Жерар де Нерваль. El Desdichado из цикла Химеры

Сонет Нерваля El Desdichado (1853). Из цикла "Химеры".

Стихотворение "El Desdichado" Жерара де Нерваля, французского романтика младшего поколения, вошедшее в сонетный цикл "Химеры", соткано из интертекстуальных образов Средневековья и античности. Уже его название, "El Desdichado", является аллюзией на вальтерскоттовский образ рыцаря Айвенго. По роману этот геральдицеский девиз, означающий в переводе с испанского языка "Несчастный", "Обездоленный", Лишенный наследства", был  выгравирован на щите Айвенго под изображением вырванного с корнем дуба.

В сонете "El Desdichado" от имени Аквитанского Принца, несправедливо изгнанного, безутешного рыцаря, поэт передает собственную символическую историю так, как видел ее в своем воображении.

Нерваль рассказывает историю рыцаря от первого лица:

Je suis le Tеnеbreux – le Veuf – l'Inconsolе,
Le Prince d'Aquitaine а la Tour abolie:
Ma seule Еtoile est morte, – et mon luth constellе
Porte le Soleil noir de la Mеlancolie.

Dans la nuit du Tombeau, Toi qui m'as consolе,
Rends-moi le Pausilippe et la mer d'Italie,
La fleur qui plaisait tant а mon coeur dеsolе,
Et la treille ou le Pampre а la Rose s'allie.

Suis-je Amour ou Phеbus? ... Lusignan ou Biron ?
Mon front est rouge encor du baiser de la Reine;
J'ai rеvе dans la Grotte ou nage la sirene...

Et j'ai deux fois vainqueur traverse l'Acheron:
Modulant tour a tour sur la lyre d'Orphee
Les soupirs de la Sainte et les cris de la Fee.

За аллюзией на образ неизвестного рыцаря и геральдицескую надпись на его щите скрывается другой или другие персонажи с подобной судьбой, спрятанные за таинственными именами le Tеnеbreux – le Veuf – l'Inconsolе / Сумрачный – Вдовец – Безутешный. "Я" в образе le Tеnеbreux / Сумрачного, возможно, мужской ипостаси Сумрачной феи из сказки Вуазенона, перекликается с мотивом феи Мелузины, возникающим в конце сонета. По версии Нерваля, за перчисленными сумеречными именами стоит Аквитанский Принц с разрушенной башней. Обычно в геральдике башня изображала средневековую вотчину и рыцарский замок, переданные по наследству. Потому Le Prince d'Aquitaine а la Tour abolie следовало бы перевести как Принц Аквитанский с разрушенной Башней, имея в виду этот символ. Поэт причислял к обездоленным рыцарям и себя, о чем свидетельствует его мифопоэтическая биография и восстановленная родословная предков, подтверждения которой исследователями не найдены.

Это стихотворение Нерваля, вошедшее в поэтический цикл "Химеры", есть в переводах М. Кудинова (1984 г.–1 изд.), Н. Я. Рыковой (1985 г. – 1 изд.), Г. Шмакова (1982 г.), В. Парнаха, Ю. Иваска (1970), Н. Стрижевской (1977 г.),  Ю. Денисова (2001 г.) и др.

Перевод М. А. Кудинова – очень красивый, но не лишен, как всякий красивый художественный перевод, вольности и русификаций:

Я – Сумрачный, я – Безутешный, я – Вдовец,
Я – Аквитанский Князь на башне разоренной,
Мертва моя Звезда, и меркнет мой венец,
Лучами черными Печали озаренный.

Развей могильный мрак, верни мне, наконец,
Плеск италийских волн и Позилиппо склоны,
Цветы верни, расплавь тоски моей свинец,
Из виноградных лоз даруй мне кров зеленый.

Я Феб или Амур? Я Лузиньян? Бирон?
На лбу моем горит лобзанье Королевы,
Я видел грот Сирен, и слышал их напевы,

И дважды пересек победно Ахерон,
Когда, исторгнутые мной из струй Орфея,
Лились то вздохи Дев, то стоны скорбной Феи.
 
Вторая строка начального катрена "Le prince d’Aquitaine а la Tour abolie" (в переводе Кудинова "Аквитанский Князь на башне разоренной") переводится по-разному. Большинство переводчиков избегают переводить Le Prince d'Aquitaine в прямом соответствии с западным вокабуляром как "аквитанский принц", "принц Аквитании", заменяя слово "принц" русским титулом "князь".

Ю. Иваск дает такой перевод первых строк нервалевского стихотворения:
 
Я сумрачен – я вдов – я неутешен —
У бывшей башни аквитанский князь.

Валентин Парнах в своем вольном переводе, с существенными стилистическими и семантическими шероховатостями, переводит первые строки нервалевского сонета так:

Я – только гробовой, я скорбный, я вдовец,
Князь Аквитании, чью башню свергло горе.

Выражение "башню свергло горе" в современном когнитивном плане звучит странно, а в нервалевском контексте попросту нечитабельно.

Заметим, что сочетанию "на башне", как и "у башни", с точки зрения французской аналитико-синтаксической грамматики соответствуют другие конструкции. Если быть точнее, оригинальную конструкцию а la Tour abolie следовало бы перевести "с башней (разоренной, уничтоженной)", что дает другой смысловой контекст, отличный от всех известных переводов. Если бы Нерваль хотел сказать "на башне", он бы использовал грамматическую конструкцию "sur la tour" (в значении: sur le haut de la Tour) без ущерба для рифмы. В пользу моего возражения говорит и то, что в оригинале la Tour (Башня) пишется с большой буквы и передает символический смысл, вероятно связанный с легендой о принце Аквитании и его разрушенном замке. Обычно символы, связанные с историей рода, изображались на гербах, которые рыцари наносили на свой щит или плащ (См. о влиянии средневековой символики на поэзию Нерваля у М. Пастуро).
 
В оригинальном сонете возникает образ Черного солнца Меланхолии / le Soleil noir de la Mеlancolie, венчающего звездную лютню поэта. Черное солнце – средневековый алхимический символ первоматерии, которая изображалась либо в виде диска, окруженного языками черного пламени, либо в виде языков черного пламени без диска. Этот образ сохранен в точности у Иваска.

В переводе Н. Я. Рыковой (1985), где астрологический образ Черного солнца заменен его гравюрным изображением, утрачены мотивы геральдической башни, звездной лютни-поэзии и образ Меланхолии, но развиты мотивы и метафоры разрушения и гибели родного дома. Рассмотрим их как вольности, обусловленные, субъективным фактором: личным восприятием истории и собственными переживаниями, связанными с семейными утратами и фактами биографии переводчицы родом из "дворянского гнезда", перекликающейся с судьбой нервалевского обездоленного принца.   

Я – мрачный, я – вдовец, я сын того гнезда,
Тех башен княжеских, чьи древле пали стены.
Явилась мне моя померкшая звезда,
Как солнце черное с гравюры незабвенной.

У Кудинова алхимический образ Черного солнца, опоясывающего лютню, подменен Лучами черными Печали, украшающими венец, по логике перевода – корону (венец) аквитанского принца, хотя у Нерваля здесь речь идет о поэте и его звездной лютне, которая в лирической традиции с давних времен тождественна поэзии. С позиции когнитивистики (науки о значениях), однако, образ и слово "венец" можно представить не в парадигме разрушенного рыцарского домена, а в семантическом ряду "лавровый венок – лавровый венец – знак (или аллегория) поэтической славы", как  во времена античности. Но когнитивистике можно возразить, поскольку Нерваль в этих четверостишиях воссоздает не античный интертекст, а средневековый:  акцентирует алхимический контекст, вводит образ лютни вместо античной лиры, мотив меланхолии в традиции Бертона, в терцетах – мотив поцелуя королевы, дарованный рыцарю-победителю турнира, и образ Феи – параллельно образу сирены. 

Первая строка второго катрена Dans la nuit du Tombeau, Toi qui m'as consolе – это спорное место и его переводят по-разному, часто вольно, значительно отходя от подлинного текста. Во-первых, у Нерваля обыгрывается мотив спуска в подземный мир, "в ночь Могилы": Dans la nuit du Tombeau, смысл которого проясняется в последнем терцете: j'ai deux fois vainqueur traverse l'Acheron: Modulant tour a tour sur la lyre d'Orphee. Мотив спуска в подземье восходит к древнейшему мифу об Орфее, спустившемся в Аид за Эвридикой и окончательно ее утратившем. Гомер и Вергилий, затем Данте дали мифу о спуске в преисподнюю новую жизнь, представляя это действо как инициацию. Отношения Нерваль и Женни Колонн таким образом вписаны в мистическую парадигму Орфей и Эвридика - Данте и Беатриче. У Нерваля, как и у Данте, возникает связка мифа с реальным событием, реальной утратой Женни Колонн, которую он мифологизирует. Параллель с мифом - это намек на смерть актрисы, после которого, это во-вторых, следует обращение к тому единственному, который способен утешить поэта в его горе: Toi qui m'as consolе.
 
Кудинов обходит сложное место, теряя образ Утешителя. Думаю, здесь Нерваль, возможно, обращается к Верховному Божеству, к Высшей Силе, способной утешить израненное сердце, или - к Вергилию, Учителю, Проводнику в загробный мир, утешившему некогда Данте в его воображаемом путешествии по просьбе Беатриче. Этот подтекст вполне вероятен у Нерваля в топонимическом контексте - Италии и Позилиппо, где по преданию находится захоронение латинского поэта. Наши допущения подтверждает оригинальное правописание: в подлиннике Тoi (Ты) пишется с большой буквы: Toi qui m'as consolе. Здесь французский глагол стоит в мужском роде (на последнем слоге в строке должен стоять accent, но данная система не поддерживает французское правописание и диакритические знаки).

В некоторых переводах Утешитель заменяется утешительницей (например: В ночи могилы утешила меня ты...), что явно упрощает философско-мистический смысл оригинального текста, переводит его в плоскость реального интимно-лирического события, перечеркивая весь эмотивный подтекст и сложное плетение аллюзий и отсылок. Ту же замену видим у Рыковой:
 
Но ты дала мне свет, и отошла беда.
Верни мне берега Италии блаженной,
Цветок, что скорбный дух мне освежил тогда,
И розы с лозами в садах над влагой пенной.

Женский образ в этом катрене появляется и у Г. Шмакова:

Ты, утешавшая меня в гробнице мира,
верни мне холм, где прах Вергилия лежит,
синь италийскую, и горьковатость мирра,
и куст анжуйских роз, что лозами повит.

Возможно, такой перевод не так суров, лиричнее и краше. Возможно, тенденция переводить Toi в женском роде восходит к другой, малоизвестной, версии сонета или к редакции Анны Ахматовой: Toi qui m'as consolее. Первый вариант сонета был опубликован Нервалем в «Le Mousquetaire» от 10 декабря 1853, второй, c предисловием А. Дюма, появился в 1854 г. в издании «Дочери огня» («Les Filles du Feu»). См. об этом ниже в комментариях к переводу П. Стрижевской.

Ю. Иваск берет здесь нейтральную сторону, вводя риторический вопрос:

Гробница – ночь, и кто мне в утешенье,
Кто море итальянское вернет?

Неопределенность образа читаем в переводе Парнаха, особенно усиленную в последней сткоке и касаемо "потаенного затвора":

В ночи могил, о ты, награда для сердец,
Верни Неаполь мне и пламенное море,
Цветок, что так пленял мой медленный конец,
И дыхание роз в потаенном затворе!

Появление утешительницы (кто она - цесаревна, сирена, Святая, Фея, Мелузина?), которая способна вернуть счастье итальянских встреч, на наш взгляд, переворачивает мистический смысл стихотворения. 

Еще одно место в стихотворении Нерваля заслуживает внимания с точки зрения ошибки перевода. Это первая строка первого терцета: Suis-je Amour ou Phеbus? ... Lusignan ou Biron ?

В. Парнах и Ю. Иваск перевели имя собственное «Biron» как «Байрон», что неверно. Хотя фактические ошибки - не редкость в переводах и иногда допускаются осмыслено,  здесь ошибка недопустима, посколько речь идет о Шарле де Гонто Бироне (1562–1602) – вельможе из Перигора, сподвижнике Генриха IV, вступившего под влиянием астрологов в заговор против короля и казненного им (см. ниже комментарий к переводу Стрижевской). Имя английского поэта Байрона по-французски пишется так же, как в английском языке, с буквой "y" : Byron. Может ли это быть ошибкой многочисленных перепечаток? Может. Нужно проверять. Но пока объяснений у меня нет и факт неточности перевода налицо. Эту ошибку перевода я обнаружила в анонимном английском переводе (Am I Love, or Phoebus? Lusignan, or Biron?), что говорит о том, что этот английский перевод сделан не с французского оригинала, а с русского перевода, несущего в себе уже допущенную русским переводчиком фактическую ошибку. Кроме того, обратим внимание еще на одну фактическую ошибку переводчика: имя божества Аmour здесь переведено с французского на английский буквально: Love. Ошибка машинного перевода?

Приложения

2. El Desdichado. Перевод Н.Я. Рыковой (1985).

Я – мрачный, я – вдовец, я сын того гнезда,
Тех башен княжеских, чьи древле пали стены.
Явилась мне моя померкшая звезда,
Как солнце черное с гравюры незабвенной.
 
Но ты дала мне свет, и отошла беда.
Верни мне берега Италии блаженной,
Цветок, что скорбный дух мне освежил тогда,
И розы с лозами в садах над влагой пенной.

Амур я или Феб? Я Лузиньян? Бирон?
На лбу моем ожог от уст моей царицы,
В пещере грезил я у вещей Водяницы,

Я дважды перешел безмолвный Ахерон,
И в пенье лирных струн воскресшего Орфея
Святая молится и восклицает Фея.

3. El Desdichado. Перевод поэта Валентина Парнаха; не опубликован, но есть в свободном доступе в сети.

Я – только гробовой, я скорбный, я вдовец,
Князь Аквитании, чью башню свергло горе.
Последний свет погиб, и над лютней венец —
Лишь меланхолии обугленные зори.

В ночи могил, о ты, награда для сердец,
Верни Неаполь мне и пламенное море,
Цветок, что так пленял мой медленный конец,
И дыхание роз в потаенном затворе!

Я Амур или Феб? Лузиньян иль Байрон?
Мой лоб еще горит лобзанием Елены,
Я грезил среди скал, где плавают сирены,

И дважды переплыл я грозный Ахерон,
Повторяя во сне, в заклинанье Орфея,
Как святая поет и вскрикивает фея.

4. El Desdichado. Перевод Ю. Иваска. Издан в ж. "Современник", № 20—21,Торонто, 1970.

Я сумрачен – я вдов – я неутешен —
У бывшей башни аквитанский князь.
Звезда погибла и безумный взбешен.
Всходило солнце черное, клубясь.
 
Гробница – ночь, и кто мне в утешенье,
Кто море итальянское вернет?
Возлюбленный цветок уединенья:
И кто лозою розу обовьет?
 
Я Феб? Амур? Луизиньян? Байрон?
Меня поцеловала королева.
В пещере плещется морская дева.
 
Переплывал я дважды Ахерон,
И потрясая лирою Орфея –
Кого зову – святую или фею?

5. Вольный перевод Геннадия Шмакова был напечатан в кн.: Мастера поэтического перевода. XX век. 1997 (Жерар де Нерваль. Е1 Desdichado, с. 748).

EL DESDICHADO

Я сумрачный вдовец, безрадостный и сирый,
принц Аквитании, чей замок ныне срыт.
Звезда моя мертва, на струнах звездной лиры,
как солнце черное, тоска моя горит.

Ты, утешавшая меня в гробнице мира,
верни мне холм, где прах Вергилия лежит,
синь италийскую, и горьковатость мирра,
и куст анжуйских роз, что лозами повит.

Я – Феб иль Лузиньян? Амур или Бирон?
Еще алеет лоб кармином королевы,
и оглашает грот плесканье рыбы-девы,

и дважды я рассек победно Ахерон;
и лирным голосом я обнимал низины,
Гудуле вторя в лад и стонам Мелузины.

Примечания автора перевода:

EI desdichado – Это испанское слово, означающее «лишенный на­следства», заимствовано Нервалем у В. Скотта («Айвенго», гл. 8): под таким девизом выходит на бой неизвестный рыцарь.
Аквитания – область древней Галлии, занимавшая юго-запад террито­рии современной Франции.
Верни мне холм, где прах Вергилия лежит... – Имеется в виду грот на горе Посилипп, где находится гробница Вергилия.
Лузиньян – древний род на юге Франции, к которому Нерваль возводил свою генеалогию. По легенде, покровительницей рода была фея Мелузина.
Бирон, Шарль Луи де Гонто (1562–1602) – герцог, приближенный Генриха IV, из-за любви к пьемонтской принцессе вовлекшийся в заговор против короля и поплатившийся за свою любовь жизнью.
 
6. EL DESDICHADO. Перевод Ю. Денисова (2001). Источник: Нерваль Ж. де. Мистические фрагменты. СПб., 2001. С.470.

Принцип Аквитании, вдовец звезды моей,
У башни рухнувшей скорблю я бессловесно,
И солнце черное восходит в апогей,
Свет меланхолии струя из лютни звездной.
Отрада дней былых, могильный мрак развей,
Чтоб я увидел вновь и мой цветок небесный,
И холм Вергилия, и синеву морей,
И розы, что с плющом сплелись в беседке тесной!
Амур я или Феб? Ваифр или Бирон?
Царицы поцелуй храню, как дар бесценный;
Мечтал в том гроте я, где плавают сирены,
И, дважды переплыв с победой Ахерон,
Я долго извлекал из лирных струн Орфея
И жалобы святой, и крики вещей феи.


7. EL DESDICHADO [283]. Перевод П. Стрижевской (1977) // Европейская поэзия XIX века: антология. Этот вольный перевод привожу с имеющимися в издании примечаниями.

Я в горе, я вдовец, темно в душе моей,
Я Аквитанский принц [284], и стены башни пали:
Моя звезда мертва[285],– свет солнечных лучей
Над лютней звонкою скрыт черной мглой Печали.

Как встарь, утешь меня, могильный мрак развей,
Дай Позиллипо[286] мне узреть в лазурной дали,
Волн италийских бег, цветок горчайших дней,
Беседку, где лозу мы с розой повенчали.

Амур я или Феб? Я Лузиньян[287], Бирон[288]?
Царицы поцелуй[289] мне жжет чело доныне;
Я грезил в гроте, где сирена спит в пучине…

Два раза пересечь сумел я Ахерон[290],
Мелодию из струн Орфея извлекая,–
В ней феи вздох звучал, в ней плакала святая.

Примечания:

283
Обездоленный (исп.).

284
Аквитанский принц. – Нерваль возводил свое происхождение к знатному роду из Перигора, области на юге Франции; возможна здесь и ассоциация с конкретным историческим лицом – герцогом Аквитанским Ваифром, скрывшимся от преследований в лесах Перигора и убитым там (VIII в.).

285
…моя звезда мертва… – Комментаторы «Химер» связывают этот образ, в частности, со смертью (в 1842 г.) актрисы Женни Колон, неверной возлюбленной Нерваля.

286
Позилиппо – грот на холме близ Неаполя, в котором, по преданию, погребен Вергилий.

287
Лузиньян – Родоначальницей феодальной фамилии Лузиньянов была, по средневековой легенде, фея Мелюзина («фея» последней строки сонета); она появлялась на башне замка Лузиньянов и издавала тревожные крики всякий раз, когда этому роду грозило несчастье.

288
Бирон (Шарль де Гонто Бирон, 1562–1602) – вельможа из Перигора, сподвижник Генриха IV, вступивший под влиянием астрологов в заговор против короля и казненный.

289
Царицы поцелуй.– Из примечания самого Нерваля, сохранявшегося в одной из рукописей сонета, следует, что под «царицей» он подразумевал царицу Савскую, библейскую подругу царя Соломона. Здесь уместно вспомнить и о том, что Нерваль собирался написать оперу «Царица Савская», заглавную роль в которой должна была исполнять Женни Колон.

8. EL DESDICHADO. Перевод Рене Римских. Источник: ж. "Самиздат". Перевод - вольный, со стилистическими ошибками.

Я помрачен – я вдов – я выгоревший куст,
Я на щите несу Пятно руин постылых.
Моя Звезда мертва, и стела моих чувств
Очернена Лучом кромешного Светила.
 
Туда, где боли – нет, о Утешитель, пусть
Вернут меня мечты в бессолнечной Могиле:
Там расцветал бутон на мой угрюмый вкус,
А Роза и Лоза чертог влюбленным вили.
 
Я Аполлон, Эрот?.. Я Лузиньян, Бирон?
Мой лоб окровавлён устами Королевы;
С Лигейей довелось мне грезить возле Древа...
 
Я дважды пересек с триумфом Ахерон,
В лирический аккорд вплетая по [М]орфее
То Мученицы вздох, то задыханья Феи.

< Вольный перевод Рене Римских размещен в открытом доступе в сети (Размещен: 04/08/2018, изменен: 04/08/2018. 2k. См.: http://samlib.ru/r/rimskij_r/des.shtml) Не исключаю, что автор читал мой перевод, о чем говорят первые три строки и пятая, где появляется «Утешитель». Ни в одной из более ранних переводческих версий нет мотива «щита» и в оригинале открыто «щит» не упоминается. Это была моя догадка, возможно, ошибочная. Перевод Р. Римских мне нравится, есть метафорические находки, кроме последних двух строк с затемненным смыслом (опечатки? игры с рифмой? - вплетая по [М]орфее, задыханья Феи). Также возникает вопрос: Зачем введен мотив Лигейи - из Э. По («Лигейя»)? Ради рифмы? Почему автор  решил вставить в перевод нервалевского сонета мотив, в нем отсутствующий? Отчего переплетаются в этом переводе столь разные образы столь разных поэтов - Нерваля, поэта орфического склада и орфической судьбы, и Э. По, написавшего интригующий, таинственный, но болезненно-мрачный готический образ? На эти вопросы может ответить только автор перевода.

Я предлагаю свою версию перевода, учитывая информацию о познаниях Ж. де Нерваля в средневековой иконографии и геральдике.

Я – омрачен и вдов, не знаю утешенья,
Принц Аквитанский я, что с Башней на щите:
Мертва моя Звезда, и лютню просветленья
Венчает черный луч*** в печальной пустоте.

В ночи Могилы Ты дарил мне утешенье,
Верни Италию, верни мне Позилипп,
Верни цветок и с ним – сердечное томленье,
Рожденное среди сплетенных роз и лип.

Кто я – Амур иль Феб? Иль Лузиньян? Бирон?
На лбу моем печать губ алых цесаревны:
Во сне я видел Грот – пристанище сирены…

И, дважды переплыв холодный Ахерон,
Я извлекал напев, касаясь струн Орфея,
То как Святой вздыхал, то вскрикивал, как Фея.

В своем переводе я ввожу пояснение "на щите", но на этом добавлении (допущении) не настаиваю, хотя вполне вероятно, что речь идет о геральдическом знаке. К сожалению, мне не удалось сохранить в моем переводе очень важный для Нерваля и всего его творчества аллегорический образ Меланхолии. Сохранена французская транскрипция итальянского топонима - Позилип. Потакая рифме, я заменяю «лозу» (как в подлиннике) на «липу».

Источники и литература

Нерваль Ж. де. Дочери Огня. Новеллы. Стихотворения; сост. и вступит. ст. Н. Жирмунской; примеч. Н. Жирмунской и Ю. Голубца. Ленинград: Худож. литература.
Ленингр. отделение, 1985.
Европейская поэзия XIX века: антология; составители: И. Бочкарева, С. Великовский, Е. Витковский, А. Дмитриев, С. Ильинская. М.: Худож. литература, 1977 (Б-ка всемирной литературы. Сер. вторая: Литература XIX века).
Мастера поэтического перевода. XX век; вступ. ст., сост. Е. Г. Эткинда, подг. текста и примеч. Е. Г. Эткинда, М. Д. Яснова. СПб.: Акаде­мический проект, 1997.
Нерваль Жерар де. Мистические фрагменты: пер. с фр.; сост. Ю. Н. Стефанов. Вступит, статья и коммент. С. Н. Зенкина. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2001.
Нерваль Ж. де. El Desdichado; перевод Ю. Иваска // Современник. № 20—21,Торонто, 1970.
Нерваль Ж. де. El Desdichado; перевод М. Кудинова // Нерваль Жерар де. Избранное.  М.: Искусство, 1984. С. 37.
Нерваль Ж. де. El Desdichado; перевод Н. Стрижевской // Европейская поэзия XIX века: антология;  М.: Худож. литература, 1977. С. 660.
Нерваль Ж. де. Е1 Desdichado; перевод Г. Шмакова // Мастера поэтического перевода. XX век. СПб.: Акаде­мический проект, 1997. С. 748.
Нерваль Ж. де. Е1 Desdichado; перевод Н. Рыковой // Нерваль Ж. де. Дочери Огня. Новеллы. Стихотворения. Ленинград: Худож. литература. Ленингр. отделение, 1985. С.400.
Нерваль Ж. де. El Desdichado; перевод Ю. Денисова // Нерваль Жерар де. Мистические фрагменты. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2001. С. 470.