Heavy Duty глава 12

Период, предшествовавший уходу Роба из группы, был очень сложным. Это самое лучшее тому описание. Суд в Рино подверг нас серьёзному стрессу.  Но помимо этого, существовало множество и других сил, влиявших не только на Роба, но и на всех нас. Однако, хотя были и другие, более непосредственные факторы — например, фиаско в Торонто, о котором я еще расскажу, — я всегда считал, что причины ухода Роба из Judas Priest так или иначе были обусловлены его сексуальной ориентацией.

Дело не в том, что он боролся с конкретными аспектами своей ориентации, как таковой; он, вероятно, знал, кто он такой есть лет с десяти. И мы это тоже знали с самого начала. Мы это никогда не обсуждали. Для меня это не имело абсолютно никакого значения. В первые годы существования группы у нас был чернокожий барабанщик. Затем у нас появился вокалист-гей.

Если бы в какой-то момент у нас вдруг появилась бы женщина-басистка или кто-то ещё такой, это все это не имело бы никакого значения. Judas Priest всегда были открыты для всех.

По иронии судьбы, когда Роб только пришёл в группу, я подумал: «Он у нас надолго задержится».

Я так думал, потому что он был геем — что, к сожалению, в те гораздо менее толерантные времена означало, что ему, вероятно, будет трудно удержаться на «обычной» работе. Кроме того, поскольку у него был такой прекрасный голос и он много чего мог предложить окружающему миру в целом, я знал, что он вряд ли когда-нибудь придёт к нам и скажет, что уходит из группы из-за опасений потерять работу там, или девушку, в общем, озвучит все эти классические вещи, которые многим группам доставляют проблемы.

Возможно, это было чем-то подсознательным, кто знает, но я думаю, что в какой-то степени понимал мысли и желания Роба потому, что мой лучший школьный друг Ник оказался геем – хотя про него я это понял только к совершеннолетию.

До этого момента я понятия об этом не имел (в отличие от одного из моих других друзей-геев, который предавался утехам в своей машине возле дома). Ник не был открытым геем; он выглядел весьма суровым малым. Но даже если бы я знал, это бы для меня ничего не значило.

Через Ника я познакомился с другими геями, и, в конце концов, в те дни, когда мы спали в фургоне, Роб и Ник переехали в муниципальное жильё, но не как партнеры, а вместе со своей подругой. Для нас это было совершенно нормально. Мы постоянно бывали там; у нас у всех тогда в карманах ветер гулял. Нам было наплевать! Ник даже какое-то время работал у нас техником, а открытая гомосексуальность Роба была неотъемлемой частью повседневной жизни в первые годы сущетствования Judas Priest.

И, в целом, Роб всегда был на сто процентов честен с нами. Хотя, если вспомнить, был один случай, когда мы играли в Cromer Links Pavilion в Восточной Англии, это был вроде как 1974 или 1975 годы. Там была одна девушка, очень красивая.
Думаю, Роб, возможно, был...

«Та девушка вчера вечером», — говорили мы друг другу. — «А он?».

Я не могу быть уверен. Это единственный раз, когда у меня возникали хоть какие-то сомнения.

Но в целом, когда мы были в туре, Роб улетал в какой-то совершенно иной мир, где бы мы при этом не были. Мы редко видели, чем он там занимается, и наоборот. Наши миры волшебным образом воссоединялись на сцене, когда гас свет в зале.

Иногда у него случались романы в дороге, которые мы не могли игнорировать. У него завязывались более длительные отношения в туре, и разные люди присоединялись к нам в пути, и это устраивало всех. Мы занимались своим делом, а Роб — своим. Пока все себя нормально чувствовали, проблем не возникало.

Со временем стало казаться, что Роб хочет больше получать от жизни. И главный вопрос всегда заключался в том, существовала ли для него эта свобода в рамках Judas Priest, в рамках той среды, в которой он варился с подросткового возраста. Личная сторона жизни гея — это одно, а публичная — совсем другое.

Оглядываясь назад, я понимаю, что кожаная одежда, заклепки и весь этот образ, который создавал Роб, долгие годы служили ему своего рода отдушиной. Когда я направил нас по этому пути, чтобы закрепить имидж группы, Роб с превеликим удовольствием подхватил его и развил.

Думаю, Роб никогда не был так счастлив, как в те моменты, когда он облачался в эту кожаную одежду. Мало того, он еще и кнут с «Харлеем» получил! Поэтому я всегда знал, что этот сценический образ не просто во многом ему подходил, но и был для него тем, благодаря чему его признало «своим» голубое комьюнити. В конце концов, образ, созданный Village People, напрямую в то время ассоциировался с геями. Я же, со своей стороны, был очень рад поддержать Роба в этом направлении, потому что получалось так, что его признавали как в гей-сообществе, так и в мире рока и хэви-метала.

В этом смысле образ Роба выполнял двойную функцию: он соответствовал потребностям и формуле Judas Priest, а также давал ему некоторую безопасную почву для самовыражения. Какой-то период всех этот компромисс устраивал…
Но со временем все начало меняться.

В период между альбомами Turbo и Painkiller мы все заметили небольшие признаки того, что, возможно, Роб не сможет подавлять своё естество бесконечно. Сначала у него были аккуратные способы самовыражения: например, футболки, в которых он приходил на интервью, были с довольно откровенными изображениями гомосексуальной направленности, которые, как я полагаю, были взяты из гей-арт-издания Kake.

Он стал носить их постоянно, в том числе и во время наших совместных интервью. Никто из нас не обращал внимания на принты. Мы просто чувствовали, что Роб отвлекает внимание от Judas Priest, переключая фокус на то, что он хочет донести своей одеждой. Вместо того чтобы слушать, что мы говорим, все будут смотреть на футболку Роба.

Должен внести ясность и сказать, что, на мой взгляд, одежда Роба не имела значения. Если бы кто-то из нас вдруг начал появляться на пресс-конференциях в костюме гориллы, мы бы тоже все восприняли это, как попытку отвлечь внимание. Просто ни одна группа не может позволить себе ничего такого, что отвлекало бы от главного. Это лишь создает впечатление какой-то никчёмности в глазах фанатов и СМИ. Это всегда плохо.

Я даже думаю, что менеджмент в лице Джейн Эндрюс, возможно, поговорил с Робом за кулисами, и, возможно, этот разговор и спровоцировал дальнейшие разногласия между Робом и теми людьми, с которыми он тогда общался в свободное время вне группы.
По какой-то причине, я так и не понял, почему, когда он все больше и больше погружался в американскую атмосферу, проводя время в своём доме в Финиксе, Роб, казалось, начал искать большего признания за то, кем он был на самом деле, а не за тот свой статус фронтмена Judas Priest.

Кроме того, в рамках своей эволюции он достиг того момента, когда у него появился собственный менеджмент, принимающий за него его же решения. Он хотел делать всё, что хотел, и ходить куда хотел. Он жаждал полной свободы. Кроме того, его не устраивали многие аспекты его жизни, которые никогда не устраивали и меня, и, если подумать, время для того, чтобы он смог сделать всё то же, что сделал Оззи после ухода из Black Sabbath, было как раз подходящим.

На бумагах всё для этого было готово.

После тура в поддержку Painkiller мы были приглашены на Operation Rock & Roll летом 91-го года вместе с Элисом Купером, Mot;rhead и ещё парой групп.
Это был тур, в котором я никогда не хотел участвовать.

Более того, я считал, что для группы это не совсем то, что нужно. В конце концов, Гленн уговорил меня, хотя все остальные меня ругали за то, что я подведу группу, если откажусь. Я всегда был обречен проигрывать.

Но я все равно думал: «Мы только что завершили целый мировой тур!».

И вот теперь, по разным причинам, не в последнюю очередь из-за войны в Персидском заливе, мы снова отправлялись в тур, подкрепленный жесткой пиар-кампанией с каким-то «камуфляжным» оттенком. При этом мы все были изрядно потрепаны после тура Painkiller, который прошёл далеко не так хорошо, как ожидалось.

Даже сам альбом, как бы высоко он ни ценился сейчас, не произвёл того впечатления, на которое мы все надеялись. Я не совсем уверен, почему так произошло. Как бы мы ни старались пропустить альбом через серию наших строгих проверок, единственная проверка, которая действительно имеет значение, — это мнение вашей аудитории. Как говорили Metallica, которые были повсюду в то время, ничто другое не имеет значения.

Оглядываясь на наши предыдущие альбомы, я думаю, что мы, возможно, загнали некоторых фанатов в зону комфорта с Turbo и Ram It Down. Оба они были очень характерны для своей эпохи.

Но 90-е уже были другими.

Создав альбом, который был настолько противоположным остальным в плане тяжести звучания, возможно, некоторые фанаты посчитали его чересчур утяжелённым. Они довольно долго не понимали, что Painkiller был последним великим традиционным хэви-метал альбомом до того, как в мире метала воцарились поджанры: трэш, дэт и спид-метал. Только после того, как они стали доминировать на протяжении всех 90-х и далее, фанаты начали ценить Painkiller.

Но вернёмся к туру.

По какой-то причине билеты продавались плохо. Мы отыграли несколько больших концертов, где было довольно много людей, но были и другие вечера, когда всё было как-то неровно, и ты думаешь: «Что здесь вообще творится?».

Теперь мне кажется, что за это можно, пожалуй, частично возложить вину за низкие продажи билетов на промоутеров, которые изо всех сил крутились в очень изменчивом мире тяжёлой музыки. Примерно в то самое время, когда метал разделился на множество поджанров, в турах по США иногда участвовали группы, которые были великолепны сами по себе, но работали в разных жанрах.  Не поймите меня неправильно, я ценю и уважаю все группы, с которыми мы гастролировали по США в то время, но даже я не мог игнорировать тот факт, что и их, и наша аудитория заметно отличались. Что было, то было.

Аналогично, в Европе, где мы выступали на одной сцене с Pantera и Annihilator, я тоже чувствовал, что баланс не совсем правильный. С обеими группами было весело гастролировать; мы вообще чувствовали себя как родители Pantera. Каждый вечер после концерта они выстраивались в очередь у нашей гримерки, в надежде поживиться какой-нибудь выпивкой! Это было забавно. Мы брали их с собой в Колизей, когда выступали в Риме; Дайм там играл на улице и ему сыпали деньги. Это было уморительно и, безусловно, здорово.

Но, тем не менее, каждая из этих групп представляла собой совершенно иную сторону метала, чем мы. Можете называть меня старым традиционалистом, если хотите, но я всегда предпочитал выступать с кем-то, более похожим на Priest в идеологическом смысле — с такими группами, как Saxon, Accept или, может быть, Dokken. Я никогда не был сторонником приглашения более молодых, возможно, более мощных групп на наши концерты надеясь на то, что промоутеры смогут привлечь как молодых фанатов, так и поклонников классического рока. На мой взгляд, это редко срабатывало.

Например, несколько лет спустя я пошёл на концерт Оззи Осборна в Вулверхэмптонском Civic Hall, где у него на разогреве играла группа Fear Factory. Я офигел от того, насколько несочетаемым всё это выглядело. В первых рядах, на группе разогрева были, может, человек двадцать в футболках Fear Factory, зато бары вокруг были битком. А когда вышел Оззи, сцену стало даже не разглядеть. Сочетание таких исполнителей просто не работало.

То же самое было и в туре Painkiller.

Несмотря на старые проблемы и наше полное выгорание, мы всё равно провели этот тур, и не очень это всё было и здорово, хотя благодаря тому же Лемми в туре было много чего угарного. Должен сказать, что с Лемми всегда было приятно общаться; мы много раз пересекались за эти годы. Многие обходили Лемми стороной, но не я. Однажды во время этого тура он схватил меня за шею.

«КейКей! А ну, давай, зацени ка наш последний клип…».

«О нет, не могу. Мне нужно настроить гитару».

«Давай, давай. Послушай».

С этими словами он силой затолкал меня в их автобус, и я должен сказать, что последнее место, куда вы захотите попасть, — это туровой автобус Mot;rhead! Каждый раз, когда мы садились в автобус в начале тура, первое, что мы говорили водителю, было: «Просто уточняю, приятель, у тебя последними ехали Mot;rhead или кто-то ещё?» Это была единственная группа, за которой не хотелось ездить; они славились своими выходками в гастрольных автобусах. Это было одной большой шуткой.

В общем, он затащил меня в их автобус, и первое, о чём я подумал, было: «Сколько я там просижу? Минут пять максимум?».

Остальные ребята из Mot;rhead тоже были там, набившись в это маленькое пространство, и тут я понимаю важный момент. «Это не просто одна песня, Кен, — подумал я. — Это целое, бля, концертное видео!».

И вот я просидел там два часа, зажатый в угол, а Лемми пел на в ухо. Можете себе представить? Он курит, он пьёт; и он тут сидит и дышит мне своими ароматами в ухо. Каким бы великолепным автором он не был, черт возьми, это было то ещё испытание! Но я, будучи хорошим общительным парнем, уйти просто не смог. Я просто терпел. Ведь Лемми олицетворял все лучшее в рок-н-ролле!

Обратная сторона медали заключалась в том, что у нас были всевозможные проблемы с Элисом Купером — это только усугубляло ситуацию. Из примерно двадцати концертов он был хедлайнером на двух: в своём родном городе, а также на последнем концерте, который, насколько я помню, был в Торонто.

На протяжении всего тура он и его тур-менеджер, казалось, с трудом смирялись со своей участью, заключавшейся в том, чтобы на большей части концертов выступать вторыми после Judas Priest. Думаю, у них были и другие проблемы; почти каждый вечер мы слышали споры из их гримерки. Потом они постоянно затягивали со временем ухода со сцены, и это гармонии нашему туру тоже не добавляло.

На последнем концерте в Торонто происходил всякий бардак, в основном, как я понял, из-за тур-менеджера Элиса. Я был совершенно недоволен, и, в конце концов, нам со Скоттом пришлось пойти и разобраться за кулисы, в диспетчерскую, выпустив, таким образом, пар.

Из-за всего этого мы со Скоттом опоздали на сцену; остальные участники группы вышли на сцену раньше нас. Затем наш тур-менеджер не смог найти ключи от машины, чтобы отвезти нас на сцену, которая находилась далеко, расположившись посреди большой открытой арены. Бардак пошёл по нарастающей.

В итоге, когда заиграло вступление, предвещающее наш выход на сцену, мы со Скоттом всё ещё сидели где-то в этой грёбаной машине. А Роб, тем временем, уже выехал на сцену на мотоцикле, но при этом он не знал, что поскольку остальных участников группы на сцене нет и об этом, что важно, сообщили, то механические лестницы из декораций были опущены в исходное положение. И вот, ничего не подозревая и ни о чём не думая, в облаках дыма и сухого льда, Роб поехал вперёд на своём «Харлее» и врезался прямо в лестницу.

Бах!

Роб выбыл из строя.

А мы со Скоттом в машине до сих пор сидим!

Каким-то образом мы все добрались до сцены, и они снова запустили вступительную запись — не обращая внимания на то, что у Роба сотрясение мозга. Мы даже сыграли первую песню, «Hell Bent for Leather», сыграли без вокала, никто из нас не понимал, что Роб лежит где-то, в чаду и дыму из сухого льда. Думаю, это единственная инструментальная версия этой песни, которая существует. Боже, это был полный бардак. Как в фильме про Spinal Tap.

В тот день одна неувязка привела к другой, запустив цепную реакцию, которая привела к тому, что Роб после концерта оказался в больнице. И на этом всё закончилось. Больше ничего об этом не говорили. На следующий день мы все разъехались кто куда.

Я поехал в Лос-Анджелес на несколько дней, чтобы повидаться со своей девушкой Кайми, прежде чем вернуться домой, и, думаю, никто не знает, что я тогда на самом деле сел и написал заявление об уходе из группы прямо в самолёте по пути в Лос-Анджелес.

Как и Дейв Холланд, я был сыт по горло.

Все мои претензии к решениям менеджмента, а также к Гленну, казалось, достигли апогея после того концерта в Торонто; одно нанизывалось на другое. Нам не стоило ехать в тот тур. Это был плохой тур. В нём всё было плохо. Список из косяков можно было продолжать бесконечно.

Я точно не помню, как я составил письмо, но, вероятно, просто перечислил максимальное количество вещей, которые большинство людей, вероятно, даже не заметили бы, но меня они действительно бесили.

Затем, чтобы подчеркнуть, что я был на 100% прав в своих претензиях, Роб позже действительно покинул группу.

Ему, очевидно, тоже надоело.

Но он отправил письмо (или это был факс?), а я нет.

И на этом всё, собственно.

Оглядываясь назад, я думаю, что всегда был абсолютно серьёзен в своём намерении уйти из группы к 91-му году. Вопрос был только в том, когда. А потом, когда Роб опередил меня, отправлять письмо уже не имело смысла. Думаю, я всё равно считал, что группа распалась. Я подумал: «Забудь об этом». Куда теперь уходить!

По целому ряду причин 1991 год казался наиболее логичным периодом, чтобы Judas Priest завершили свою деятельность. Во время тура, возможно, предчувствуя, что всё рухнет, Гленн копошился над своим сольным проектом. Когда мы были в Лос-Анджелесе, я помню, как он и Джейн куда-то уезжали, чтобы встретиться с представителями звукозаписывающих компаний в попытке заключить сделку.

В конце концов, кажется, они договорились, и я почти уверен, что если бы я об этом узнал, Роб тоже бы узнал. Это, возможно, и подтолкнуло его к мысли: «Ну, если он собирается это делать, может быть, и мне стоит».

Для меня идея того, что люди уходят и занимаются сольными проектами, оставаясь в группе, противоречила философии Judas Priest. Я воспринимал это как отсутствие преданности, и, хотя я не знаю наверняка, Роб, возможно, чувствовал то же самое.

Это, безусловно, послужило толчком к его уходу, но вполне возможно, и я никогда этого не узнаю, что сам Роб тоже планировал уйти уже некоторое время. Вопрос только в том, у кого это было раньше. Как ни странно, в тот момент у меня не было ни одного разговора с Робом о его уходе. Было только его заявление об уходе, и никаких дальнейших обсуждений не было.

Ситуацию осложняло то, что отставка Роба произошла в то время, когда наш менеджер, Билл Кербишли, вел переговоры с Sony, которые могли бы принести нам довольно значительные гонорары. Очевидно, деньги нам бы не помешали. Но из-за ухода Роба теперь думать об этом смысла не было – и это нам показалось совершенно несправедливым.

Немного отмотав назад, когда Роб изначально увольнялся, его попросили хотя бы не рубить с плеча. В смысле, если он вдруг по какой-либо причине передумает, то чтобы мы всё равно получили эту неожиданную для нас крупную сумму денег, и чтобы группа была бы готова к работе.
 
Но он не передумал; Роб был непреклонен в своем желании уйти. Для него не было пути назад. Хуже того, он хотел, чтобы Sony поддержала его новый музыкальный проект, а это означало, что все планы Judas Priest пошли прахом.

А Роб, тем временем, мог просто собрать все «осколки» в виде крупных авансов за свой новый альбом и уйти в закат, а мы остались бы без денег и без вокалиста.
Неудивительно, что мы все были невероятно озлоблены. И вот тогда начался тот самый затяжной ожесточённый спор с Робом. «Словесная война». Настало время для правды с нашей стороны, и его менеджер, Джон Бакстер, тоже плеснул на нас изрядным количеством дерьма. Я тоже попал под раздачу. Он хорошенько накинул на каждого из нас, как по отдельности, так и в целом.

Теперь могу сказать, что многое в этой перепалке звучало довольно забавно. К сожалению, ничто из этого не улучшило ситуацию, и, привело в итоге к тому — даже несмотря на то, что чернила на моем прощальном письме еще не высохли — что я, Гленн и Иэнн как-то сплотились, что было весьма иронично.

В начале 92-го, после всего этого кризиса, я на время уехал к себе в Испанию, в дом, который купил. Обычно я возвращался куда-нибудь с одной мыслью, чтобы начать писать песни, но в этот раз я приехал в Испанию с мыслью абсолютного иного рода: ну и что теперь?

Роба уже не было. Гленн занимался сольной карьерой. Обсуждалась возможность выпуска сборника (который и вышел пару лет спустя под названием Metal Works). По сути, единственная идея заключалась в том, чтобы успокоить фанатов и удержать их как-то вместе во время этого нашего перерыва.

В то время мы обсуждали и другие варианты. Я хотел выпустить сборник «Priest on Fire», подборку самых быстрых и энергичных треков, которые мы когда-либо делали, чтобы они шли один за другим. В то время это нам казалось отличной идеей. Я хотел назвать его «Burning Sermons», но этого так и не произошло. Идея была отвергнута по какой-то причине. Но, несмотря на это, мне до сих пор нравится эта идея.

В общем, помимо помощи в работе над компиляцией Metal Works, я сидел в Испании, и мне было нечем заняться. Впервые с момента присоединения к группе я почувствовал себя изолированным и растерянным. Если Judas Priest распались, я понятия не имел, что буду делать теперь в своей жизни. Какое-то время я в итоге просто сидел и думал о том, что будет дальше.

С финансовой точки зрения я был в довольно стабильном положении. Для этого я прошёл долгий путь, путь с 1970 по 1991 год. Мы чертовски много работали, чтобы добиться того, что у нас есть. Если бы это был конец, я бы ни в коем случае не оказался в нищете. И у меня всегда была заветная мечта о том, во что можно было бы превратить Астбери-Холл.

По мере того, как шли дни в Испании, после многих недель самоанализа и разного рода размышлений, в моей голове закрепились две противоположные мысли. Первая заключалась в том, что Judas Priest действительно распались. Учитывая, сколько времени уже прошло, это казалось вполне вероятным. Второе желание заключалось в том, чтобы продолжать играть, продолжать в том же ключе, и тем самым окончательно опозорить Роба, который где-то говорил, что Priest недостаточно тяжелы для него, а также выносил на публику всю остальную дрянь, которая произошла между нами после расставания.

Теперь этот вариант мне даже больше нравился. Внезапно я начал выходить из тумана, и, казалось, у меня в жизни появилось чёткое направление.
Но, когда одна дверь открывается, то другая захлопывается.

Однажды ночью зазвонил телефон, да ещё и в такое время, когда по телефону ты услышишь исключительно плохие вести. Сонный, я схватил телефон с прикроватной тумбочки и выслушал голос на другом конце провода, сообщивший мне, что моя девушка, с которой мы с переменным успехом строили отношения, моя Кайми, погибла в автокатастрофе где-то на окраине Лос-Анджелеса в тот же день.

Я положил трубку, оцепеневший, думая: «Не могу поверить, что ее больше нет…».

Я действительно не мог поверить в услышанное только что, хотя, в то же самое время, и поверил. Хотя мы с ней, признаюсь честно, находились в подвешенном состоянии, в процессе расставания (поездка в Лос-Анджелес после последнего тура была нашей последней встречей), мы все еще были очень близки. Я очень любил ее; я помогал финансировать ее бизнес; меня волновало ее будущее. Теперь её не стало. В тот момент мне было невероятно тяжело смириться с этой реальностью. Я был совершенно убит горем — особенно после того, когда узнал позже, что спасателям потребовалось более двадцати минут, чтобы добраться до её машины из-за сильных пробок в Лос-Анджелесе. Эта информация вызвала у меня ужасную картину: она, возможно, испытывала сильную боль и страдания. Мысль о том, через что она тогда могла пройти, опустошала меня.

Но, как ни странно, я всегда знал, что Кайми была довольно непредсказуемой за рулем. Казалось, она совершенно не видела потенциальных опасностей вокруг себя. Однажды, когда я был в туре в поддержку Turbo, а она жила в Астбери, то попала в аварию на моём Ford XR2 и каким-то образом успела починить его до моего возвращения.

В панике она уговорила моего приятеля-механика отремонтировать весь кузов и устранить все остальные повреждения. Я ничего не заметил; узнал об этом гораздо позже — хотя меня это вроде и не волновало особо, ни ущерб, ни цена за ремонт. Но я всегда замечал в ней недостаток концентрации за рулём, да и к некоторым другим вещам тоже. Это вскоре превратилось в огромную проблему, которая сеяла между нами раздор, и это была одна из причин, почему мы собирались расстаться. Тем не менее, Кайми была жизнерадостной и очень талантливой женщиной, у которой было много чего предложить людям.

Но, к сожалению, автомобиль привёл её к гибели. Я полетел в Лос-Анджелес, чтобы попрощаться с ней в присутствии всей её семьи. Я был одним из тех, кто нес её гроб. Позже мне пришлось съездить в её квартиру и к машине, чтобы посмотреть, нет ли там каких-либо личных вещей, которые нужно забрать. Это было очень тяжело, и я вдруг подумал: «Ты действительно не ценишь то, что имеешь, пока это не потеряешь».

В середине 90-х между нами время от времени возникали разговоры: «А что, если мы найдем нового вокалиста?». Не думаю, что это были пустые разговоры. Но по ряду причин ничего не происходило такого, что заставило бы нас предпринять в этом направлении серьёзные действия.

Люди прознали о том, в каком положении мы оказались, и нам внезапно стали присылать демки с записями вокала. Шли они в течение нескольких месяцев, но ничего конкретного мы с ними не делали до тех пор, пока Гленн не закончил свой сольный проект — над которым, казалось, он работал целую вечность. По правде говоря, его сольный проект не произвел особого впечатления, и когда его освободили от контракта с Warner, возможно, он и подумал: «Хм, может быть, пора заняться Judas Priest?».

Как обычно, я просто взял и согласился, и когда мы, в конце концов, приняли решение активно искать кого-то на место Роба, то это меня воодушевило на то, чтобы снова заняться музыкой. На этой волне я стал проводить больше времени в Англии, мотаясь между домом Гленна и своим, обдумывая появившиеся идеи для новых песен. Внутри Priest снова забурлило вдохновение.

Уникальность ситуации заключалась в том, что, хотя завершение сольного проекта Гленна и спровоцировало воссоединение группы, новый цикл в большей степени определялся мной, чем Гленном. В Priest я был тем, кто придерживался более тяжелой стилистики, но тут меня изрядно ограничивал Гленн своими пожеланиями. Которым я всегда уступал.

Теперь же, по какой-то причине, Гленн, казалось, был рад идти мне навстречу во всём, что я предлагал, и это, в свою очередь, подстегнуло меня к созданию очень тяжелого материала. Этот тонкий сдвиг в нашей с Гленном рабочей динамике подтвердился характером альбома, который мы вскоре выпустили, с настолько тяжелыми и бескомпромиссными рифами и песнями, что они, казалось, навсегда положат конец нашему противостоянию с Робом.

Уж мы ему зададим.

Тем временем нам все еще присылали записи для прослушивания…

В конце концов, просидев над буквально сотнями демок, мы задались крайне важным вопросом: а сколько людей на самом деле могут исполнять песни Judas Priest?

Точно так же, как очень немногие вокалисты могли исполнять репертуар AC/DC, то же самое можно было сказать и о нашем творчестве, возможно, даже в большей степени; из-за тех высоких, пронзительных нот, которые Роб брал так хорошо. Мир метала кажется маленьким, когда ты в нём находишься. У нас было довольно хорошее представление о том, кто, по нашему мнению, мог бы подойти. И кандидатов было немного. Ральф Шиперс, который в то время пел в Gamma Ray, определённо был одним из вариантов, но с ним у нас ничего не вышло.

А потом судьба сыграла нам на руку.

Скотт где-то встретил девушку, которая видела, как парень по имени Тим Оуэнс выступал в трибьют-группе Judas Priest. Он прислал видео, и когда мы посмотрели его, мы сказали: «Это вполне мог бы быть вокалист на место Роба».

Он был невероятно хорош.

Мы связались с ним, сказали, чтобы он садился на самолёт и приезжал в арендованную на несколько дней студию, где он спел пару песен. По правде говоря, нам это даже не было нужно. Но он все равно приехал, отлично исполнил песни, и на этом все. Тим Оуэнс стал участником группы!

Когда мы планировали реорганизацию группы, то я помню, как однажды вечером мы все сидели за столом, и кто-то сказал: «У него должно быть крутое имя. Многие группы так делают».

В глубине души я был твёрдо уверен в том, что просто Тимом мы его звать не будем. Это бы не сработало, точно так же как и имя Норман, возможно, тоже не подошло бы. (Без обид в адрес Норманов, читающих эту книгу!).

Я подумал об имени «Риппер» просто потому, что никто другой не придумал ничего лучше. Если бы у меня было больше времени, я уверен, что смог бы придумать что-нибудь ещё более интересное, но нас поджимало время. И поверьте, убедить Тима в том, что его будут звать «Риппер», было непросто!

«Но почему  я «Риппер?» — продолжал он повторять.

«Потому что ты просто разрываешь всё своим пением, вот почему!» — ответил я.
И всё. Я продолжал на этом настаивать, и это закрепилось. «Риппер» Оуэнс звучит очень круто.

В личном плане Риппер был просто замечательным парнем, с которым было приятно работать. Лучшего парня для группы и представить нельзя. Более того, у него совершенно не было завышенной самооценки, и он сразу всем понравился. Он хорошо следил за собой, никогда не причинял вреда себе или другим, и, что вообще прекрасно, он играл в гольф!

С Риппером в составе, как я считал, мы останемся Judas Priest, но будем другими Judas Priest. И причина этого заключалась в том, что мы стали другой группой. Положительным моментом было то, что теперь у нас появилась возможность убедиться в вокальном таланте Риппера, немного для этого изменив подход к музыке, чтобы люди не могли проводить прямую параллель с эпохой Роба. И я думаю, нам это удалось.

Риппер был моложе, он был сильнее — во всём этом определённо был для нас смысл. В итоге дебют Риппера в Judas Priest с альбомом Jugulator вышел просто беспощадным. Один потрясающий, сокрушительный металлический рифф шёл за другим. Настоящий риффовый монстр-убийца.

Не знаю, было ли это подсознательное стремление разделить эпохи Роба и Риппера в плане саунда или же просто Jugulator, как продукт неуклюжей метал-сцены середины 90-х звучал во многих смыслах совсем не так, как всё, что Judas Priest делали раньше. Гитары были настроены на тон ниже, иногда на полтора; риффы обладали невероятным грувом. Возможно, тот факт, что Риппер был моложе и был не оттуда, откуда были мы, тоже имел значение. В любом случае, благодаря его присутствию в группе мы чувствовали определённую свободу действий, что превращало создание музыки в несколько ином стиле, в отличие от того, в каком мы всегда работали, в настоящее удовольствие.

И, что удивительно, всё вышло настолько хорошо, что, услышав альбом и увидев надпись «Judas Priest» на обложке, вы всё равно узнали бы некоторые черты нашего фирменного саунда. Оглядываясь назад, можно сказать, что Jugulator был невероятным шагом вперёд. Мне очень нравился этот альбом тогда, и он мне нравится до сих пор.

Теперь, когда у нас появился вокалист, для альбома Jugulator было преимущество попутного ветра. Но одна серьёзная проблема всё ещё существовала. В тот момент, когда Роб покинул группу, фактически оставив нас без лейбла, мы понимали, что, скорее всего, нам предстоит заключить контракт с новой компанией.

Музыкальная индустрия на то время проще не стала. В тяжёлой музыке царила неопределённость, особенно с появлением гранжа. В результате с 1989 по 1990 год в мире метала стало мало суперзвезд.

Крупным лейблам, таким, как Warner Bros. и Sony, было от этого ни жарко, ни холодно. У них всегда были Барбара Стрейзанд, Майкл Джексон и Шанайя Твейн. Многожанровым лейблам не нужно было беспокоиться о том, что происходит в хэви-метале.

С учётом всего этого стало ясно, что за Judas Priest с Риппером гоняться бы никто не стал. Но, к счастью, немецкий лейбл SPV, который нас к себе взял, сосредоточился на группах, которым не уделяли внимания крупные лейблы, а также искал новые группы, не приносящие больших денег. Мы были своего рода исключением, поскольку формально не относились ни к одной из этих категорий, но они все равно заключили с нами контракт.

Так получилось, что SPV и CMC (два лейбла, с которыми мы работали в Европе и США) нас не подвели. Словно в благодарность за их веру и усилия, мы отправились в тур и добились больших успехов. Конечно, аудитория на концертах была меньше той, к которой мы привыкли, но отзывы публики на новый материал с лихвой компенсировали недостаток публики.

Риппер блестяще исполнял классику Priest, но он также и вдохнул новую энергию в новые треки, да ещё и настолько сильно, что люди, видевшие тот тур ещё подростками, видевшие меня на сцене с Flying V, из которой я вышибал риффы в песнях вроде «Dead Meat» и «Burn in Hell», думали: «Я тоже так хочу!». И в ряде случаев они действительно делают так, как я тогда. Вот что для меня значит быть музыкантом. Хендрикс сотворил со мной то же самое.

Несмотря на весь позитив, у нас все ещё оставалась застарелая проблема: как только мы сходили со сцены, то первое, что говорили некоторые фанаты, было вовсе не: «Эй, ребята, какое отличное шоу…».

Вместо этого мы слышали: «Эй, KейKей, когда Роб вернётся?».

И говорили они это много раз.

Но, несмотря на это, альбом и тур прошли свой путь до конца.

Отношения внутри группы в целом были хорошими, но было и несколько вечеров, когда у меня возникли проблемы с Гленном и качеством его игры. Я не знал, с какой именно стороны Гленн покажет себя.

Справится ли он?

Или же его выступление окажется, на мой взгляд, полным провалом?

Бывали даже такие вечера, когда Риппер подходил ко мне посреди песни, жестом указывал на Гленна и говорил: «Что он делает? Можешь сделать с этим что-нибудь?»
Но посреди песни я абсолютно ничего не мог сделать, кроме как убедиться, что с моей игрой всё хорошо.

В результате, когда мы приступили к записи следующего альбома Demolition, сомнений у меня вдруг стало гораздо больше, чем раньше. Казалось, что энтузиазм и чувство новизны от возобновления деятельности Judas Priest стали угасать. Было ощущение, что, сделав первый альбом после ухода Роба, который оказался довольно хорошим, я изгнал какой-то негатив из себя.

Но потом, когда все страсти улеглись, я подумал: хорошо, а что дальше?

Мне было трудно найти мотивацию для написания песен для альбома Demolition. Чего-то не хватало, и дело было не только в отсутствии Роба Хэлфорда. Я определенно был менее вовлечен в работу, и мне казалось, что Гленн это заметил. Он хотел сам спродюсировать альбом, потому что решил модернизировать свою домашнюю студию. Тогда возникла идея заключить с Гленном какую-то денежную сделку, чтобы покрыть его расходы. Хотя мы и привлекли к работе Криса Цангиридиса — да упокоится Крис с миром, он был хорошим парнем и отличным дополнением к любому проекту — довольно скоро я потерял интерес ко всему этому, подумав: «Хм, я не уверен…».

Но в любом случае, я продолжал работать над альбомом, даже несмотря на то, что несколько раз чуть было не отказался его записывать. И вот мы уже почти дошли до цели, как мне казалось, хотя мне ужасно не нравилась обложка альбома, и я всем тогда об этом сказал. Помню, у нас была встреча, чтобы обсудить идеи для обложки, и все приняли те рисунки, которые в итоге украсили обложку. Джейн была там, Гленн был там, наш продакшн-менеджер был там.

Здравого смысла там не было.

«Это здорово. И из этого получится отличная футболка», — говорили они все.

«Черт возьми!» — сказал я.

Я добавил пару своих собственных идей, которые, если подумать, были не такими уж хорошими. Я попросил одного парня, моего друга Бена Дэвиса, сделать несколько прототипов обложки, и все они были лучше, чем итоговая версия. Было пожелание, чтобы обложка занимала всю футболку целиком и всё такое. Но ничего из этого так и не произошло. В итоге, я проиграл битву, и обложка получилась ужаснее некуда!

Независимо от того, что я думал об альбоме, обложке или о чём-то ещё, я делал то, что делал всегда, и выложился на все сто. Тур в поддержку альбома Demolition был похож на тур в поддержку Jugulator, только всё было менее свежо и менее приятно.
Затем, где-то после тура в 2002 году, Шэрон Осборн позвонила в офис.

«Не могли бы вы пригласить Роба обратно в группу на Ozzfest? Заплатим большие деньги».

Вот и всё.

«Э-э, что?».

«Ozzfest 2003. Вы согласны?».

Аргументы Шэрон были с двойным дном. Во-первых, я уверен, что она понимала: если Judas Priest выступят вместе с Black Sabbath, это привлечёт зрителей. Это было очевидно. Во-вторых, она, вероятно, думала, что если Оззи когда-нибудь не сможет выступать, Роб сможет на короткий срок заменить его в группе, как он уже уже делал в 1992 году после того, как покинул Judas Priest.

«Мы подумаем об этом…».

Её вопрос прозвучал совершенно неожиданно, особенно если учесть, что во время «Эры «Риппера» мы с Робом вообще никак не контачили. Мы обсудили это, и с самого начала Гленн был категорически против. Не знаю почему.

Я же был иного мнения.

Я понял, что вся эта апатия, которую я испытывал в начале процесса написания песен для Demolition, была вызвана тем, что, как бы я ни любил то, что мы сделали с Ripper, в глубине души я понимал, что, ничего из этого не получится.

Помимо ощущения того, что с Риппером у нас ничего не сложится, у меня было другое, более сильное чувство, что с точки зрения карьеры, в контексте всей моей жизни, рыпаться уже поздновато. Я уже однажды «ушёл» из группы; я не хотел чувствовать себя так, будто просто выполняю рутинную работу в оставшееся отпущенное мне время на сцене. Кроме того, было совершенно очевидно, чего именно хотят фанаты. Так то момент в целом был удачным во всех смыслах — не в последнюю очередь потому, что сольная карьера Роба к тому моменту и так была на грани краха.

Поэтому, с учётом всех этих мыслей, идея воссоединения с Робом показалась мне наиболее привлекательной. Более того, это казалось вполне реальным, потому что имело смысл для обеих сторон.

На мой взгляд, когда Роб начал сольную карьеру, он совершил несколько фундаментальных ошибок. Он не собрал вокруг себя нужных людей. Нужных во всех смыслах этого слова. Но что ещё важнее, он не выбрал правильных музыкантов и не двигался в лучшем для него музыкальном направлении.

Признаюсь, это было странное время для метала, но, тем не менее, я слышал имена некоторых музыкантов, с которыми Роб, возможно, собирался сотрудничать; тогда меня это настораживало! Я слышал, например, имя Стива Стивенса, который был не только хорошим гитаристом, но и отличным автором песен, и к тому же выглядел довольно круто. Помню, как подумал: если он соберет вокруг себя таких людей, у него все получится.

Но этого не произошло.

У Роба не было песен, и он так и не определился с направлением, в котором он хочет двигаться. Первый альбом с Fight, его новой группой, был просто ужасен. В песнях был ноль чёткого мессиджа. Это не значит, что его довольно безымянные и безликие музыканты не были профессионалами. Просто его музыка просто не соответствовала ожиданиям поклонников Priest.

Если посмотреть на деловую сторону, то там тоже творился бардак.

Джон Бакстер, который присоединился к Робу в качестве одного из его бойфрендов, когда тот ещё был в Judas Priest, вскоре стал его менеджером. Это был не такой уж и редкий случай. Я знаю множество парней из групп, которые заводили романы с фанатками, возможно, даже не подозревая о чём то большем. А потом они женились, и в итоге она становилась его менеджером, в общем, всё начиналось именно по такой схеме. То же самое произошло и с Джоном Бакстером, только, кажется, он раньше был продавцом обуви.

В общем, насколько я слышал, Роб вложил много денег в свою управляющую компанию, возглавляемую Джоном, а Джон, в свою очередь, управлял финансовыми делами Роба.
Управлять Робом – задача не очень то и сложная. Любой уважающий себя менеджер должен был приносить своему клиенту хорошие деньги. Но вместо этого всё превратилось в кошмар, который и привёл к войне между Робом и нами.

Несмотря на все эти нерешенные вопросы, с этим заманчивым предложением от организаторов Ozzfest, запечатлевшимся в моей памяти, я начал становиться сторонником теории «одна группа – один голос».  Именно Роб был голосом Priest — и точка. Так же, как Джаггер — для Stones, а Брюс — для Maiden. Называешь название группы — и сразу называешь вокалиста.

Queen? Фредди Меркьюри.

Несколько групп добились успеха с другими вокалистами, хотя и при смягчающих обстоятельствах: AC/DC с Брайаном Джонсоном и, в меньшей степени, Black Sabbath с Ронни Джеймсом Дио. Но как бы хорош ни был Сэмми Хагар, Дэйв Ли Рот всегда будет для меня голосом Van Halen.

Таким образом, в случае с Робом и Priest неизбежно всплывал момент огромного наследия. И я уже знал, судя по предыдущим комментариям, что большинство наших поклонников с нами будут солидарны. Доказательства говорили сами за себя. Роб пел на альбомах British Steel, Stained Class, Painkiller — исполнял все те замечательные песни, принесшие нам успех и известность. И я уверен, что Риппер тоже по-своему это понимал.

Можно сказать, что я был совершенно уверен в своих словах. И, как будто подтверждая правильность моих догадок, Роб Хэлфорд появился у меня в Астбери совершенно неожиданно, где-то в конце 2002 или начале 2003 года.

Было так приятно его увидеть; Роб казался более уверенным в себе, чем когда я видел его в последний раз, возможно, потому что он совершил каминг-аут в 1998 году. В любом случае, это был самый плохо хранимый секрет, и, как я уже говорил, сексуальная ориентация Роба всегда была для нас настолько малозначимым фактором, что его каминг-аут заслуживает всего одного предложения здесь, в этой книге.

Наши рабочие отношения и обычная человеческая дружба всегда были намного важнее такой ерунды, как сексуальная ориентация. Я всегда был больше с Робом, чем с Гленном, поэтому Роб, вероятно, видел во мне более лёгкий способ наладить отношения. Я был на похоронах матери Роба, а Гленн — нет. Это была своего рода связь: определенная близость между Робом и мной вне группы. Такую связь невозможно разорвать.

Из-за нашей многолетней дружбы, когда Роб вошел в мой кабинет в Астбери-Холле, всё это казалось вполне обычным делом. Никто из нас даже глазом не моргнул. Вместо этого мы обнялись, как два человека, создавших одну из лучших металлических групп всех времён. Странной эта встреча мне не казалась, неловкости я тоже не ощущал; всё было так, словно мы виделись на прошлой неделе. Он оставался тем же Робом, только стал немного старше и на несколько килограммов тяжелее. И никаких извинений никому никто не приносил; поднимать старое никто не стал.

По мере нашего разговора я вдруг почувствовал возвращение той самой магии, когда я рассказал ему подробности предложения, которое было сделано (от Шэрон на воссоединение на Ozzfest 2004 года.) Когда я это рассказал, то у меня мурашки по коже побежали, и волнение нарастало от мысли о том, что может произойти: Judas Priest снова вместе на Ozzfest, на большой сцене, фанаты довольны…
Роб тоже этого хотел. Это было очевидно.

Но какое-то время, в те дни после нашей встречи, мне казалось, что Гленн по-прежнему не хотел воссоединения с Робом Хэлфордом. На самом деле, я даже помню, как он почти накинулся на меня за то, что я вообще посмел разговаривать с Робом, выставил всё так, словно это было какое-то проявление нелояльности с моей стороны. Я никогда не понимал, почему у него появилось такое отношение.

Но, правда была в том, что я всегда был тем человеком, который всей своей сутью понимал, что будет лучше для Judas Priest. Нет, я не всегда добивался своего, но мне нравится думать, что я знал, какие решения были правильными, а какие нет. И возвращение Роба в группу было одним из таких решений. Если и был какой-то выход из сложившегося положения, то это было именно это. Мы точно не могли продолжать в том же духе, как после выхода Demolition. У нас был шанс пересесть с ржавой баржи на лайнер QE2.

В конце концов, Гленн сдался.

После личной встречи с Робом Гленн, казалось, с радостью принял его обратно. А потом всё закрутилось. Мы с Гленном несколько дней поработали в Англии, после чего сели на самолет и полетели к Робу в Сан-Диего.

И вот так вот внезапно Priest вернулись.

Следует подчеркнуть, что расставание с Риппером было далеко не самым простым решением — хотя, думаю, для него это не стало неожиданностью. Это как в футболе, когда уходит лучший бомбардир, и его заменяет кто-то, кто забивает не так много голов. А потом, когда появляется возможность вернуть этого лучшего бомбардира, то что будет делать руководство клуба?

Просто так уж получилось. Это карьерный шаг, а не личный. Все дело было в количестве зрителей на концертах. И Риппер воспринял это спокойно. Он вёл себя как настоящий джентльмен, несмотря на то, как сильно его, должно быть, расстроило произошедшее.

С моей точки зрения — и, возможно, я говорю это только для оправдания своих действий — я думал, что в долгосрочной перспективе для Риппера всё будет лучше. Вместо того чтобы прослыть в качестве заменителя Роба Хэлфорда, я считал, что ему лучше сосредоточиться на собственной карьере и добиваться успеха самостоятельно.

И сегодня я по-прежнему в значительной степени так считаю, хотя и не думаю, что Риппер когда-либо окружал себя правильными людьми после ухода из Priest. Тем не менее, мы с ним остаёмся в хороших отношениях, и я всегда буду стараться ходить на его концерты, когда он будет выступать где-нибудь рядом. Риппер был и всегда будет для меня отличным парнем.

Мне никогда не приходило в голову предложить Робу спеть какой-либо материал времён Риппера после его возвращения в группу. Точно так же, как я сомневаюсь, что Роб когда-либо попросил бы меня сыграть материал, над которым я не работал, я не был готов попросить его спеть материал, в создании которого он не участвовал — хотя подозреваю, что у Роба не возникло бы с этим проблем.

Когда Риппер ушел, я просто подумал: «Давайте оставим это в прошлом».

Какими бы великолепными ни были некоторые из этих песен и риффов — особенно на альбоме Jugulator — я чувствовал, что их следует законсервировать. Риппер же, с другой стороны, мог свободно играть все эти песни, таким образом, у него появился бонус в виде возможности указать в своих промо-материалах «Тим «Риппер» Оуэнс, бывший участник Judas Priest».

Я вспоминаю это, но при этом вспоминаю звонок от Риппера где-то в 2016 году, когда он брал свою группу на серию небольших и относительно закрытых клубных концертов в Великобритании.

«Прикинь, что они запрещают мне использовать обложку?» — сказал он мне.

— Ты, верно, шутишь? — ответил я.

По-видимому, Джейн Эндрюс увидела фотографию афиши тура Риппера с обложкой альбома Jugulator, призванной повысить узнаваемость его имени.

Мне кажется, логичным было бы такое решение: «Он пел на альбомах. Так что, если он использует эту афишу, и несколько человек после концерта купят Jugulator или Demolition, то это будет только на руку Judas Priest. Все будут в выигрыше».
Но, как мне рассказали, Джейн смотрела на это иначе.

Она пресекла все его попытки и велела не использовать изображение на афише. Любое хоть какое-то подобие признания, которое Риппер мог получить благодаря своему участию в Judas Priest, исчезло. С точки зрения бизнеса, это было очень недальновидным решением.

— Что я могу сделать? — спросил меня Риппер в конце разговора.

— Ты знаешь ответ, дружище, — сказал ему я. «Вы ничего не можете сделать, кроме того, о чём вас попросили».