Ангел Таша. Глава 58. Умножение зла

                АРХИВ ГЕККЕРНОВ

         ПОМОЛВКА: «И  ТАК ВСЕ КОНЦЫ В ВОДУ» 

            УЛОВКИ ГИЕНЫ: КЛЕЙМО БЕСЧЕСТИЯ

           ТРИ ПИСЬМА. АУДИЕНЦИЯ У ИМПЕРАТОРА               

                Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их семье, друзьях и недругах.

                РОМАН В НОВЕЛЛАХ
   
    Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                ***

                Развратник, радуясь, клевещет,
                Соблазн по городу гремит,
                А он, хохоча, рукоплещет…

                А.С. Пушкин. 1836 г. 
                ***               

          «Всё, что необходимо для торжества зла, – это лишь бездействие добрых людей».
                Кристофер Бакли, американский писатель
                ***

           «Самое великое мучение – это когда не сумеешь достойно защитить то,
            что любишь, то, чем жив!»
 
                М.Горький
                ***

                «Дантес легко играл роль беспечного "доброго малого",
             но на самом деле был сух, корыстолюбив и расчётлив».

                Ю.М. Лотман
                ***

                «Ох, уж, это эпистолярное наследие Дантеса!
                Эти письма не прошли атрибутику и анализ специалистов,
               но тем не менее живут и побеждают».

                Надежда Секретарева 
                ***


     Читая произведения, рассказывающие о жизни семьи Пушкиных в 1836 году,  я обратила внимание, как  уверенно многие авторы говорят о пылкой взаимной любви Натали и Дантеса, цитируют отрывки из «писем» Жоржа и безоговорочно верят им!!!

      Впервые  о письмах узнали в 1946 году из двухтомника «Пушкин», написанного  известным французским писателем Анри Труайя, эмигрантом из России, истинное имя которого Лев Тарасов, а ещё точнее – Левон Тарасян.

      Он разыскал в Париже потомков Дантеса-Геккерна, и ему разрешили не только познакомиться с семейным архивом, но и списать  два письма Дантеса (от 20 января и 14 февраля 1836г.) к Луи Геккерну, хлопотавшему тогда в Европе об усыновлении.

       В 1951 году профессор М.Цявловский опубликовал их русский перевод – о, это была сенсация! Романтически возвышенные строки, словно выписанные из сентиментальных романов 18-19 вв., повествуют о страсти Жоржа к самой красивой женщине Петербурга, и чувство это якобы взаимно, но красавица (вот досада!) никак не решается стать любовницей.

        20 января (признание Жоржа):
       “ ……я безумно влюблен! Да, безумно, ибо не знаю, куда преклонить голову. Я не назову тебе ее, ведь письмо может затеряться, но вспомни самое прелестное создание в Петербурге, и ты узнаешь имя. Самое ужасное в моем положении — что она также любит меня, но видеться мы не можем, это немыслимо, ибо муж возмутительно ревнив…»

     14 февраля (якобы слова любимой):
     «Я люблю вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем моё сердце, ибо всё остальное мне не принадлежит… Пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет вам наградой».

       Имя её не названо, однако Труайя однозначно решил, что речь идёт о жене Пушкина. Русские пушкинисты поверили сенсации, подхватили версию.  Но, даже на мой непрофессиональный взгляд,  уж слишком много, намёков, нестыковок, натяжек, фантазии в этих письмах!..
      
       Прошло тридцать лет. В 1982 году физику по профессии и неутомимому пушкинисту Владимиру Фридкину удалось встретиться в Париже с Клодом де Геккерном, правнуком Дантеса. Естественно, тот отнёсся предвзято к гостю из России, где его предка обвиняли в убийстве. Архив (даже частично) не открыли.

      Ещё через семь лет итальянская энтузиастка Серена Витале настолько вошла в доверие, что ей предоставили весь архив, где были не только 25 писем Жоржа к отцу и невесте, но и другие документы. Что интересно, писем самого Луи к сыну не было.

     В 1995 году в миланском издательстве «Адельфи» вышла книга профессора С.Витале «Пуговица Пушкина»  –  о романтической любви Дантеса и Натали. Вы можете прочесть в интернете и книгу, и отзывы о ней, и упрёки в чрезмерном доверии к письмам, ведь оригиналы  их никто не видел – никто, кроме  Серены Витале!

      И есть предположения: а не искусная ли это мистификация Идалии Григорьевны, которая и после трагедии, поддерживая тесные отношения с Дантесом, признавалась ему в любви в письмах. Встречалась с ним за границей, обсуждала перипетии прошедших событий. Может, ей захотелось слепить из обожаемого Жоржа романтического рыцаря и ещё раз облить грязью ту, которую так любил ненавидимый ею Пушкин?

      Так что, если вы откроете интернет, не торопитесь выносить приговор. Вот, к примеру, две цитаты, выписанные мною из книги Серены Витале:

      1) «Приманка, с помощью которой смерть завлекла Пушкина в свой темный мир, была красивым молодым человеком, веселым и добродушным, экспансивным и беззаботным, настоящим победителем в игре жизни…»

     2) «Между мазурками и котильонами Наталья Николаевна вела жизнь всех русских женщин ее класса: рожала детей, руководила слугами, выбирала дачи на лето, примеряла наряды в ателье мадам Сихлер и месье Дюрье, писала своему брату Дмитрию с просьбой дать денег…»

     Чувствуете разницу в отношении к героям?

     Ещё одна цитата – из романа Н.Горбачёвой «Прекрасная Натали».

    «Именно к этим дням /после помолвки/относятся нежные любовные письма Жоржа, – пишет автор, – сохранившиеся в фамильном архиве баронов Геккернов. «Сердце моё полно нежности и ласки к Вам, так как я люблю Вас, милая Катенька, и хочу повторять об этом с той искренностью, которая свойственна моему характеру… Весь Ваш, моя возлюбленная…»

     И тому подобные признания любимой Катеньке Гончаровой на двух страницах! О какой искренности рассуждает Дантес? Как можно верить двуличию карьериста и хамелеона?!!!

     Уж лучше прочитайте книгу И.Ободовской и М.Дементьева о Наталье Николаевне. Логически доказательно, опираясь на факты и свидетельства очевидцев, авторы в пух и прах разбивают лживые домыслы о «великой и благородной любви» Дантеса.

       Но нам пора вернуться в Петербург.
                ***   
               
        Василий Андреевич заканчивал обед в уютной гостиной своей небольшой квартиры  в благодушном настроении. Слуга принёс дымящийся ароматом напиток на серебряном подносе. Рядом с чашкой лежит конверт…. Сердце ёкнуло от неприятных предчувствий. 
 
     От кого? Ах, вновь Катерина Ивановна обеспокоена! Да когда уж Александр утихомирится? Когда закончится эта опасная канитель с дуэлью?!

      Дрожащей рукой распечатывает письмо, глаза впиваются в текст, и – облегчённо вздыхает душа, перечитывая:

      «Слава богу, кажется, всё кончено. Жених и почтенный его батюшка были у меня с предложением. К большому щастию, за четверть часа перед ними приехал из Москвы старшой Гончаров, он объявил Катрин и Жоржу родительское согласие,
 и так все концы в воду».
 
     Вспомнились вдруг Василию Андреевичу строки давнишней его баллады:

                При ответе таком изменилась лицом,
                И ни слова… ни слова и он;
                И пошла в свой покой с наклонённой главой,
                И за нею суровый барон.

         Докушал кофей. Промокнув губы и отбросив салфетку, задумался: «Естественно, концы в воду, слава Создателю, честь по чести всё окончилось... Но каков аппетит у этого прохвоста: преследует одну, обольщает другую, улыбается, заманивая в сети, третью!»
                ***

      Не только Жуковский озадачен. Софи Бобринская пишет мужу 25 ноября:

      "Никогда еще с тех пор, как стоит свет, не подымалось такого шума, от которого содрогается воздух во всех петербургских гостиных. Геккерн-Дантес женится! Вот событие, которое поглощает всех и будоражит стоустую молву.

      Он женится на старшей Гончаровой, некрасивой, черной и бедной сестре белолицей, поэтичной красавицы, жены Пушкина. Если ты будешь меня расспрашивать, я тебе отвечу, что ничем другим я вот уже целую неделю не занимаюсь, и чем больше мне рассказывают об этой непостижимой истории, тем меньше я что-либо в ней понимаю… Это возвышенно и…  смехотворно!»

        И Александр Карамзин сообщает брату в Париж: «Пушкин торжествовал. Ему показалось, что он залил грязью своего врага и заставил его сыграть роль труса. Но это было одно мгновение!»

     Стоустая молва заставила общество недоумевать. Интимный шёпот в будуарах, а в залах горячие обсуждения, жаркие предположения:

     – Вы слышали?! – поправляя накладные букли, полная дама склоняется к визави. – Это истинная драма!

    – Отнюдь! – возражает собеседница в модном тюрбане. – Типичный водевиль!

    – Непостижимо! Любовь была к мадам Пушкиной, а помолвка с другой!

    Обмахиваясь веером, улыбающаяся Идалия Григорьевна присаживается рядом, и голос её убедителен, как никогда:

    – Вы ещё ничего не знаете о скандале?! Петербургский мавр Пушкин приревновал жену к безвинному Жоржу! Вообразите: приступал к ней с кинжалом к горлу!

    – Ах! Боже милостивый! – собеседницы в ужасе, а Идалия продолжает, интригуя:
 
    – И убийство едва не свершилось! Чтобы спасти жизнь мадам, юноше пришлось себя принести в жертву!

   – Как по-рыцарски, романтично! Посмотрите, он очень бледен – страдает, по всему видно!

    – Сокрушительна сила любви!

    – Это Жюль Жанен,  Бальзак!
 
    – Нет, Виктор Гюго! Литература, воплощённая в жизнь!
 
    – А поэтша какова?! Ужасная кокетка! Танцуя с ним, по-прежнему  стыдливо опускает прелестные глазки.

    – Ну да, ну да, похоже, всё так и есть!

       Молоденькая фрейлина Мари Мердер, переполненная сочувствием к Жоржу, льёт слёзы над дневником:

       "Он пожертвовал собою, чтобы спасти её честь! Если Дантесу не оставалось иного средства спасти репутацию той, которую он любил, то как же не сказать, что он поступил великодушно?!"
                ***

    В многолюдном салоне вице-канцлерши Нессельроде, окружив её и Луи де Геккерна, с неослабевающим интересом внимают их откровениям посольские чины и великосветские вельможи, чтобы затем разнести эти новости по Петербургу.

     – Мой сын своей женитьбой закабалил себя на всю жизнь, чтобы спасти репутацию женщины, которая его буквально преследовала.

     – У Жоржа благородная душа! – в голосе Марии Дмитриевны металл убеждения. –  Ради спасения чести и жизни вульгарной кокетки, он вынужден был просить руки её сестры!

      – Но позвольте! – пробовал возразить шталмейстер Павел Дмитриевич Дурново, зять министра двора П.М. Волконского. – Говорят, что он был принужден мужем к объяснению.

    – Никакого объяснения не было. Этот ревнивый Отелло вначале хотел, совсем по Шекспиру, задушить развратную супругу, но пожалел ради малых детей...

    – Любовная интрижка чуть не закончилась кровавой трагедией!
                ***

         Рассуждая так, придворное общество не знало ни о вызове Пушкина, ни о бесславии Дантеса – тайна, как обещано, была сохранена.

     А вот кавалергард и его друзья всеми способами распространяли одну несусветную ложь за другой, им верили. Голландский посланник  вновь появился у Пушкиных. Выбрал момент, когда хозяина не было дома.

     Гнусно  ухмыляясь, Луи де Геккерн вручил в собственные руки Натальи Николаевны письмо Дантеса, в котором тот чёрным по белому заявил, что «отказывается от каких бы то ни было видов на нее". Верх цинизма!

     В дополнение папаша вылил кипяток  «отеческих наставлений» на её голову. Растерянная, оглушённая, она стояла перед ним, не зная, что отвечать, и торжествующий негодяй, смерив её презрительным взглядом, ушёл, чувствуя себя триумфатором. О визите немедленно сообщил графу Нессельроде.
      
      Наташа отдала письмо Александру, и новое оскорбление стало каплей, переполнившей чашу его терпения.

      Успокоив жену, он не велит никого принимать, надолго оставшись в кабинете один. Потрескивают свечи, бросая тени на хмурое лицо. Александр то склоняется над бумагой, то, отбросив перо, нервно ходит меж стеллажей.

    Первое письмо, написанное им в тот вечер, обвиняющее, страшное по сути, – Луи Геккерну. Александр прочитал его Соллогубу. Напуганный граф помчался к Жуковскому, и Василий Андреевич не мог не вмешаться: убедил-таки не отсылать. Письмо изорвано в ответ на обещание встречи с императором.

    Второе – Бенкендорфу. Долгое время не был известен пушкинский автограф. Но всё-таки нашёлся – в архиве Павла Ивановича Миллера.

      «Граф! Считаю себя вправе и поставлен в необходимость довести до сведения вашего сиятельства то, что произошло в моем семействе, – так начинается  этот документ. Не считаю возможным ничего сократить в нём, хотя многие факты вам известны: но эти горькие размышления – голос Александра Сергеевича, звучащий для потомков через века и расстояния:

     – Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и для чести моей жены.

      По виду бумаги, по стилю письма, по самой манере изложения я тотчас же догадался, что оно от иностранца, человека высшего общества, дипломата. Я предпринял розыски. Узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя под двойным конвертом. Большинство лиц, получивших письма, подозревая гнусность, их ко мне не переслали.

        Все были возмущены таким подлым и беспричинным оскорблением; но, твердя, что поведение моей жены было безупречно, говорили, что поводом к этой низости было настойчивое ухаживание за нею г-на Дантеса.

        Мне не подобало видеть, чтобы имя моей жены было в данном случае связано с чьим бы то ни было именем. Я поручил сказать это г-ну Дантесу. Барон Геккерн приехал ко мне и принял вызов от имени г. Дантеса, прося у меня отсрочки на две недели.

      Оказывается, что в этот промежуток времени г-н Дантес влюбился в мою свояченицу, мадемуазель Гончарову, и сделал ей предложение. Узнав об этом из толков в обществе, я поручил просить г-на д'Аршиака (секунданта г-на Дантеса), чтобы мой вызов рассматривался как не имевший места.

    Тем временем я убедился, что анонимное письмо исходило от г-на Геккерна, о чем считаю своим долгом довести до сведения правительства и общества.

         Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю.

          Во всяком случае, надеюсь, граф, что это письмо служит доказательством уважения и доверия, которые я к вам питаю. С этими чувствами имею честь быть, граф, ваш нижайший и покорнейший слуга А. Пушкин. 21 ноября 1836 г."

       Сердце поэта кровоточило в письме настолько открыто, что шеф жандармов не медля доложил самодержцу. О встрече с Пушкиным просил Николая I и Жуковский.
               
        Аудиенция состоялась в личном кабинете царя в Аничковом дворце. 

      Десятью годами ранее, 8 сентября 1826 года, первая встреча продолжалась более часа. После неё на балу у маршала Мармона молодой самодержец подвёл итог:

    – Я разговаривал сегодня с умнейшим человеком в России.

      Ах, как  хочется верить, что 23 ноября 1836 года взволнованный облик Пушкина, его нервная речь, боль оскорблённой души не оставили императора равнодушным. Конечно, он обратил внимание и на его твёрдую решимость не оставить дела, если его имя и имя жены будут продолжать бесчестить грязными наветами:

        «Не подобало мне терпеть, чтобы имя моей жены было связано с чьим либо другим именем!»

       О чём шёл разговор, можно только предполагать. Возможно, были утешительные нравоучения:

      – Не придавайте такое значение анонимкам!  Чья-то шутка – не более! 

     И посулы:
     – Я сделаю всё, что от меня зависит. Государыня уже разрешила фрейлине Гончаровой выйти замуж за Дантеса… Весёлым пирком да за свадебку!

     Логично предположить, что Николай I твёрдо обещал найти автора анонимного "диплома", и Александр дал слово «ничего не начинать, не предуведомив его лично».

    Эх, как много всё-таки зависело тогда от императора. Одно его осуждающее  слово кавалергарду или даже намёк - и Дантес притих бы, боясь за свою карьеру.
Почему это слово Николай Павлович не произнёс? Версий несколько... 

    
        Продолжение. Глава 59. "Навис покров угрюмой нощи...", или «Мучительный декабрь 1836»