Яркий праздник не для всех

Тишина после салюта всегда особенная. Глухая, бархатная, будто небо затаило дыхание, прежде чем выдохнуть новую порцию огня. Мы смеялись в этой тишине, запрокинув головы к черному новогоднему небу, усыпанному алмазной крошкой звезд. Друзья обнимались, поднимали тосты, чокались пластиковыми бокалами. Пузырьки шампанского щипали нос. Нас было пятеро, и мир в эту секунду принадлежал нам.

Я закрыла глаза, впитывая этот миг — смех Вики, теплый шарф, завораживающее мерцание фейерверков. Чудо.

Рев двигателя разрезал ночь, как нож праздничный торт. Из темноты, слепя фарами, выплыл черный внедорожник.

Двери распахнулись почти синхронно. Вышли трое, не спеша, как хозяева. Первый, матерый, с лицом, не помнящим улыбки. Второй — тень первого, угловатый, с пустым, ничего не отражающим взглядом. И третий — молодой парень. Его лицо было напряжено, в руках он нервно перебирал ключи.

«Весело гуляете», — сказал старший. Его голос был плоским, лишенным интонаций, как чтение инструкции. В его руке что-то блеснуло, и мир перевернулся.

Грохот заглушил всё. Это не был звук праздника, это был сухой, дробящий кости треск. Первой рухнула Катя, ещё секунду назад делившаяся планами на январь. За ней Макс, пытавшийся заслонить её. Я застыла, не веря глазам. В горле стоял ледяной ком. Мозг отказывался складывать картинку: новогодняя ночь, смех, яркие вспышки и эти тёмные фигуры, сеющие тишину.

Это был не фильм. Все случилось слишком быстро и слишком медленно одновременно. Я застыла, парализованная ужасом, видя, как падает следующий. Сердце колотилось где-то в горле.

Молодой парень стрелял метко, хладнокровно. Его глаза скользнули по мне. В них не было ни злобы, ни азарта. Пустота. И в этой пустоте я увидела свой конец.

Инстинкт сжал все внутри в ледяной ком. Тело сработало само. Я рухнула на колени, потом лицом вниз в колкий снег, вжимаясь в землю, будто могла провалиться сквозь нее, подняв руки, сплетенные в замок, за голову.

«Не надо! Пожалуйста! Не надо!» — голос сорвался в визгливый шепот. Я смотрела на старшего, на того, кто командовал этой бойней. «Я… я сделаю что угодно! Оставьте меня! Я буду работать на вас! Помогать! Что угодно!»

Грохот стих. В ушах стоял звон. Внедорожник, фонарь сквера, искаженное маской ужаса лицо моего друга Алексея в луже, темной и растекающейся по снегу. Старший медленно опустил пистолет и, внимательно, как вещь, осмотрел меня. Молодой парень ждал команды.

«Подними», — бросил старший тому пустоглазому. Тот грубо дернул меня за рукав, поставил на колени. «Работать?» — старший приблизился, и я почуяла запах дорогого табака и металла. — «Докажи, что не зря воздух тратишь».

Меня затолкали в салон, пахнущий кожей и чем-то химическим. Я не плакала. Я смотрела в темное стекло, где отражалось мое бледное, чужое лицо, и за ним остатки нашего веселья: шампанское, звонкие голоса друзей, валяющаяся блестящая мишура.

Так началась моя «работа». Меня поселили в комнату без окон на заброшенной даче. Мои обязанности были просты: быть удобной, молчаливой и доступной. Старший, которого все звали просто Босс, приходил редко, но его визиты были методичным опустошением. Молодой парень, Штык, был быстр, груб и равнодушен, как автомат.

Но Александр… Он был другим. Он не лез с грубой лаской, не издевался. Он просто был. Иногда, когда Босс был в ударе и требовал «обслуживания», Александр получал свою очередь. И в одну из таких ночей, когда боль и унижение достигли такого накала, что сознание начало отключаться, ища спасения в небытии, я вдруг поймала себя на мысли.

Его прикосновения были нежнее. Не от жалости, скорее, от какой-то внутренней усталости, от нежелания лишнего насилия там, где можно без него. Он смотрел не сквозь меня, а куда-то в сторону, в темный угол комнаты, и в его глазах горела та же одинокая, далекая искра, что и в моей душе. Когда его руки касались моей кожи, я не чувствовала того всепоглощающего страха, что с другими. Было мучение, было стыдно, но… было и что-то еще.

Однажды ночью, после очередного «задания», когда моё отчаяние достигало предела, он застал меня в коридоре. Я стояла, прижавшись лбом к холодной стене, пытаясь не выть. Он молча протянул стакан воды и сказал, глядя мимо: «Терпи. Иначе кончишь, как твои друзья».

Это было не сочувствие. Это был расчет. Я была активом, который не должен сломаться. Но для меня, выжженной изнутри, этот стакан воды стал оазисом. Я начала ловить его взгляд, искать в его скупости какую-то опору. В своем аду я начала цепляться за него. За его молчаливую силу, за ту самую искру.

И в одну из тех ужасных ночей, когда Босс вновь пришел ко мне, а я, отключившись, смотрела в потолок, я поймала себя на мысли. Мысль была простой, ясной и чудовищной. Сквозь боль, сквозь грязь, сквозь память о тёмном снеге в сквере, она прорвалась, как ядовитый росток: Я желаю, чтобы это был Александр. Только он. Всегда он.

Это и было открытием. Это была любовь. Искривленная, рожденная в страхе и крови, выросшая из пепла всего, что было во мне прежде. Я не знала, кто он на самом деле. Не знала, почему он здесь. Но он был единственным лучом в моей кромешной тьме. И я назвала этот луч любовью, потому что иначе сойти с ума было проще простого. И это чувство было моим последним, самым страшным выстрелом, настигшим меня. Оно не обещало спасения. Оно лишь делало существование возможным. А большего мне и не оставалось.