Глава 14 Ужин

— Будешь? — Титус поднял кувшин.
— Вода? Не, не буду.
— Вода?! — возмутился Титус. — Фалернское! Настоящее! Из личных запасов Терезия. Воспользовался твоим именем.
— Моим именем? Здесь уже все знают, как меня зовут?
— Не имя, а статус. Статус гостя Терезия. Попробуй! В Таррако фалернское не найдёшь. В тавернах точно. А мне, как стажёру, не положено. В дома знати не зовут. Попробуем?
Титус наклонил кувшин над чашей. Никита прикрыл чашу ладонью.
— Ты что, вина не пьёшь?
— Вина? Это вино?
— Думал, я тебе сок гранатовый предлагаю? — рассмеялся Титус. — Не знаешь про фалернское? Да ты, похоже, с Луны свалился.
— Не знаю, откуда свалился ты, а я — из России, — Никита посмотрел на него так, что Титус поёжился.
— Город такой? Не слышал. Далеко отсюда?
— Грамотей. Страна такая. Большая. Очень большая.
— Никогда не слышал. Здесь такой нет. И не было никогда.
— Как не было? — Никита нахмурился. — И где это — «здесь»?
— Здесь. В Римской Империи.
— В какой… империи?
— В Римской. Ты и правда с Луны упал. Или головой ушибся.
Никита отщипнул кусок хлеба. Жевал медленно, глядя в одну точку.
— Это… где Цезаря зарезали?
— Она самая! Наконец-то память проснулась.
— Так её же… давно нет. Она грохнулась. От неё ничего не осталось.
— Что?.. — Все насмешки вылетели из головы Титуса. Он уставился на Никиту. Во взгляде отражалось немое недоумение. Он открыл рот для очередной колкости, но, встретившись с серьёзным взглядом, лишь беззвучно сомкнул губы.
Никита взял нож и растерянно обвёл взглядом стол.
— Что такое? — спросил Титус.
— Не вижу вилки.
— Вилки? — Титус на миг задумался. — Что это?
— Ну, такая… как ложка, только на конце острые зубья.
— И зачем она?
— Как зачем? Чтобы есть. Не руками же брать? — Никита смотрел на него с изумлением. Как можно не понимать такого.
— А чем ещё? — Титус удивлённо поднял брови. — Странные у вас порядки.
Никита подхватил утиную ножку рукой, отрезал кусок и положил на тарелку.
За последний год Титус хорошо изучил обычаи Таррако. Облокотившись на стол, он наблюдал, как ест Никита — жадно, но без спешки, словно мастер в конце долгого рабочего дня: усталый, но довольный выполненной работой.
Титус налил в чашу вина, отставил кувшин и долил воды из графина с тонкими стенками.
— Зачем разбавляешь? — спросил Никита.
Титус удивился, будто тот спросил, зачем дышать воздухом.
— Неразбавленное пьют варвары.
— Значит, я варвар?
Никита налил себе почти до краёв и сделал большой глоток.
— Отличное. Если разбавлять, пацаны сказали бы, что я дебил.
Титус ничего не ответил, принялся сосредоточенно выбирать самую крупную маслину на тарелке. Все казались абсолютно одинаковыми, поэтому он долго не мог решить, какая больше.
Титус поставил пустую чашу на стол. Никита налил молча и потянулся к графину. Титус отвёл руку и долил почти до краёв.
Он смотрел на Никиту, не отводя глаз, поднёс чашу к губам и отхлебнул. Лицо дёрнулось. Рука опустилась.
— Не смотри. Пей как хочешь.
Но Титус сделал новый, большой глоток. Задержал дыхание, пережидая жжение в горле.
— Ладно, — Никита откинулся на спинку стула. — Дело твоё.
Ужин тянулся. Плеск доливаемого вина и редкое звяканье ножа время от времени нарушали тишину.
Ту самую, что возникает, когда друг о друге уже знаешь слишком много для пустых разговоров и всё ещё недостаточно — для откровенных.
После пары чаш неразбавленного фалернского в Титусе появилась странная лёгкость, и говорить стало проще, чем молчать.
Титус сбросил с плеч строгий мундир. Белая рубашка выделялась в полумраке, ловя свет единственного светильника на столе.
— Как там в твоей России? — осмелев, спросил Титус. — Я никогда не слышал о ней.
— Холодно. Сейчас там дожди, — Никита отпил вина. — Я бы показал, да телефон вместе с вещами забрали.
— Телефон?
— Такое устройство. Прямоугольник, размером с ладонь. Можно разговаривать на расстоянии. И сохранять то, что видишь, в виде картинок.
— Что-то типа комма? — Титус показал на устройство на запястье.
— Есть и такие. Слишком дорого для детдомовца.
Уткнулся в тарелку. Отрывал от утиной ножки волокна. Заедал сыром. Допил остаток вина в чаше, потянулся к кувшину.
— Детдомовец — это что? Профессия?
— Профессия, — усмехнулся Никита. — Может, и профессия. Только грустная, — отпил вина. — Место, где живут те, у кого никого нет.
— Никого — это как?
— Как. Вот так. Ни отца, ни матери. Совсем никого.
Никита откинулся на спинку, скрестил руки на груди.
— Тяжело одному? Без семьи?
Никита ответил не сразу. Уткнулся в тарелку, где на остывшем крылышке утки начал застывать жир. Медленно, почти механически отрывал тонкие волокна. Жевал, не поднимая глаз. Титус потянулся к чаше.
— Не знаю. Мне не с чем сравнить.
Рука Титуса дрогнула. Вино пролилось, оставляя на рубашке красное пятно.
— Тебе хватит, — Никита попытался забрать у Титуса кувшин.
Титус выдернул его из рук. Налил полную чашу, пролив часть на скатерть. Залпом выпил, не отрывая взгляда от Никиты. Поставил чашу на самый край, чуть не уронив на пол.
— Что ты пытаешься доказать? — улыбнулся Никита. — Что крутой? Я и так уже понял.
Титус попытался ответить, но отвалился на спинку стула. Глаза закрылись. Он сполз на стуле и неразборчиво забормотал.
— Но пить — не твоё, — рассмеялся Никита.