Глава 1. А ты его люби

    "Сочинять сказки про фантастических героев - дело хорошее, если эти персонажи призывают к добру и созиданию. Откровенно отрицательные герои, типа разбойников с большой дороги, тоже оправдывают свое существование антипримером. Меня же волнует другое. Если сам автор серьезно считает себя  кем-то равным Создателю, святому небожителю или Робин Гуду (не метафорично, а на самом деле),то,  безусловно, это уже психологическая проблема. Пока человечество не шагнуло в космос, палаты были переполнены Наполеонами и Цезарями. Сегодня к ним присоединились инопланетяне. Для врача нет никакой разницы между героями маний. Не ловитесь, господа студенты. Маниакальные синдромы сто лет назад и сегодня имеют один и тот же ярко выраженный характер". - Психотерапевт Юрий Николаевич Кудряков. Из лекций.




    Нас четыре подруги. Три – вполне современные и успешные.  Наверное, меня им когда-то дали в нагрузку, как это делали  в годы перестройки  в отделах  заказов.

    Рита, к которой я ехала сегодня, занимала руководящую должность в  одной из известных московских клиник.  Ольга – в своей частной  компании  ваяла  зубные протезы  для населения.  Аллочка…  Ох,  уж, эта третья подруга!  Будучи очень известным стилистом, она вдруг решила переквалифицироваться в кулинары и довольно долго занималась приготовлением  многоярусных  свадебных тортов. Но потом и это ей надоело.   Экстерном закончила  художественный институт,  превратившись во вполне приличного   живописца.  Сейчас она, кажется, уже что-то лепит:  то ли кукол, то ли керамические горшки.  И лишь я одна болталась между ними  с  немодной профессией  психотерапевта, интуитивно догадываясь, что и мне пора куда-нибудь  «сбежать».  Больных становилось все больше, а сил у меня все меньше.
 
    По выходным мы собирались на даче у Риты.  Оттаивали  в обществе друг друга, гуляли в лесу, мололи всякий вздор за вечерним  чаем, ходили в гости к соседям,  дегустировали изюмное вино и  бессовестно, не считая калории, поглощали  очередной торт-шедевр, который пекла Аллочка в своей неповторимой манере. А потом? Потом мы всю неделю жили исключительно на  салатах до следующих выходных.
 
    Но на этот раз мы с Ритой, похоже,  останемся  вдвоем, потому что к Аллочке,  ожидаемо,  спустился с неба очередной роман, а  Ольга решила  превратить субботы  в  рабочие дни.  Доходы населения   в последнее время падали. И требовалось повышать производительность труда за счет выходных.
 
    Выйдя из электрички, я  шла   по центру  просторной  дороги,  укрытой накатанным снегом,  в сторону  новомодного   поселка. По правую сторону от меня тянулись высокие заборы, сплошь утыканные видеокамерами.  По  левую  -   тихо и сонно отдыхал до весны сосновый бор.   Пройдя половину пути, я  заметила на дорожке  у лесной обочины   странного человека, который без шапки, в распахнутой настежь  ветхой синей куртке  устроил из своей вытянутой руки кормушку. Синички с аппетитом пользовались этой необычной столовой, а я, удивленная, тихо остановилась в метрах пяти от них, чтобы собою не испортить  обеденную идиллию.  Он говорил им что-то тихо и замысловато, прерывал себя смехом, топотал валенками, словно вот-вот готовился плясать вприсядку.
 
    «Мой», - отчего-то подумалось в самом начале. Но чем больше я наблюдала за ним,  тем более интуитивно чувствовала  неуверенность в  поставленном  «диагнозе».
 
    Очевидно,  птицы закончили обед  и стали разлетаться,  а он, повернувшись ко мне,  достал из кармана  смешную шапку с помпоном, сделал реверанс средневекового мушкетера, одел ее несуразно, боком, и чуть хриплым голосом провозгласил:

    - Кланяюсь вашей очевидности.

Кажется, все-таки «мой».

    - И вам здравствуйте. Не замерзли?

Он   прищурился, подошел ближе и внимательно заглянул   мне в глаза.
 
    - Ух, ты! -  Вскрикнул   и затопал валенками, - мой, не мой…  Ничей! Свободный!

Мои ноги сделались ватными. Но лицо выдержало. Я стащила  с рук варежки  и протянула ему:

    - Отогрейте, а то отморозите.

Он схватил  рукавички, засунул их за пазуху, повеселел и вдруг запел совсем неожиданно:

    - Терпел Моисей, терпел  Елисей, терпел Илья, потерплю и я.

И, повторяя мелодичную поговорку снова и снова, повернулся, шагнул  в глубину леса и быстро скрылся среди заснеженных сорных кустов. .
 
    «Жива, на том спасибо», - вздохнула я  с облегчением и пошла к дому Риты.
 
    Она стояла в ожидании на высоком пороге и, похоже, меня не видела.  Лишь когда я подошла к воротам в заборе  видеокамера доложила,  меня впустили.

    - Привет, Солнышко в мороз,  а я тебя высматриваю, высматриваю.  Увидела белый шар, который катился по дороге. Но не вспомнила, что с новой  шубкой ты меня еще не познакомила.  Зачем тебе белая? Марко. И вообще, что это ты Снегурочкой вырядилась, красавица моя?

Я знала, что  на это щебетание можно было вовсе  не отвечать. Разделась и подошла к камину. Как хорошо, тепло!
 
    - А у нас новости! – Риту распирало желание тут же вывалить на мою голову  всю недельную информацию.  – У нас теперь есть свой  деревенский сумасшедший.  Знаешь, забавный такой, говорун. Я тебя и высматривала, чтобы он не испугал ненароком.

    - Испугал.

    - Так и знала!   Поди,  сама на рожон полезла?
 
    - Да нет. Стояла и смотрела, как он синиц с ладони кормил. Завораживает.

    - Это еще что! У Владимира Сергеевича, ну,  у того, с Нефтегаза, собака убежала. Кавказская овчарка, представляешь? Весь поселок на ушах стоял. Сторожевая, лютая. Так этот «хоббит» ее за загривок привел и сказал хозяину, что с ней в лесу гулять нужно, хоть иногда. Заявил, что собаки тоже скучают без красоты. А когда Владимир Сергеевич спросил, чем может его отблагодарить, то он ответил: «А ты люби ее». И ничего не взял. Представляешь?

    - А где он живет?

    - Понятия не имею.
 
    - Погоди. Зима, холод, у него руки почти обморожены. Как же так?

    - Ну, начинается. Забери его в свою клинику,  или в городскую квартиру. Отмой, пролечи, одень и пропиши. Все, как обычно, ничего не меняется! Спасай на свою голову!

    - Зачем? Ему и на воле хорошо.  Он не сумасшедший.

    - Да-а-а? Ты уверена?  Блаженный или юродивый?

    - Не уверена.  У тебя пшено есть? Я забыла купить в городе.

    - Кашку сварить с изюмчиком?
 
    - Запарить. Завтра пойду птиц кормить.
 
    - Так им так можно насыпать.

    - Нет. Сырым пшеном птиц не кормят.
 
Уже лежа в кровати в обнимку с томиком Бунина  и поглядывая в окно ежилась:   где он там? Как?

    Отоспавшись за всю неделю, только к десяти утра выползла  в гостиную.  Рита сидела за компьютером  и работала.  У них  истории болезни стали виртуальными.  Вскоре и у нас начнутся те же перемены.
 
    - Если кофе остыл, я не виновата.  Пшено разбухло, чуть из кастрюли не вывалилось.

    -  Спасибо. Почаевничаю и пойду к птичкам.

Она кивнула головой  и снова  уткнулась в монитор.
 
    Свою новую шубу решила поберечь. Надела старую, Ритину, с проплешинами.  Добавила к маскараду   валенки и, замотав голову пуховым платком, отправилась в лес.  Какая-то большая черно-серая птица очень похожая на дятла, но без красной шапочки на голове  ползала по деревьям, выбирая из коры насекомых, и периодически  жалобно и заунывно плакала.  Я отправилась к той самой  полянке, где вчера встретила этого «не знаю кого», похожего на «хоббита».  Но его там не было. Притоптав снег поплотнее, высыпала кашу тонким слоем  и отошла в сторону. Дважды приглашать не пришлось: вся компания появилась тут же.
 
    - А ты что же  с руки-то их не кормишь? - Услышала я за спиной знакомый голос.

Врачи меня поймут: спину нужно защищать и я привычно резко развернулась к нему лицом.  Он усмехнулся, словно прочитал мои мысли.

    - Руку дай.
 
На протянутую руку насыпал мелкие кусочки замороженного сала.
 
    - Иди, не бойся. Щекотно, а ты потерпи.

И я испытала настоящий, ни с чем не сравнимый,  пароксизм удовольствия. Синички, смело клевали с руки. Он стоял рядом и весело притоптывал, как вчера.
 
    - А почему они не боятся? - Спросила я его шепотом.

    - А потому что ты их любишь, - ответил он просто и громко.
 
А потом  вдруг спросил, огорошив, и пристально глядя мне в глаза:

    - А меня ты любишь?

В голове пронеслось:  ЭГО  ребенка просит внимания. Я отогнала эту мысль и честно ответила:

    - Не знаю.
 
    - То-то и оно. Кабы знала, то не боялась бы  твоя спина. Да, ладно, чего уж там.
 
А потом вытащил из-за пазухи мои варежки.

    - Ты руки-то обуй, застудишься.

    - А вы?

    - А я – привычный.  У докторши живешь, значит? Она хорошая, добрая. Ты поживи тут недельку, а то приедешь к выходным, а меня-то и нет.
 
Я внимательно посмотрела в его глаза: серьезные, вдумчивые, мудрые.  Нет. Не «мой».
 
    - Конечно не  «твой», -  повторил он следом.

    - Вы мысли читаете? – Задала я вопрос, глупее которого трудно было что-либо вообразить.

Он не ответил.

    - Все теперь в Церковь ходят, - неожиданно сказал он. – Да что толку? Ты вот ходишь?
 
    - Да.
 
    - А скажи мне, есть там любовь промеж вас, как Бог заповедал?

Я задумалась.

    - И да, и нет.
 
    - Отчего так?
 
    - Бед  у людей много.

    - Горе, как море. Чем глубже лезешь, тем больше погружаешься. Нет. Назови другую причину.

    - Люди стараются любить, но это дар.  Не  всем дается.

Он вздохнул.

    - Опять глупость. У всех этот дар есть,  - сказал  уверенно и пошел в сторону дороги. – Пойдем, чаю мне горячего нальешь?

    - И накормлю, пойдемте.
   
    Рита  почти не удивилась. Только строгим голосом  велела руки помыть. Мы прошли на кухню. Я спросила его: ест ли он мясо?  Ответ был:  с меня картохи довольно будет.  Сварила картошку,  дала к ней сметану. Съел. Выпил горячий чай и стал собираться на выход.
 
    - Посидите, погрейтесь.

    - Не холодно. Помнишь  псалмопевца Давида?
 
Как это - помнишь? Я что, должна быть с ним лично знакома?

    - Забыла, - сказал он и огорчился. -  Ты вспомни: никто не умел любить, как он.  Любить ради Любви.
 
А  когда я закрывала за ним  ворота, добавил:

    - Обработай дихлофосом сад своего сердца и выгони оттуда всех паразитов. Сердце любит чистоту и истину.

Ушел.


 
    Вечером я позвонила  начальству  и  взяла  три  из двадцати отгулов, которые у меня накопились за год.
 
    В воскресенье он не приходил.  Рита уехала  на городскую квартиру. Завтра начиналась трудовая неделя. Я осталась в дачном доме одна.
 
    Утром, в понедельник, когда я в очередной раз пошла кормить птичек, неожиданно услышала громкий рев из дома  Владимира Сергеевича,  расположенного  как раз напротив тропинки к лесной столовой.  Ревела Маришка, его внучка. Я бросила кастрюлю на снег и  побежала на крик. Ворота были распахнуты,   няня  прыгала вокруг девочки с пузырьком зеленки.

    - Детка, попадет инфекция, давай еще немного помажу,  - уговаривала она ребенка, пытаясь обработать  расцарапанную ручку.
 
«Хоббит»  стоял в стороне и наблюдал всю картину в целом.

    - Что случилось, Вера Николаевна?

    - Здравствуйте, Софья Андреевна! Тюпа Маришке всю руку изодрал. Надо бы ранки обработать, а она не дает. - И обращаясь к девочке, добавила, -  пусть у котика болит, а у тебя все пройдет!

    - Да что же это за слова такие глупые! – Неожиданно вступил в разговор «Хоббит».

Он подошел к девочке и присел на корточки.

    - За что он тебя исцарапал?

    - Ни за что!

    - Так не бывает. Ты во что с ним играла?
 
    - В больницу. Я ему уколы делала. И еще живот бинтовала после операции.

Я не могла сдержать улыбки. Бедный  Тюпа!
 
    - Видать сильно бинтом перетянула. Ему больно стало. Ты врачевать-то где выучилась? – Спросил совершенно серьезно.

    - А нигде. Чего учиться-то? Я всегда дедушке  пальцы бинтую.
 
    - Одно дело пальцы, а другое – живот. Разница!  Дай-ка.

Он взял пузырек с зеленкой из рук няни и сказал:

    - Я сейчас мазать стану и дуть. Больно не будет. Сама увидишь.

Слезы, которые стояли в ясных серых глазах выкатились на щеку  Маришки, намочили  ресницы и больше не показывались.  Замазав все царапины, он отдал назад зеленку. Весело посмотрел в растерянные глаза няни, поднял  девочку  со снега, отряхнул  и  приказным  тоном  добавил:

    - Пойдем за кастрюлей в лес. Эта растеряха ее  в снег  обронила. Одни убытки  с ней. Непорядок.
 
Няня попыталась сотворить протестующий жест, но я вмешалась:

    - Вера Николаевна, не волнуйтесь. Прослежу. Номер моего сотового вы знаете.
 
Она кивнула и вернулась в дом.

   После «спасения» кастрюли я позвала  их  в гости.
 
    - Блинами вас накормлю.

Он кисло скривился.
 
    - Вот пристала. На что мне твои блины, если ты меня не любишь?

Маришка внимательно посмотрела на нас, потом, дернув его за рукав,  позвала:

    - Пойдем. У нее вкусные блины. Я ела. Она нам варение  даст,  малиновое, пойдем.

    - А на что оно мне? Только в зубах застрянет.

Вздохнул, но послушался и неохотно  пошел вслед за нами по тропинке.

    - Ты вот думаешь, что накормив и напоив меня, утешила?  -  Спросил он, наевшись блинов и выпив две кружки чая с молоком.  – Зачем ты всегда  делаешь одно и то же? Вот еще куртку возьмись мне зашивать. С тебя станется.  Хватит уже.
 
    - Что хватит?

    - Сама знаешь. Ты дихлофос-то купила?

    - Зачем?

Он вскочил, суетливо выбежал в прихожую, быстро надел куртку и, убегая, крикнул:

    - Что же ты такая непонятливая! Ведь сказал же!

    - А знаешь, что он мне в ухо прошептал  про Тюпу?  - спросила Маришка.

    - Нет.

    - Он сказал: пусть поцарапал, а ты его люби. Вот. Пойду домой. Тюпу любить.

Я  отправилась  провожать ребенка. Ранние зимние сумерки отчего-то казались розовыми, снег медленно  падал большими хлопьями. «Хоббита» нигде не было.  Где он ночует?





    Перед сном  просмотрела проповеди схиархимандрита Кирилла. Он писал,  ссылаясь  на тринадцатую главу Первого послания к Коринфянам, в которой апостол Павел воспел гимн христианской любви:

« Любовь долготерпит – то есть сносит любые неприятности, напрасные наветы, оскорбления, не мстит и не поддается гневу. Любовь милосердствует. То есть терпит все неприятности от других, сама же не причиняет никому никакого зла. Боль другого принимает  как свою, помогает, утешает, успокаивает. И не устает до тех пор, пока скорбящий не утешится. Любовь не завидует. Ничему: ни чужим дарованиям, ни таланту, ни успеху в чем бы то ни было. Любовь не желает быть счастливой в одиночестве, а ищет блага для всех. Любовь не превозносится.  То есть  избегает заносчивости, непорядочности, неблагоразумия. Духовная любовь от всего этого свободна.  Любовь не гордится. Никогда не думает, что достойна иметь что-то лучшее, большее,  чем у других. И сколько бы добрых дел ни совершал человек, он всегда будет считать, что ничего особенного он в своей жизни не совершает.  Любовь не мыслит зла, чужда коварству. Она не способна видеть зла в других. Все прощает, покрывает недостатки и немощи, слабости и ошибки, потому что любит. Любовь всему верит без подозрений, без лукавства и на все надеется. Дела нашего целомудрия, постничества, подвижничества – ничто, если творятся без любви».
 
    Сборник проповедей остался лежать на коленях.

    Я думала или молилась? Путь любви ради Любви, как у Давида.  Поклонение Богу из состояния высшей  безусловной формы любви – безграничной, вечной, неизменной. В ней нет страха, страстей. Путь открытого сердца. Путь доверия. Возделывание внутреннего сада. Путь чистоты и правды. Ненасилие.  Свобода. Удивительный Путь.

    Во вторник, придя в птичью столовую, я заметила, что от нее в лес было расчищено много дорожек. Они лучиками уходили в чащу,  и были похожи на рисунок солнышка, которое так любят рисовать дети. Первая, самая нетерпеливая синичка села мне на плечо.
 
    - Добрый день, милая, сейчас.

Она вспорхнула, а я начала рассыпать кашу, перемешанную с крошечными кусочками сала.
 
    Пока птички ели я рассматривала прочищенные дорожки. Понятно, чьих рук дело. Не понятно – для чего.  Он появился на одной из них, обходя широкий ствол старого дуба.
 
    - Здравствуйте!

Не обращая внимания на мое приветствие, достал из кармана шнурок. На нем болтались то ли два плоских камешка, то ли  стеклышка.  Зеленого и желтого цвета.
    - Это мне?

    - А то кому же?

    - Зачем?

    - Носи пока, может, потом поймешь.
 
    - Спасибо.  А зачем столько дорожек?

    - А это я тебе солнышко нарисовал,  чтобы ты, наконец, выбрала  -  по которому лучу  пойдешь. Сразу-то по всем не осилишь.  Никто не сможет. Один выбрать придется.
 
    - Куда пойду?
 
В кармане  завибрировал телефон. Звонили из отделения.

    - Софья Андреевна!
 
Голос принадлежал старшей сестре Наташе.
 
    - Что случилось?

    - Фролов с пятницы отказывается есть, не дает себя побрить, выкинул   снотворное, бродит ночи на пролет по коридору, сестрам покоя нет. Софья Андреевна, Геннадий Львович сказал, что вас  до четверга не будет. Вот я и звоню, может,  хоть на пару часов приедете? Не через вену же его  кормить.

    «Хоббит»  равнодушно счищал снег с валенок, словно его эта ситуация никоем образом не касалась.
 
    - Наташа, я за городом. Поэтому не смогу приехать тотчас. Буду во второй половине дня.
 
    - Ой, вот спасибочки, я ему скажу, что вы приедете, может, хоть поест!
 
    - Ага,  - усмехнулся «Хоббит», - ты ему блинов напеки с малиновым варением, супу навари…

    - Мне было приятно  с вами познакомиться.
 
    - А мне-то как было приятно.

    - До свидания.

    - И тебе не хворать, - ответил он.
 
А потом, когда я уже вышла с тропинки на дорогу, крикнул вслед:

    - Ты меня любишь?

Я остановилась на секунду, и вдруг, не понимая, зачем я это делаю, обернулась и ответила:

    - Люблю!

    - Вот теперь другое дело, - засмеялся он.
 
И, сняв шапку с помпоном, прокричал:

    - Сад береги!






    Я вошла в ординаторскую, когда  все наши уже разошлись по домам. Дежурного врача отозвали в приемное отделение. Надевая халат  и пытаясь спрятать под шапочку волосы, я достала из сумочки шнурок со стеклышками. Зеленое и желтое. Что бы это значило? Послушно надела экзотическое «колье» на шею. Вошла Наташа.

    - Софья Андреевна, я его историю болезни вам приготовила. Вы сейчас к нему?

    - Оставь, Наташа, спасибо. Дай мне собраться с мыслями. Полчаса. Кто сегодня дежурит?

    - Олег Георгиевич.

    - Хорошо. Девушка  к Фролову так и не приехала?
 
    - Нет, конечно. Бросила она его насовсем.  Зачем он ей теперь? Такой…

Она  подошла к двери, обернулась:

    - А мне к нему идти?

    - Иди.

    - А делать-то что?

Я  задумалась на мгновение.

    - Иди и люби его вот здесь.

Показала, приложив  руку к сердцу, под халатом нежным звоном друг об друга ответили стеклышки.


Продолжение следует.