Толстой и Солженицын

Граф Лев Николаевич Толстой и потомок крестьян Александр Исаевич Солженицын стоят в одном ряду признанных Западом "гигантов мысли" и "отцов русской демократии". Их произведения издаются на многих языках и преподаются в школах разных стран. И это не случайно.

Несмотря на разницу в эпохах (Толстой — XIX;–;начало XX века, Солженицын — XX век), их биографии демонстрируют поразительные параллели, позволяющие не просто говорить о наличии закономерностей, которые привели обоих к такому признанию, но и прийти к важнейшим для дальнейшего существования России выводам.

"Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом..."

Оба писателя прошли через опыт непосредственного участия в боевых действиях:

Лев Толстой в 1851–1855;гг. служил на Кавказе, затем участвовал в Крымской войне, оборонял Севастополь. Его «Севастопольские рассказы» (1855), создаваемые и публикуемые в ходе боевых действий, стали не просто художественным свидетельством ужасов войны и одновременно резкой критикой армейской бюрократии и некомпетентности высшего командования, но и катализатором пораженческих настроений в обществе.
Поручик Толстой также сочинил стилизованное под солдатскую песню скандальное стихотворение "Как четвертого числа нас нелегка несла..." ("Гладко было на бумаге, да забыли про овраги"), в котором обвинял конкретных генералов в причинах поражения при Черной речке. И это уже напоминало современникам декабристов, пытавшихся в свое время вести таким образом антиправительственную пропаганду в войсках. В результате под предлогом спасения жизни талантливого начинающего литератора поручик Толстой был переведен из действующей армии в Петербург, причем в престижную ракетную часть.
Но восходящее светило мировой литературы намека не понял, или не захотел понять, и продолжил, как тогда говорилось, фрондировать. В результате был вынужден уволиться из армии, хотя вполне мог дослужится до генерала.
Это было фиаско, которое не могло не наложить негативный отпечаток на его отношение к существующему порядку вещей, тем более, что по сути он был прав в том, что генералы ошибались. Но и командование было право, потому что не должен поручик публично критиковать генералов, ибо такая критика подрывает субординацию как основу дисциплины, без которой армия превращается в парламент.

Александр Солженицын в годы Великой Отечественной войны (1941–1945) служил командиром батареи звуковой разведки. Его фронтовой опыт позже отразился в прозе, а критические письма к другу о Сталине и армейских порядках стали поводом для ареста в 1945;г. И его критика в значительной мере также была справедлива. Но и арестовавшие его контрразведчики также действовали правильно, потому что распространение подобной критики во время войны играет на руку врагу и однозначно является изменой воинскому долгу и т.д.

Как мы видим, в обоих случаях военный опыт стал инициатором обид и катализатором  гражданского протеста. Не случайно потом из-под пера Толстого вышло одно из самых пронзительных антиармейских произведений мировой литературы, отражающее мировоззрение обоих классиков — "После бала", с главным отрицательным персонажем — "полковником", которого военная служба, по мнению автора, прекращает в палача и зверя.

С таким бэкграундом Толстой с Солженицыным закономерно совершают поворот в сторону Запада. Точнее — Америки. Ибо "где же еще можно искать опору для борьбы с мрачной российской/советской" действительностью?" (Вопрос для дореволюционной и послевоенной интеллигенции риторический).

Толстой в 1860;е;гг. мечтал о переселении в Америку, идеализируя её как пространство «чистой» жизни. Однако его утопические представления игнорировали реальные проблемы американского общества (расизм, социальное неравенство), что говорит о поверхностности взгляда.

Солженицын, выдворенный из СССР "за антисоветскую деятельность", оседает на пмж в Вермонте (1976–1994) где оказывается в изоляции от "истоков", что негативно влияет на достоверность его суждений о процессах в СССР/России.

Оба, и Толстой, и Солженицын, импонируют Западу, в первую очередь, как талантливые критики и интерпретаторы России, будь то Российская Империя или Советский Союз.

Именно в качестве таковых они и получают международное признание в значительной степени в качестве вознаграждения, а также в виде аванса за ковыряние в "социальных язвах" горячо ими любимой матушки-России. Правда, если с Солженицыным награждение прошло более-менее гладко, то с Толстым возникли проблемы, так как даже для Запада он оказался слишком радикален.

Толстой, несмотря на многократные номинации, не получил Нобелевскую премию, вероятно, из-за своей ярко выраженной антицерковной позиции. Возможно, это уберегло его впоследствии от ярлыка «политического лауреата».

Солженицын получил Нобелевскую премию в 1970;г. в условиях острого идеологического противостояния. Это усилило восприятие его творчества как оружия холодной войны, а не как самостоятельной литературной ценности. Его работы («Архипелаг ГУЛАГ») нередко обвиняют в избирательности фактов и гиперболизации отдельных эпизодов.

В обоих случаях общественная роль затмевала художественную, превращая писателей в идеологических лидеров.

Простимулированные западным признанием, Толстой с Солженицыным продолжили свою борьбу с российским государством с возросшим рвением. Это однако вовсе не означало, что они банально "продались Западу". Скорее имел место душевный  подъем, вызванный тем, что они вознеслись на гребень мировой славы.

Конфликт с властью: от критики к конфронтации

Противостояние власти у обоих писателей переросло из конструктивного несогласия в тотальную войну, имевшую неоднозначные последствия:

Толстой в своих трактатах («Не могу молчать», «Одумайтесь!») доводил критику до абсолютного отрицания государства как института. Его призыв к «непротивлению злу насилием» в условиях революционного террора 1900;х;гг. выглядел как уход от ответственности за поиск реальных решений.
Солженицын в «Письме вождям Советского Союза» (1973) предлагал радикальные рецепты переустройства страны, игнорируя сложность переходных процессов. Его требование «жить не по лжи» звучало благородно, но не предлагало практических механизмов изменений, что делало его позицию схожей с утопизмом.
В целом же, их позиция соответствовала строке из коммунистического гимна "Интернационал" "Весь мир насилья мы разрушим До основанья, а затем, мы наш, мы новый мир построим, Кто был ничем, тот станет всем". С той только разницей, что в качестве способа разрушения они предлагали не вооруженное восстание, а "непротивление злу насилием" (конечно же, только со стороны российских властей) и "жизнь не по лжи" (исключительно в России), полностью игнорируя многократно подтвержденное всемирной историей  правило, что в мировом сообществе "с волками жить, по волчьи выть".

Не удивительно, что власти,хоть царские, хоть советские, наблюдая повышенный энтузиазм признанных Западом классиков мировой литературы, отреагировали по принципу "угол падения равен углу отражения".

Толстой после отлучения от церкви (1901) окончательно замкнулся в роли «пророка вне системы», что лишило его возможности влиять на реальные реформы. Его критика стала самодостаточной, утратив связь с потребностями общества.

Солженицын после высылки из СССР (1974) превратился в символ антикоммунизма, а его книги оказались под запретом.

И тут мы с вами, мои дорогие читатели, подошли к главному.

Сакрализация Толстого с Солженицыным как тормоз общественного развития

Одним из наиболее неоднозначных последствий деятельности Толстого и Солженицына стала сакрализация их творческого наследия — процесс, в ходе которого резкая, бескомпромиссная критика существующей действительности превратилась в незыблемый эталон, а сами писатели — в «моральных судей» общества. Этот феномен имел ряд негативных последствий для развития общественной мысли и литературы.

Механизмы сакрализации

В обоих случаях формирование культового статуса происходило по схожим сценариям:

Толстой: после отлучения от церкви и нарастания конфликта с властью его образ трансформировался в сознании части общества в фигуру «пророка;изгнанника». Его идеи о непротивлении злу насилием, отказе от собственности, критике государства и церкви стали восприниматься не как предмет дискуссии, а как абсолютная истина.
Солженицын: после высылки из СССР (1974) и получения Нобелевской премии он превратился в символ антикоммунистического сопротивления. Его тексты («Архипелаг ГУЛАГ», «Жить не по лжи») стали восприниматься как неподлежащие критике свидетельства, а сам автор — как моральный авторитет, чьи суждения не требуют проверки.

Последствия для литературного процесса

Сакрализация наследия обоих писателей привела к ряду деструктивных тенденций:

Подавление альтернативных голосов. В общественном сознании утвердилось представление: если ты не разделяешь радикальную позицию Толстого/Солженицына, ты — «пособник системы». Это затрудняло появление авторов, предлагавших конструктивные пути преобразований, а не только обличение.
Подмена художественной ценности моральным пафосом. Творчество стало оцениваться не по эстетическим критериям, а по степени «бескомпромиссности». В результате:
у Толстого поздние трактаты («В чём моя вера?», «Царство Божие внутри вас») зачастую воспринимались как более значимые, чем его художественные шедевры;
у Солженицына документальные работы («Архипелаг ГУЛАГ») заслонили необходимость художественного осмысления реальности.
Формирование «культа жертвы». Образ писателя;изгнанника стал эталоном: чтобы быть услышанным, нужно быть гонимым. Это стимулировало демонстративную конфронтацию с властью вместо поиска точек соприкосновения.
Игнорирование сложности реальности. Бескомпромиссная риторика Толстого и Солженицына создавала иллюзию, что достаточно «назвать зло злом» — и оно исчезнет. Это обесценивало работу тех, кто предлагал поэтапные реформы, компромиссы, диалог.

Примеры вытеснения конструктивной повестки

В конце XIX;—;начале XX;века писатели, пытавшиеся сочетать критику с поиском позитивных решений (например, В.;Г.;Короленко), оказывались в тени Толстого, чья позиция воспринималась как «более принципиальная».
В 1960–1980;е;годы авторы, стремившиеся показать сложность советской реальности без тотального отрицания (например, Ю.;В.;Трифонов), часто обвинялись в «примиренчестве» на фоне культа Солженицына.
Почему это проблема?

Сакрализация критики как высшей ценности привела к тому, что:

Литература стала трибуной, а не лабораторией. Вместо исследования человеческой природы и социальных процессов писатели зачастую вынуждены были выбирать между «праведным гневом» и молчанием.
Диалог заменила проповедь. Конструктивный спор о путях развития общества подменялся морализаторством, где оппонент автоматически объявлялся «нечистым».
Реальные решения оказались вне поля зрения. Вместо обсуждения, как изменить действительность, доминировал вопрос, кого обвинить в её пороках.

Выводы

Наследие Толстого и Солженицына — безусловно, значимая часть русской культуры, но его сакрализация имела серьёзные издержки:

Она создала ложную дихотомию: либо радикальная критика, либо лояльность системе, исключив пространство для конструктивного анализа.
Она дискредитировала умеренность как позицию, превратив поиск компромиссов в признак слабости.
Она ограничила литературный плюрализм, сделав невозможным появление авторов, сочетающих критику с позитивной программой.
Для здорового развития общества необходимо:

отделять художественную ценность произведений от их идеологической нагрузки;
признавать право на разные формы протеста — не только тотальное отрицание, но и постепенные изменения;
создавать пространство для диалога, где критика будет не финалом, а началом поиска решений.
Только так литература и искусство, в целом, сможет вернуться к своей главной задаче — не просто обличать, но и помогать людям понимать мир и находить пути его улучшения.