Судьба домового

Филимон устраивался на новом месте. Прежде всего разложил походную кровать и накрыл её пёстрым, сшитым из разноцветных кусков материи одеялом. В головах положил набитый соломой валик, а под кровать засунул деревянный, окованный медными полосами дорожный сундук. Сел на кровать, достал трубку и кисет и стал не торопясь набивать трубку душистым табаком.
Филимон был тульский домовой и за свою девяностовековую жизнь этих "новых мест" перевидал больше, чем было заклёпок на его сундуке...
Первым его домом была небольшая пещера на берегу какой-то реки. Внутри пещеры всегда царил полумрак. Лишь редкие лучи света, пробиваясь сквозь узкое отверстие входа, рисовали причудливые тени на стенах. В воздухе витал аромат древней земли, затхлости и едва уловимый запах селитры. По вечерам к реке приходили большие дикие лошади, какие-то олени с огромными, ветвистыми рогами, оленей сменяли тигры – твари с длиннющими клыками, торчащими из нижней и верхней челюсти, без хвоста, на мягких пружинистых лапах. Забредали и огромные кабаны, только отдалённо напоминающие нынешних, и даже великан-медведь... Жизнь тогда текла медленно, проходили столетия, менялись хозяева пещеры – кто-то не возвращался с охоты, кто-то умирал, отравившись неизвестными ягодами, принесёнными из леса, да и в целом жили тогда не сказать, чтобы мало, но недолго. Работы у Филимона было – заточить нож из обсидиана, пока хозяин отдыхает, скребок хозяйке наладить – шкуры снимать, уголёк в кострище сберечь, если вдруг из-за дождя или ветра гаснул годами тлеющий костёр. Если ночью к пещере подбирался дикий зверь, Филимон будил обитателей пещеры, бросая камни в стену пещеры, охранял припасы, отгоняя назойливых диких кошек, подсказывал хозяйке, где лежат сухие ветки для костра, и даже присматривал за детьми, незаметно подкидывая гладкие камешки для игры... Тогда всё было проще: люди боялись грома и молний, а он, домовой, был для них почти божеством — невидимым, но ощутимым.
Так прошли столетия. В одно утро домовой проснулся от сильнейшей тряски, пол пещеры подпрыгивал под ногами, как жеребёнок дикой лошади, с потолка сыпалась земля и мелкие камни. В один миг пещера сложилась, будто десять пещерных медведей улеглись на неё сверху разом. Филимон в последний миг выскочил из обрушившейся пещеры, держа под мышкой свой сундук, а её обитатели так и остались под десятиметровым слоем земли и камней, к вящей радости археологов будущего.
Несколько тысячелетий бродил Филимон по степям, лесам, болотам... Людей тогда было совсем мало, и за пару-тройку сотен лет он мог не встретить ни одного человека – только звери да птицы были его спутниками в этом странствии... Однажды, когда Филимон брёл сквозь дремучий лес, в котором стволы деревьев были в два обхвата взрослого человека, а их кроны терялись в вышине, он вышел к деревянному срубу. Филимон принюхался – пахло свежесрубленным деревом, дымом от очага и чем-то новым — варёным зерном, которое люди мололи на плоских камнях. Он присел на пень, поставив сундук рядом, и стал разглядывать новых хозяев. Люди, жившие в нём, носили полотняную одежду, обувь из лошадиной кожи и шапки из меха белок, зайцев и лисиц. Они уже не просто выживали, а строили, ткали, варили похлёбку в глиняных горшках. Но всё равно боялись — не грома с молнией, а духов леса, что выли по ночам, и странных знаков на небе. Внутри по стенам сруба висели волчьи и медвежьи шкуры, рыболовные снасти, луки, мечи и сабли. В углу стояло несколько копий. Пол в избе покрывали шкуры волков, а лавки по стенам – пёстрыми коврами.
Работа для домового нашлась быстро. Хозяин сруба, бородатый мужик с мозолистыми руками, мастерил топоры, но бронза часто трескалась. Филимон по ночам подправлял его работу: то молоток чуть сдвинет, чтобы удар был точнее, то угли в горне раздует, чтобы металл лучше плавился. Хозяйка ткала полотно, но нити рвались — Филимон подкручивал веретено, пока она спала, и к утру ткань выходила ровнее. А детям, что бегали в заячьих шапках, он подбрасывал гладкие камешки или костяные бусы, чтобы не лезли в лес, где, по слухам, бродил дух с рогами. Долго прожил Филимон в срубе, не одну сотню лет простоял он среди сосен и папоротников... Менялись хозяева, становились всё более совершенными луки, всё более искусно ковались мечи, всё более затейливым становился узор на коврах... Только однажды окружил сруб отряд воинов на крепких лошадях, в кафтанах до колен, в стальных шлемах с двумя пучками волос, с луками за спиной да с кривыми саблями в руках да с арканами при седле, остроскулые, длиннобородые... Окружил отряд поляну, и как ни отбивались жители сруба, всё было кончено – одних перебили, иных с собой угнали, а сруб сожгли... И остался Филимон бездомным на долгие триста лет, ибо везде по Руси было одно и то же – пепелища сгоревших деревень да городов, пожары и караваны невольников, бредущих на восток под присмотром бородатых всадников...
Совсем на север забрёл Филимон в своих скитаниях. И как-то, продираясь сквозь чащобу, вышел он к городу, окружённому крепостной стеной из обожжённого камня, с бойницами, рвом вокруг всего города и подъёмным мостом. Много дорог тянулось в город, и много телег и подвод, наполненных зерном, мукой, глиняными горшками, оружием и мехами, катили в город и из города. Забрался Филимон в один из горшков, что вёз в своём возу бородатый купец на базар, да так и проник в город. Жить остался в избе Митрофана Козякова и жены его Евдокии. Жил под печкой, как и полагается порядочному домовому. Вечерами Митрофан плёл корзины из лозы, а днём продавал их на базаре у городской стены. Евдокия за хозяйством следила да ребятишками младшими. Детей в семье Козяковых было пятеро, старшие уж отцу на базаре помогали, а младшие по дому матери – горницу вымести, кур покормить, посуду вымыть. Не показывался Филимон Козяковым, те даже не знали, что живёт у них в доме дух-хранитель, пока случайно не увидела его младшенькая Софьюшка. С тех пор и пошло – сдружились Филимон и Софья. Она бывало скажет: "Матушка, голубушка, старичок-домовичок кушать хочет", мать и оставит на ночь на столе или каши тарелку, или блин, или пирога кусок. Хоть и верующие люди были, а домового чтили и никогда не обижали. А для Софьюшки Филимон стал словно невидимый дедушка. По вечерам, когда мать засыпала, девочка шептала под печку свои детские тайны, а Филимон в ответ постукивал, будто соглашаясь. Он мастерил для неё из соломы крохотные куколки, которые «случайно» появлялись под подушкой, и Софья хихикала, пряча их от братьев. Однажды, когда она чуть не утонула в колодце, невидимая рука подтолкнула её к краю, и с тех пор девочка твёрдо верила, что «старичок-домовичок» её хранит. Ночью, оставляя для него блин на столе, она тихонько просила: «Филимонушка, береги нас, ладно?» Подружился Филимон и с соседом – домовым Патрикеем. Вместе выпивали вечерами да былые годы припоминали...
Много воды утекло с тех пор, много Козяковых сменилось в старой избе с русской печью и киотом в красном углу, пока последний из Козяковых не закрыл дом на тяжёлый висячий замок и ушёл в дальний таёжный скит. Опустел дом, и только запоздалые прохожие слышали, как в печной трубе что-то воет по ночам...
Но не пришлось Филимону вновь скитаться в поисках лучшей доли и своего угла – приехал новый хозяин, в немецкого покроя сюртучке, в чулках и голландских башмаках, повелел дом снести и на его месте строить каменный, по велению государеву, на европейский манер, с мезонином, палисадником под домом и каменной стеною вокруг дома. Звали нового хозяина Антон Иванович Хряпов, был он владельцем суконной мануфактуры и имел заказы от казны. Большая семья была у Антона Ивановича – жена, Антонина Павловна, урождённая Мещерская, два старших сына – один морской офицер, в Голландии морскому делу обучавшийся, второй – отцу помощник, в конторе да на фабрике. Младшая дочь Машенька, да немка-гувернантка при ней, да прислуги домашней человек десять. Филимон только успевал поворачиваться. Жил он за печной трубой, на чердаке, откуда мог видеть всё, что в доме происходит, да кому помощь нужна. Антонина Павловна роняла иглу в щели половиц, он ловко подкладывал её на стол, избавляя хозяйку от хлопот. Машеньке, расстроенной из-за строгой гувернантки, домовой подбрасывал потерянные ленты или мастерил из соломы крохотные фигурки, которые она находила под подушкой. Тогда Машенька шептала: «Дедушка-домовой, это ты?» Однажды, когда гувернантка заперла её в комнате за разлитое молоко, Филимон тихонько отодвинул засов, и девочка, хихикая, сбежала в сад. С тех пор она всегда оставляла ему на чердаке конфетку, завёрнутую в платок, и, даже повзрослев, не забывала шепнуть перед сном: «Спасибо, дедушка, за всё». Если младший сын, помощник отца, забывал в гостиной важные бумаги, Филимон незаметно перекладывал их на видное место. По ночам, когда сквозняк гасил свечи, он раздувал угли в очаге, сохраняя тепло в комнатах. Прислуге, вечно спотыкавшейся о плохо закреплённый ковёр, он подправлял его края, чтобы никто не упал. А когда Машенька уронила любимую брошь за комод, Филимон подтолкнул её к ножке мебели, чтобы девочка быстро нашла пропажу. Как-то Антон Иванович, сам большой любитель охоты, заказал тульским мастерам ружья для казны, и в доме пахло порохом. По ночам Филимон, ворча, чистил самовар — хоть и тульская вещь, а всё равно капризная...
Так прошло ещё лет двести. Пра-пра-пра-правнуки Антона Ивановича уехали за границу, а в старом особняке сначала разместилась рабочая библиотека, затем – редакция газеты "Вечерняя Тула", и под конец – музей естественной истории. Филимон так бы и остался жить при музее – там пыль с чучела незаметно смахнёшь, тут ковёр поправишь, стул старой смотрительнице пододвинешь. Любил Филимон сидеть у витрины с тульским самоваром, вспоминая, как такие же грели чай у Хряповых... Но бомба с немецкого Хейнкеля не оставила от особняка Хряпова камня на камне. Какое-то время Филимон жил в подвале напротив, а когда вернулась мирная жизнь, на месте дома Хряпова стали строить десятиэтажный жилой дом.
Поселился Филимон на шестом этаже, в квартире отставного лётчика, майора Ивана Степановича Поддубного, за батареей, что гудела, как далёкий лесной ручей. Бетонные стены и гул лифта пугали его, но он ворчал: «Пещера тоже была холодной, и ничего, жил». Из всей родни у Ивана Степановича после войны остался приёмный сын Леонид. Иван Степанович по ночам кашлял, глядя на старую фотографию эскадрильи, и Филимон, жалея старика, подкладывал ему под подушку тёплый платок. Однажды майор, заметив это, пробормотал: «Спасибо, кто бы ты ни был», и домовой впервые за долгие годы улыбнулся. Когда Ивана Степановича не стало, Леонид продал квартиру и уехал в Москву, поступать в лётное училище. Тронулся за ним и Филимон.
С Поддубными Филимон прожил семь поколений – менялись лица, моды, интерьеры, технологии. Теперь у домового особо и работы-то не было – робот-пылесос уберёт, помоет, почистит, даже иголки все подберёт, колонка с Алисой расскажет сказку на ночь или споёт колыбельную, андроид Фёдор приготовит ужин, погуляет с детьми, поможет с уроками, помоет посуду или поиграет с заскучавшим котом... Филимон откровенно скучал, вспоминая Софьюшку, Машеньку с немкой-гувернанткой, старого майора Ивана Степановича, тоскуя, что всех их пережил... Даже Патрикей растворился где-то в жизненной круговерти... Но такова уж судьба домового — хранить тепло дома, даже когда лица сменяются, а время уносит старые стены, уводя его к новым очагам... В конце концов, Филимон махнул рукой и отправился с «Михой» Поддубным, как в старину говорили: на новое место, на иное счастье...
И вот теперь, докурив трубку, старый домовой с любопытством осматривал новое жилище – каюту «Михи», Михаила Филипповича Поддубного, капитана "Кречета", сверхсветового корабля дальней галактической разведки, направление – звёздное скопление в созвездии Рыб. Мигающие панели и гул двигателей пугали, но он уже прикидывал: тут провод подправить, там пыль смахнуть. До старта десять минут, пора готовиться.
Филимон лёг на свою походную кровать, бросив взгляд на сундук, что стоял под кроватью, поблёскивая медными полосами. За девять веков он стал не просто тяжелее — в нём хранились души домов: шёпот пещерного ветра, скрип половиц сруба, отблеск свечей Хряповых, гул батареи майора Поддубного. Каждый дом отдавал ему частичку себя, и Филимон, шепча старые слова, запирал их в сундуке, чтобы ни один не пропал в веках. «Пока вы со мной, я жив», — подумал домовой, закрывая глаза. Ну и что, что корабль? Корабль – тот же дом, живой, как и все прежние, и, как всё живое, ждущий любви и заботы. И пока так будет, он, тульский домовой Филимон, всегда будет при деле – хоть среди сосен, хоть среди звёзд.

Конец.