Тут стучат шаги конвоя. Юлий Даниэль

Окончил Московский областной педагогический институт. Работал учителем , печатал  стихи и переводы на русский язык поэзии народов СССР. С 1958 года публиковал за рубежом повести и рассказы, под псевдонимом Николай Аржак, с критическим настроением по отношению к Советской власти: «Говорит Москва», «Человек из МИНАПА», «Искупление». Наиболее характерна для Юлия Даниэля и наиболее важна для русской прозы середины  ХХ века повесть – антиутопия «Говорит Москва». Осенью 1965 года, Юлия Даниэля арестовали, вместе с другом Андреем Синявским, который также печатался за границей, под псевдонимом Абрам Терц, а в феврале 1966 года осудили. Юлий Даниэль получил 5-ть лет заключения, Андрей Синявский 7-мь лет. Всё, что было запрещено к публикации в СССР и напечатано на Западе – как тогда говорили в «тамиздате», - расценивалось властями как порочащее советский государственный и общественный строй. Михаил Шолохов, в своей речи на суде, требовал для «оборотней», смертного приговора, за «лай из подворотни» и «скрытую форму политической диверсии». Подсудимые Ю. Даниэль и  А. Синявский, не признали себя виновными, и открыто отстаивали своё право как на инакомыслие, так и на открытое его выражение в любой форме, в том числе и печатании своих произведений за границей.


«Молитва».

Я охвачен тихою паникой,
Я вступаю с Богом в торги,
Наперёд обещаю быть паинькой
И шепчу Ему: «Помоги!»
Обещаю грешить нечасто,
Пить помалу и спать с одной –
«Отжени от меня несчастья,
Схорони за своей спиной,
Тёплым ветром ударь об окна
И вручи мне незримый щит!»
Я молю о защите,
А Бог-то –
Он ведь тоже не лыком шит.
Вспоминает Он досконально
Всю мою непутёвую жизнь
И в ответ громыхает: «Каналья!
Не кощунствуй и не божись!»
Видно знает вернее, чем следствие,
Что меня не отмыть добела,
Что навряд ли придут в соответствие
Обещанья мои и дела…».


«Песенка»

За неделями неделя
Тает в дыме сигарет,
В этом странном заведенье
Всё как будто сон и бред.

Птицы бродят по карнизам,
И в замках поют ключи,
Нереальный мир пронизан
Грубым запахом мочи.

Тут не гасят свет ночами,
Тут неярок свет дневной,
Тут молчанье, как начальник,
Утвердился надо мной.

Задыхайся от безделья,
Колотись об стенку лбом!
За неделями неделя
Тает в дыме голубом.

Тут без устали считают,
 много ли осталось дней,
Тут, безумствуя, мечтают
Всё о ней, о ней, о ней.

Тут стучат шаги конвоя –
Или это сердца стук?
Тут не знаешь, как на воле, -
Кто твой враг и кто твой друг.

Это злое сновиденье,
Пустота меж «да» и «нет»…
За неделями неделя
Тает в дыме сигарет,
Тает в дыме…

     «Либералам».

Отменно мыты, гладко бриты,
И не заношено бельё,
О либералы, сибариты,
Оплот мой логово моё!

О, как мы были прямодушны,
Когда кипели, как боржом,
Когда, уткнувши рты в подушки,
Крамолой восхищали жён.

И, в меру биты, вдоволь сыты,
Мы так рвались в бескровный бой!
О либералы-фавориты
Эпохи каждой и любой.

Вся жизнь – подножье громким фразам,
За них – на ринг, за них – на риск…
Но нам твердил советчик – разум,
Что есть Игарка и Норильск.

И мы, шипя, ползли под лавки,
Плюясь, гнусавили псалмы,
Дерьмо на розовой подкладке –
Герои, либералы, мы!

И вновь, тоскуем по России
Пастеризованной тоской.
О либералы-паразиты
На гноище беды людской.

     «Чужие огни».

И нынче так же, как вчера,
К чужим огням душа отчалила…
О жизнь, зачем ты так добра,
Зачем ты так щедра отчаянно?

Мне этот жар – не по перу,
Я слаб. Ведь мне и то диковиной,
Что чьи-то слёзы оботру
Рукой, бессилием окованной.

Мне б жить как все и быть как все,
Писать, что зло не так уж действенно,
Что на запретной полосе
Белеет снег легко и девственно.

Что сосны ближнего леска
Весной видней и недоступнее,
Что прошлое издалека
Приносят ветерки простудные.

Ах, мне бы, мне бы! Я бы смог
Отбиться от беды – усмешкою,
Чужие вздохи – под замок
И с глаз долой… А я всё мешкаю.

С кого спросить? С кем спорить мне?
Судьба ли, блажь ли – кто виновница?
Горю, горю в чужом огне –
И он моим огнём становится.

             ***

Вспоминайте меня, я вам всем по строке подарю.
Не тревожьте себя, я долги заплачу к январю.
Я не буду хитрить, и скулить, о пощаде моля,
Это зрелость пришла и пора оплатить векселя.
Непутёвый, хмельной, захлебнувшийся плотью земной
Я трепался и врал, чтобы вы оставались со мной.
Как я мало дарил! И как много я принял даров
Под неверный, под зыбкий, под мой рассыпавшийся кров.
Я словами умел и убить и влюбить наповал,
И, теряя прицел, я себя самого убивал.
Но благая судьба сочинила счастливый конец:
Я достоин теперь ваших мыслей и ваших сердец.
И меня к вам влечёт, как бумагу влечёт к янтарю.
Вспоминайте меня – я вам всем по строке подарю.
По неловкой, по горькой, тоскою пропахшей строке,
Чтоб любили меня, когда буду от вас вдалеке.

             «Цыганки».

Сердце с долгом, сердце с долгом разлучается,
Сердце бедное у зависти в руках.
Только гляну, как цыганки закачаются
На высоких, сбитых  набок, каблуках.

Вы откуда, вы откуда, птицы смуглые,
Из какой же вы неведомой дали?
И откуда вас кибитки, лодки утлые,
До московских тротуаров донесли?

Отвечают мне цыганки, юбки пёстрые:
«Вольной волей весь наш век мы держим путь,
Если хочешь – мы твоими станем сёстрами,
Только всё, что было – не было, забудь!»

Отвечаю я цыганкам: «Мне-то по сердцу
Вольной воли заповедные пути.
Но не кинуться, не двинуться, не броситься,
Видно, крепко я привязан – не уйти!

И плывут, идут, звенят и не кончаются
Речи смутные, как небо в облаках.
И идут, звеня, цыганки, и качаются
На высоких, сбитых набок, каблуках.

Сердце с долгом, сердце с долгом разлучается,
Сердце бедное у зависти в руках.
Только гляну, как цыганки закачаются
На высоких, сбитых набок, каблуках.


Стихи с эпиграфом

 

— А зачем вам карандаш?

— Писать стихи.

— Какие стихи?

— Не беспокойтесь, лирику.

— Про любовь?

— Может, и про любовь.

 

Да, про любовь,— наперекор «глазку»,

Что день и ночь таращится из двери,

Да, про любовь, про ревность, про тоску,

Про поиски, свершенья и потери,

 

Да, про любовь — среди казенных стен

Зеленых, с отраженным желтым светом,

Да, про нее, до исступленья, с тем,

Чтоб никогда не забывать об этом:

 

О дрожи душ, благоговенье тел,

О причащенье счастью и утрате;

Я про любовь всю жизнь писать хотел

И лишь теперь коснулся благодати.

 

Да, про нее! Всему наперекор,

Писать про суть, сдирая позолоту;

Им кажется, что взяли на прикол,

А я к тебе — сквозь стены, прямиком,

Мне до тебя одна секунда лету.

 

Мне всё твердит: «Молчи, забудь, учись

Смирению, любовник обнищалый!»

А я целую клавиши ключиц

И слушаю аккорды обещаний.

 

Я твой, я твой, до сердцевины, весь,

И я готов года и версты мерить.

Я жду тебя. Ну где же, как не здесь,

Тебя любить и, что любим, поверить

***
Я ненавижу
Прогнивший ворох
Пословиц старых
И поговорок
Про «плеть и обух»,
Про «лоб и стену», –
Я этой мудрости
Знаю цену.
Она рождает,
Я это знаю,
«Свою рубашку»
И «хату с краю».
Она – основа
Молве безликой:
«Попал в говно, мол,
Так не чирикай!
Снаружи – зябко,
Снаружи – вьюжно…»
А всякой мрази
Того и нужно,
И мордой об стол
Всему итог:
«Куды попёрли?!
Знай свой шесток!..»
Куда ни плюнешь –
Такие сценки,
А всё оттуда,
От «лба и стенки»,
От тех, кто трусит –
В «чужие сани»,
Тех, кто с часами,
Тех, кто с весами,
Тех, кто в сужденьях
Высоколобых
Вильнёт цитаткой
Про «плеть и обух»,
А там – гляди-ка –
Развёл руками
И пасть ощерил:
Ведь «жить с волками!»

Когда за глотку
Хватает кодло,
За поговорку
Цепляться подло,
Да лучше кровью
Вконец истечь,
Чем этой гнилью
Поганить речь…

***
Подари мне незнакомый город,
Чтобы стал я сильным и счастливым,
Подари мне город на рассвете,
Вымытый ночным коротким ливнем.

Обмани меня, что длится лето
И что нам не надо торопиться,
Покажи, как мягким светом льётся,
Отражаясь в лужах, черепица.

Подари мне запах тёплой хвои,
Старых стен иноязычный говор,
Улочки, мощённые камнями,
Бурых башен простодушный гонор.

Подари – чтоб он при нас проснулся,
Город за оконной занавеской,
Чтоб могли мы вместе любоваться
Статью горожанок деревенской.

Чтобы уши, и глаза, и ноздри
Утолили многолетний голод –
Подари мне город на рассвете,
Подари мне незнакомый город.
***
А за окном такая благодать,
Такое небо — детское, весеннее,
Что, кажется, мне незачем и ждать
Другого утешенья и спасения.

Забыто зло, которое вчера
Горланило и души нам коверкало.
Ну, милые, ну, женщины, пора
Взглянуть в окно, как вы глядите в зеркало.

Уже плывёт снегов седая шерсть
И, словно серьги, с окон виснут каплищи.
Ещё чуть-чуть — и всем вам хорошеть,
Сиять глазам, платкам спускаться на плечи.

Ещё чуть-чуть — и вам ночей не спать,
Мечтать взахлёб и все дела откладывать.
На улице года помчатся вспять,
И у прохожих будет дух захватывать.

(А в этот миг умолкнет перестук,
Собрав мешок, на полустанке выйду я,
За тыщу вёрст учую красоту
И улыбнусь, ревнуя и завидуя.)

А вас весна до самого нутра
Проймёт словами нежными и грубыми.
Ну, милые,— пора, пора, пора
Расстаться вам с печалями и с шубами.


***
Страна моя, скажи мне хоть словечко!
Перед тобой душа моя чиста.
Неужто так — бесстыдно и навечно —
Тебя со мной разделит клевета?

Свои мечты сбивая в кровь о камни,
Я шёл к тебе сквозь жар и холода,
Я шёл тобой. Я шёл, и на глаза мне
Как слёзы, наплывали города.

Я не таю ни помысла дурного,
Ни сожалений о своей судьбе.
Страна моя, ну вымолви хоть слово,
Ведь знаешь ты, что я не лгал тебе.

Ведь не бросал влюбленность на весы я
И страсть мою на доли не дробил —
Я так любил тебя, моя Россия,
Как, может быть, и женщин не любил.

Чтоб никогда не сетовал на долю,
Чтоб не упал под тяжестью креста,
Страна моя, коснись меня ладонью —
Перед тобой душа моя чиста.