всех треволнений с отравлениями и перелетами забрали все же в тюрьму, вышел на демонстрацию с плакатом, на котором лично вывел гуашью: «ОТПУСТИТЕ ГОЛЯЕВА».
Но юноша так торопился и так переживал, что пропустил первую букву «Т», отчего плакат приобрел весьма пикантный смысл, из за чего на Васю набросились  прочие сторонники оппозиционера, приняв его за провокатора.
Через некоторое время он дорос до восемнадцати лет, и его вполне ожидаемо забрали в армию, что вызвало невероятное возбуждение среди либеральной тусовки, помчавшейся немедленно спасать юношу из лап путинской диктатуры.
Они пикетировали военкомат, дежурили у квартиры, перезванивали родителям, нанимали адвокатов, требовали перепроверить медкомиссию на коррупцию.
Но, в конце концов, Вася прислал им фото с Камчатки. Это произвело очередной взрыв эмоций в интернете: либералы писали, что Васю решили уморить и скормить медведям. Горячие головы решили немедленно мчаться и вызволить Васю, но после просмотра цен на билеты к этой идее быстро охладели, а перспектива сидеть зимой в палатке на Камчатке, полной медведей, окончательно похоронила эту мысль.
Вася же постепенно присылал новые фото, на которых он все более креп, мужал, а потом уже прислал фото с девушкой. С ней он и вернулся из армии.
Повзрослела и Оля, о чем она узнала от сотрудников полиции, так как в пылу борьбы за нашу и вашу свободу совершенно забыла про свой день рождения. Нет, прелюбодей Воровков давно посматривал на ее изящные формы, но все же побаивался российских законов, как и тюремных понятий и пошаливал с девочками повзрослее, тем более что не один скандал с педофилами среди правозащитников был мощным стопором для его фантазий.
В суде Оле напомнили про день рождения и совершеннолетие еще раз и уверили ошеломленную такой жестокостью девушку, что теперь ее ждет вполне реальное наказание, но пока что она под подпиской о невыезде.
Оля, уже видевшая внутренним взором, как срока огромные бредут в этапы длинные, приговора ждать не стала, а вихрем помчалась в союзную Белоруссию, откуда незамедлительно отбыла в Европу.
Ходят слухи, не более того, что там она, не имея привычки ни к какой работе, помыкалась по разным местам, но после прибилась к другой оппозиционерке, ушедшей в профессию, за которую другие борцы за Прекрасную Россию Будущего одобряли ее выбор словами: «Зато настоящая, не политическая!». Теперь они трудятся вместе.
Впрочем, стоит ли верить всяким слухам? Да и всей этой книге.
Ах, да! Остался же еще один герой! Савелий.
Как же мы забыли про этого человека, ввергнувшего либеральный мир в хаос?
Говорят, его видели где-то под Херсоном. При его небольшом росте он отлично помещается в танке.

КОНЕЦ