29 декабря. Вера и Алиса

Снег сегодня был идеальный. Не тот колючий колотый лед, что бьет в лицо, а пушистый, густой, как в детстве. Зима теплая, на термометре – плюс один, и от этого снег казался еще более мягким, ватным, обволакивающим город тишиной. Я шла домой, наслаждаясь этой тишиной и предвкушением своего личного, маленького праздника. Мне тридцать пять, и я научилась ценить такие вещи: покой, тишину, красоту за окном и тепло собственной квартиры, где в углу уже неделю как мерцала огнями маленькая искусственная ель, вся в бабушкиных игрушках и легком запахе мандаринов.

Остановка, к моему удивлению, была полна народу. Видимо, предновогодний ажиотаж. Все толпились под козырьком, нервно поглядывая в темноту. Я пристроилась с краю и сразу заметила ее. Девчонку лет девятнадцати-двадцати. Симпатичную, с такими еще полудетскими чертами лица – круглые, чуть испуганные щеки, маленький аккуратный нос и губы, поджатые от холода или волнения. Но больше всего запоминались голубые глаза, точнее, длинные-длинные ресницы, влажные от снежинок или, возможно, от недавних слез. Они отбрасывали на щеки густые тени, делая взгляд беззащитным и глубоким. Она сидела на холодной скамейке, вся съежившись, в тонкой джинсовой курточке, которая больше подошла бы для осени, и, я была почти уверена, в промокших насквозь кроссовках.

 Она лихорадочно копошилась в огромной сумке, выворачивая карманы. Потом резко откинулась на спинку, и я увидела, как она грубо, тыльной стороной ладони, вытерла щеку. Жест был таким отчаянным, таким детским, что у меня что-то сжалось внутри.

Автобуса явно давно не было. Девушка снова полезла в сумку, и ее взгляд, голубой и абсолютно потерянный, метнулся по толпе, на секунду зацепившись за меня. Я уже знала, о чем она спросит. Так и есть.

— Извините… — голос сдавленный, будто она давила внутри комок. — У вас… нет девяти рублей? Мелочи? Я, кажется, все растеряла…

Она протянула изящную небольшую ладошку с монетками, которые, видимо, все же нашла, показывая, что это все. Глаза ее блестели неестественно, веки были припухшие. Она не просила милостыню. Она тонула, и девять рублей были соломинкой.

— Держите, — я протянула ей мелочь из кармана. — Но, боюсь, автобуса  может не быть.  Вероятно сломался.

— Знаю, — пробормотала она, сжимая монетки в кулаке так, будто это было сокровище. — Спасибо. Просто… не знаю, куда теперь.

Она сказала это так простодушно, словно мы были старыми знакомыми. В ее тоне была полная опустошенность.

— Неприятности? — сочувственно спросила я, хотя ответ был написан у нее на лице.

Она кивнула, глядя куда-то мимо меня, и слова полились сами, тихо, под шум уходящих прохожих.

— Он меня бросил. Сегодня. Через «ВКонтакте». Пишет: «Нам нужно поговорить». А через пять минут: «Я встретил другую, ты слишком от меня многого хочешь». И все. Почти год отношений.

Я почувствовала, как во мне поднимается знакомая, холодная волна возмущения. Не из-за него — таких мальчиков миллионы. А из-за этой укоренившейся в девчонках мысли, что они виноваты в том, что посмели хотеть  «слишком многого».

— «Слишком многого»? — переспросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — А чего ты хотела-то? Яхту? Виллу в Ницце?

Она посмотрела на меня, и на ее лице промелькнула горькая, кривая улыбка.
— Хотела встретить с ним Новый год. Только вдвоем. Не с его друзьями, не с моими подругами… Просто. Курица, «Ирония судьбы», бой курантов. Это, оказывается, запредельные хотелки. Неподъемно.

Я не выдержала и фыркнула. Рядом стоящий мужчина в ушанке косо на нас посмотрел.
Это называется «базовый сценарий», - сказала я, понизив голос. —Если для кого-то это неподъемно, то проблема не в твоих запросах, а в его способности быть рядом. Тебе должно быть не грустно, а правильно. Он сам себя вынес.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось: «Вы с какой планеты?».
— Правильно?

 Ее голос сорвался:
— У меня ноги промокли, и всего  девять рублей. Я думаю, что может  поехать на вечеринку к подругам, где все будут с парнями, а я одна.  Или к бабушке и объяснять, почему я опять одна. Какое уж тут правильное…

— А зачем улыбаться? — пожала я плечами. — Скажи: «Девочки, мой экс — негодяй, давайте его мысленно четвертуем за ужином, а я съем пол-оливье». Или бабушке: «Дорогая  бабуля , он козел, угости блинами и  расскажи, как с дедом своим на салазках с горки каталась в юности».

Она выдавила из себя что-то вроде смешка, хриплого  и неуверенного. Шивгшклв носом и  вытерла его рукавом. Детская и милая, нелепая привычка.
— Вы так говорите… У вас, наверное, все в жизни гладко.
— У меня все гладко ровно потому, что я перестала принимать крохи и называть их пиром, — ответила я просто.  — И непреложный факт: автобус в ближайшее время не намечается. Мы с тобой здесь заледенеем, как рождественские гуси. У меня дом в пяти минутах. Идем, согреешься, выпьешь чаю. Позвонишь бабушке.  Сидеть здесь — бессмысленно.

Она молчала, оценивая меня и ситуацию.  Я видела, как в ее голове борются страх и потребность в простом человеческом тепле. Она была так явно, так физически несчастна, что оставлять ее здесь одну было бы бесчеловечно. Во мне зашевелилось что-то давно забытое, почти материнское – желание просто укутать, накормить и защитить эту раненую птаху.

— Вы… — она начала и запнулась. — Вы не маньяк?

Я рассмеялась искренне, от души. Ее вопрос был настолько прямолинейным и детским.
— А что - похожа? Я просто человек, у которого есть голова на плечах  и совесть. Меня зовут Алиса. Перейдем на "ты"?

Я протянула руку, как для делового соглашения. Она неуверенно пожала ее своими ледяными пальчиками.
— Вера. Ладно… Пойдем, Алиса. А то я и правда не чувствую ног.

Мы свернули в сквер. Снег под ногами хрустел первым, нетронутым хрустом. Наши следы — две параллельные линии — оставались позади на белом полотне. Мир сжался до размеров этой заснеженной аллеи, до звука нашего дыхания и тихого шуршания одежды. Я вела ее к своему дому, к своему уединенному празднику, в который теперь неожиданно ворвалась целая маленькая драма с голубыми глазами и промокшими кроссовками. И, странное дело, я не была против.

---

Мы поднялись в мою квартиру. В прихожей пахло хвоей от веточек на двери, мятным освежителем и теплом от батарей. Вера застенчиво скинула промокшие кроссовки, оставшись в носках с оленями, и замерла, оглядываясь.

Гирлянды, развешанные по стенам и книжным полкам, отбрасывали мягкое разноцветное мерцание. По потолку висели серебристые «дождики», а в гостиной, у самого окна, стояла та самая маленькая елка. Она была украшена старой доброй мишурой и коллекцией стеклянных игрушек из моего детства. Нежно-голубой космонавт, клоун в колпаке, серебряный самовар, зайчик с отбитым ухом, но с бабочкой и во фраке, золотая лисичка-сестричка,  шишка с облупившейся серебряной краской. И много, много разноцветных игрушек шарообразной формы. А под ёлочной - Дед Мороз со Снегуркой, утопающие в серебряных бусах.

Лицо Веры вдруг преобразилось. Усталость и печаль куда-то испарились, уступив место чистому, детскому восторгу. Она сделала шаг вперед, и ее глаза загорелись тем самым блеском, который бывает только у детей, предвкушающих новогоднее волшебство.

— Ух ты! — вырвалось у нее тихим, благоговейным восклицанием. — Вау!  Какая милота! Да просто прелесть!
 
Мне показалось, что она захлопает в ладоши и подпрыгнет, как маленькая девочка.

Но она подошла к елке, аккуратно, почти благоговейно прикоснувшись к стеклянному шарику с ручной росписью. — У моей бабушки… точно такие же игрушки! Вот этот зайчик – один в один! И синяя сосулька! Я думала, их уже ни у кого нет…

Она обернулась ко мне, и на ее лице сияла такая радостная, незамутненная улыбка, что мое сердце ёкнуло. В этот миг она была не несчастной девушкой, брошенной парнем, а тем самым ребенком с широко открытыми глазами, который ждет Деда Мороза и верит в чудо.

— Они самые, — улыбнулась я, и это странное материнское чувство внутри окрепло. — Бабушкины сокровища. Пережили три переезда. Проходи, не стесняйся. Давай я возьму твою куртку, она вся в снегу.

Я повесила ее в ванной на сушилку. Пока Вера в одних носках робко переминалась в прихожей, завороженно разглядывая гирлянды и дождик, я прошла на кухню.

— Иди сюда, погрейся. Сейчас чайку сделаем. Снимай мокрые носки, возьми там тапки. Вон они, в виде кошачьих лапок.

Я поставила воду и достала две широкие керамические чашки. Вера присела на барный стул у кухонного острова, подперев подбородок ладонями. Она доверчиво наблюдала за моими движениями, и в ее глазах постепенно угасала паника, сменяясь усталостью и каким-то новым, спокойным интересом.

— Ты что, одна праздновать собиралась? — спросила она, кивнув на пакет с мандаринами и бутылку красного вина на столешнице.

— Ага. Лучшая компания, — я улыбнулась, засыпая в чайник листья зеленого чая с жасмином. — Тишина, книжка, кино. Никаких обязательных улыбок и глупых тостов. Только я, елка и призраки прошлого в виде этих игрушек. Они самые честные собеседники.

— Мечта, — вздохнула она. — А я… я уже неделю как на нервах, репетировала речь для его родителей, выбирала платье…

Вода закипела. Я залила чай и поставила чашки на поднос.
— Пошли в комнату, там удобнее. И разноцветные гирлянды красиво горят. А вот ещё, - я включила светодиодную ленту под потолком. - Все готово для новогоднего праздника! - Я  взяла взяла пульт:
- Добавим ещё голубого света, сделаем плавную пульсацию. Или сама хочешь настроить?
- Давай! -  Вера схватила пульт и опять в глазах ее загорелся тот восторг родом из детства. Она стала с энтузиазмом перебирать многочисленные комбинации света и времени на пульте.

Мы устроились на диване под мягким пледом. Я включила торшер, выключив верхний свет. Комната погрузилась в мягкий, теплый полумрак, мерцающий разноцветными огоньками. За огромным окном, как в телевизоре, тихо кружилась снежная метель.

Вера обхватила чашку руками, вдыхая пар.
— Пахнет чудесно… Спасибо, Алиса.

Мы пили чай молча, какое-то время просто глядя в окно. Она, кажется, окончательно оттаяла — и снаружи, и внутри. Сейчас она казалась не гостьей, а… забежавшей погреться дочкой подруги. Мне захотелось погладить ее по still влажным от снега волосам.

— Ну что, как ты? — спросила я наконец, поворачиваясь к ней. — Отошла немного?

— Да так… — она вздохнула, уставившись в чашку. — Меня гложет одна мысль. Как так? Ведь он просто взял и написал. Не позвонил, не предложил  встретиться. Как будто все эти месяцы были… ничего не значащей фигней в телефоне. Как будто меня не существовало.

Ее голос снова задрожал, но уже не от рыданий, а от горького недоумения.

— Это же ужасно, — сказала я искренне, и, движимая тем самым порывом заботы, потянулась и обняла ее за плечи. Она не отстранилась, а наоборот, чуть привалилась ко мне, доверчиво положив голову мне на плечо. — Ты не должна из-за этого переживать. Он просто не понимал, что у него было. Ты — целое кинособытие, а он предпочел мультфильм.

— Спасибо, — она улыбнулась сквозь подступающие слезы. — Но все равно как-то… пусто. И грустно.

— Ну, давай забудем про него хотя бы на сегодня! — я ободряюще подмигнула ей и встала. — У нас же скоро Новый год! Пора настраиваться на волну чуда! Чай — это хорошо, но праздник требует чего-то большего!

Я подошла к столу и взяла бутылку вина.
— Давай попробуем? Все-таки канун главного праздника для всех. Разолью по чуть-чуть, для настроения.

Вера колебалась всего секунду.
— Ладно. Давай. Только я не сильно пью обычно…

— Ничего, я тоже. Просто для атмосферы. Чтобы огоньки в глазах были, как у тебя только что у елки.

Я налила вина в бокалы, вернулась на диван. Мы чокнулись. Вино было терпким, согревающим.

— Звучит заманчиво, — она наконец-то улыбнулась по-настоящему, теплой, нежной улыбкой. — Но ты же знаешь… я не могу его просто выключить, как телевизор.

— Слушай, — я повернулась к ней, чтобы видеть ее лицо. — А ты вообще думала, что, возможно, он — не предел мечтаний? Что где-то есть кто-то, кто не станет считать твои желания обузой?

— Хм… — она задумалась, покручивая ножку бокала. — Не знаю. Мне кажется, сейчас не время об этом думать. Все внутри еще болит.

— А почему нет? — я наклонилась чуть ближе, сглатывая внезапную нервную дрожь. Этот материнский порыв постепенно таял, уступая место чему-то иному, более личному и тревожному. — Иногда лучший способ забыть старое — это… открыться чему-то новому. Не обязательно сразу к серьезному. К новым ощущениям. К новой… химии.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло понимание. Не испуг, а именно понимание. Она что-то чувствовала — это напряжение в воздухе, эту тихую, нарастающую близость, которая уже не была просто заботой.

— Окей, давай обсудим, — она сдалась, расслабившись и откинув голову на спинку дивана. Выпитое вино и уют сделали свое дело. — Но ты же видишь, я… я не очень опытна в таких делах. В любых, если честно.

— Эй, — я мягко коснулась ее руки, и это прикосновение было уже другим, особым. — Это не порок. Мы все учимся. Главное — не бояться того, что чувствуешь. А если вдруг появится кто-то… интересный, ты можешь всегда со мной посоветоваться. Обсудить все детали.

— Ладно-ладно, — она усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики смешинок. — Но ты-то сама готова к этим… новым знакомствам?

Вопрос висел в воздухе. Я сделала паузу, глядя ей прямо в глаза. Огоньки гирлянд отражались в ее зрачках, превращая их в волшебные, светящиеся шары с той самой елки.

— Ну… — я сказала тихо. — Я всегда открыта для новых впечатлений. Особенно если впечатление сидит напротив меня, и оно такое… трогательное и прекрасное.

Она замерла. Ее дыхание на секунду сбилось.
— Чего? Ты… ты намекаешь на что-то?

— Может быть, — я улыбнулась и наклонилась еще ближе, почти что шепотом. — Я просто думаю, что между нами… есть какая-то искра. Ты не чувствуешь?

Она покраснела так, что стало видно даже в полутьме. Отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня. В ее взгляде было смятение, но и любопытство. Живое, пьянящее любопытство, затмившее детский восторг.

— Господи, Алис… Ты меня смущаешь!

— Смущайся на здоровье, — я прошептала, не отводя взгляда. — Но послушай… Иногда самые лучшие вещи начинаются именно так. С искры. Кто знает, может, мы сможем создать сегодня свою собственную, маленькую вселенную? Без обид, без глупых сообщений. Только здесь и сейчас.

Она задумалась. Я видела, как в ней борются страх, верность призраку бывшего и это новое, щекочущее нервы чувство — чувство желанности, внимания, исходящего от другого человека. От женщины.

— Ты… серьезно? — ее голос был еле слышен.

— Абсолютно. Давай просто… будем собой. И посмотрим, куда заведет нас эта ночь. Без обещаний. Без обязательств. Только мы, снег за окном и этот Новый год на пороге.

Она медленно, почти невесомо кивнула. И в этом кивке было согласие. Не на вечность, а на этот миг.

— Ладно, — выдохнула она. — Давай попробуем. Но только… не смей потом жалеть.

— Обещаю, — я сказала и, наконец, стерла последнюю дистанцию, коснувшись ее своими губами.

Поцелуй был со вкусом зеленого чая, терпкого вина и бесконечной зимней ночи. Он был вопросом и ответом одновременно. Снег за окном продолжал падать, запечатывая нас в этом теплом, мерцающем коконе, где не было прошлого. Только настоящее. И новое, трепещущее ожидание.

-------


Наш поцелуй был не началом, а вратами. За ними открывалась страна, где не было места словам, только звуки: прерывистое дыхание, шелест ткани, мягкий стон, сорвавшийся с ее губ, когда мои пальцы впервые коснулись кожи под краем ее свитера. Я чувствовала каждую клеточку, каждый нерв – и свои, будто натянутые струны, и ее, отзывающиеся тонкой, звонкой дрожью.

Я снимала с неё одежду медленно, с почтительным трепетом, как разворачивают бесценный дар. Каждый новый открывшийся участок кожи был откровением. Я завороженно смотрела, как под моими ладонями проступают мурашки на ее ребрах, как впадинка у ключицы наполняется тенью. Ее кожа была фарфоровой в свете гирлянд, теплой и живой под моими губами.

Я целовала ее плечи, шею, уголки губ, которые снова улыбались – уже не грустно, а смущенно-счастливо. Мои руки скользили по ее спине, разминая легкое напряжение. Я хотела растворить в ней всю ту боль, что принес сегодняшний день.

— Расслабься, — прошептала я ей в ухо. — Давай я сделаю тебе массаж. Просто чтобы было приятно.

Она кивнула, доверчиво уткнувшись лицом в подушку. Я налила немного массажного  масла  себе в ладони, растерла, согревая, и начала с плеч. Плавные, уверенные движения, нарастающее давление. Под моими пальцами мышцы понемногу сдавались, становясь мягкими и податливыми. Ее тихие вздохи были лучшей наградой.

Я двигалась ниже, к лопаткам, к изгибу талии. Ее тело было таким хрупким и одновременно полным скрытой силы. Я впитывала каждую линию, каждый изгиб, желая запомнить эту карту навсегда.

Вдруг она неожиданно перекинулась на спину. Мне открылось беззастенчивое великолепие ее грудей. Они и в самом деле были красивы! Совершенной, юной формы, с нежно-розовыми, будто лепестками, ареолами. Я смутилась немного от неожиданности этой наготы, от ее смелости, попыталась на секунду спрятать взгляд, но она же смотрела мне в глаза прямо, внимательно, требовательно и строго... И в то же время – я видела одобрение, благодарность и поощрение в ее глазах. И бесконечную ласку. Она улыбнулась, уголки губ дрогнули, и нежно потрепала меня по щеке:

— Киска-Алиска моя!

И одарила меня таким соблазнительным, томным взглядом, что у меня внутри все перевернулось, захотелось выпрыгнуть из собственной кожи. Ее улыбка стала шире и теплее, вызывая мою в ответ. Я поняла уже без лишних слов, как нужно продолжать массаж – уже не руками, а языком и губами. И я уже твердо знала, что еще одно женское тело теперь во власти моей любви...

Она вздохнула и снова погладила меня по щеке, уже более уверенно и продолжительно, давая молчаливое разрешение.

Я склонилась и стала неторопливо, почти лениво целовать ей животик. Плоский, с едва намеченными мышцами пресса, он вздрагивал под прикосновениями моих губ. Сама сгорала от страсти, но продолжала игру в кошки-мышки. Мои пальцы нашли и играючи порастягивали тонкие тесемки ее узеньких трусиков фисташкового цвета. Шелк и кружево. Намеки, намеки… они подчас заводят любимую девушку почище, чем откровенные ласки. Я чуть приспустила трусики, но снимать их не стала, лишь немножко обнажила гладкий, бритый лобок, целуя самую чувствительную кожу чуть ниже.

Она задержала дыхание, ее бедра непроизвольно приподнялись.

— Знаешь, я и не  подозревала, что это... такое волшебство, — зашептала она мне страстным, прерывающимся от волнения голосом. — А сейчас  окончательно поняла! С ума сойти, я так хочу тебя!

Ее слова, горячие и признательные, ударили мне в голову, как самое крепкое вино. Но я не стала снимать трусики с нее… ВСЕМУ СВОЕ ВРЕМЯ… Вместо этого я, словно поднимаясь по волшебной лестнице, поползла губами вверх, оставляя влажный след по центру ее тела, мимо пупка, к грудной клетке. И оказалось, что у девушки между грудями – целая эрогенная зона, о которой она, возможно, и сама не знала. Я целовала и слегка покусывала нежную впадинку, чувствуя, как под ней бешено колотится ее сердце.

Она учащенно задышала, задвигалась, ее пальцы вцепились мне в волосы – сначала нерешительно, потом сильнее. И, наконец, не выдержав этой сладкой, медлительной пытки, силой привлекла мое лицо к своему.

Мы слились в страстном поцелуе, который был уже совсем другим. Не вопросом, не пробой. Это было единение. Наши губы и языки нашли друг друга в жадном, безудержном танце. В этом поцелуе было все: и благодарность за нежность, и нетерпение, и обещание того, что должно было случиться дальше. Я чувствовала вкус ее кожи, ее желания, ее внезапно раскрывшейся, буйной смелости. И знала, что эта ночь только началась.

Ее смелость была заразительной и прекрасной. Она не просто позволяла – она требовала, участвовала, открывалась с такой непосредственностью, которая заставила мое сердце биться чаще не только от возбуждения, но и от нежности. Я медлила, растягивая момент, изучая реакции ее тела, как картограф новую землю. Я целовала внутреннюю сторону ее бедер, заставляя ее содрогаться от щекотки и предвкушения, слушала, как ее дыхание срывалось на высоких, тонких нотах.

Когда я наконец коснулась ее в этом месте языком, она вздрогнула всем телом и издала тихий, удивленный и  вопросительный звук – не крик, а скорее открытие. Ее пальцы снова впились в мои волосы, но не отталкивали, а прижимали ближе. Я была медлительна и внимательна, словно читала невидимые письмена на ее коже, находя те точки, от которых она замирала, и те, что заставляли ее извиваться, сдавленно стонать в кулак. Ее тело было таким отзывчивым, таким щедрым на откровения. Я пила ее влагу, солоноватый вкус нового опыта и абсолютной капитуляции.

— Алис… я не знала… что так бывает… — прошептала она сквозь прерывистое дыхание, и в ее голосе был восторг, смешанный с изумлением.

Я подняла голову, чтобы встретиться с ее взглядом. Ее глаза сияли в полутьме, широко открытые, полные слез, но уже не от горя – от переполнявших ее чувств.
— Все бывает в первый раз. Расслабься, просто чувствуй.

Я вернулась к ласкам, но теперь уже вела ее к кульминации. Ее бедра задвигались в унисон моим движениям, она уже не сдерживала стоны. Я чувствовала, как напряжение в ее теле нарастает, становится плотным, горячим клубком у самого низа живота. И когда она наконец взорвалась, это было тихо и мощно – длинная, содрогающая судорога, глухой крик, уткнутый в подушку, и потом долгое, трепещущее затишье, пока волны отливало от ее берегов.

Я прилегла рядом, обняв ее. Она прижалась ко мне всем телом, влажным и горячим, и спрятала лицо у меня на шее.
— Господи… — выдохнула она. — Это… это было… прекрасно.

— Да, — просто согласилась я, гладя ее по мокрым от пота волосам.

Потом она, еще дрожащая, но уже с новым блеском в глазах, потянулась ко мне. Ее прикосновения были неловкими, робкими, но бесконечно трогательными в своей искренности. Она училась – как снимать с меня одежду, как целовать мои груди, как находить ответные точки на моем, более знакомом с лаской теле. Я направляла ее мягко, шептала подсказки, и она ловила их на лету, ее любопытство и благодарность превращались в смелую, жадную нежность. Когда ее пальцы, неуверенные и нежные, коснулись меня между ног, я зажмурилась от наслаждения не столько от физического ощущения, сколько от этой полной, доверительной отдачи.

Она была внимательной ученицей. И когда моя очередь пришла к разрядке, я уже не сдерживалась, позволив себе громко застонать, впиваясь пальцами в ее плечи. Мы лежали, сплетенные в один влажный, пахнущий кожей и страстью клубок, слушая, как завывает вьюга за окном, и чувствуя, что за его пределами больше ничего не существует.

Мы заснули так, не разлепляясь, под мерцание гирлянд, которые к утру должны были погаснуть.

------

Утро было хрустальным, тихим, залитым белым светом от снега. Снегопад закончился, было солнечно. Я проснулась первой и какое-то время просто лежала, наблюдая, как солнечный зайчик ползет по ее щеке, заставляя золотиться тонкие волоски. Она спала глубоко, с безмятежным выражением на лице, все следы вчерашних слез стерты. Я встала, накинула халат и пошла готовить кофе.

Запах, видимо, разбудил ее. Она вышла на кухню, закутанная в мое одеяло, с растрепанными волосами и сияющими глазами.
— Доброе утро, — улыбнулась я, протягивая ей чашку.

— Доброе… — ее голос был хрипловатым от сна и вчерашних стонов. Она взяла чашку, прижалась спиной к столешнице, обжигая губы. — Спасибо. За все.

— Не за что. Как настроение?

— Странное. Но… хорошее. Очень хорошее. Как будто мир перезагрузился.

Мы позавтракали в тишине, но это была легкая, нежная тишина. Потом она приняла душ, надела свои уже высохшие вещи. Я стояла в дверном проеме, наблюдая, как она натягивает свитер, и что-то щемило внутри – предчувствие конца этой маленькой, идеальной изоляции.

Она подошла ко мне, взяла за руки.
— Алиса… Это был самый невероятный вечер и ночь в моей жизни. Серьезно.

— У меня тоже, — ответила я, и это была правда.

— Я… я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу… продолжения. Если ты не против.

Ее голубые глаза смотрели на меня с такой надеждой, что мое сердце дрогнуло.
— Я совсем не против, Вера.

Мы поцеловались на прощание долго и нежно, как будто запечатывая договор. Она ушла, пообещав написать, а я осталась стоять у окна, провожая ее взглядом, пока ее фигурка не скрылась за сугробом. В квартире пахло кофе, ее духами и тишиной, которая снова стала одинокой.

---

Вечером пришло сообщение «ВКонтакте». Я открыла его, все еще с теплой улыбкой, ожидая милых, смущенных слов.

«Алиса, привет… Он вернулся. У нас с тобой  был классный вечер и ночь. Но... Прости.  Надеюсь, ты меня поймёшь. Он пришел с цветами, новогодними подарками и извинялся. Сердце мое дрогнуло, и я его простила. Говорит, что наваждение какое-то было у него. Давай останемся подругами, ты и вправду мне очень нравишься как человек. И я тебе очень благодарна.»


Я прочитала. Потом еще раз, медленно, впитывая каждое удобное, трусливое слово. «Классный вечер и ночь». «Сердце дрогнуло». «Наваждение». Экран телефона был слишком ярким в наступивших сумерках. Я положила его на стол и подошла к окну. Начиналась очередная метель.

Я стояла и думала. А ведь так хорошо начиналось. Я готова была открыть дверь, впустить в свой выстроенный, одинокий мир эту голубоглазую пургу. И снова меня вынесли на раз-два, аккуратно упаковав в патетичную фразу «останемся подругами».

Во мне не было злости. Была усталая, знакомая горечь. Как будто я наблюдала за спектаклем, где все роли давно расписаны, а я снова невольно сыграла свою: «взрослая мудрая подруга на одну ночь». Я помогла ей пережить кризис, дала опору, тепло, новые ощущения. И она, окрепнув на этом тепле, побежала обратно — туда, где ее ждали крохи с барского стола и оправдания в стиле «наваждение». К своей норме.

Страдать? Плакать? Нет. Я перестала страдать из-за тех, кто выбирает крохи. Моя грусть была другого рода — печаль садовника, который видит, как редкий, нежный цветок сам тянется обратно в сорняки.

Без любви, говоришь? Может, и к лучшему. Мы использовали друг друга? Пожалуй. Я получила прикосновение молодости, искренности, на одну ночь вернувшей мне веру в чудо. Она получила урок, убежище и опыт, который, возможно, когда-нибудь — не со мной, с другой — поможет ей не цепляться за тех, кто считает ее «слишком многого» желающей. Каждая получила свое. Было честно.

Я вздохнула, налила себе остаток вина в ту самую чашку, из которой она пила. Подняла бокал в пустой, тихой комнате — к своему отражению в темном окне, к огонькам на елке, к призракам в стеклянных игрушках.

— Ну что ж, — сказала я тихо. — Спасибо за компанию, Вера. И удачи тебе. Тебе она понадобится куда больше, чем мне.

Я допила вино. За окном кружился снег, заметая вчерашние следы. Завтра — Новый год. И я снова буду одна. Но это «одна» было уже не пустым, а знакомым, своим пространством. Тихим. Предсказуемым. Таким, где меня никто не бросит через «ВКонтакте». Где меня достаточно.

Я улыбнулась своему отражению.

— Здравствуй, будущее. Здравствуй, Новый год.

И повернулась спиной к темному окну, чтобы сполоснуть кружку после вина вина и выбрать фильм на вечер. Свой вечер. Самый честный из всех возможных.