9. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 9

 Едва переступив порог квартиры, Антон понял, что ни сам Женя, ни все его дела на свете не стоили того, чтобы менять решение и снова сюда возвращаться. Десять дней назад, когда он уезжал отсюда, обстановка уже была тяжёлой — тревожной, надломленной, как весь город. Но по сравнению с тем, что он увидел теперь, тогдашнее состояние можно было бы назвать почти идиллией.

 Алла его по-настоящему ужаснула. Она двигалась по квартире, словно человек, живущий на автопилоте, — медленно, осторожно, будто боясь разбудить собственную боль. В её походке было что-то сомнамбулическое, как у людей, переживших сильный удар и так и не пришедших в себя. Антону вспомнилась картина, увиденная им когда-то в музее ещё до войны: молодая женщина, приговорённая к расстрелу за шпионаж. Художник сумел изобразить момент, когда жизнь уже ушла, а тело ещё стоит. Глаза на портрете были пустыми, остановившимися, неживыми. Теперь, глядя на Аллу, Антон всякий раз вспоминал именно этот взгляд. И не удивительно, что Женя за неё боялся.

 К середине разговора с Женей в его рабочем кабинете — бывшей мастерской с большими окнами и заклеенными крест-накрест стёклами — Антон уже начал тревожиться и за самого Женю. Было очевидно: произошло нечто серьёзное. И стоило Антону увидеть его и Анну Павловну вместе за обедом, как сомнений не осталось — супруги поссорились.

 Анна Павловна, как ни странно, выглядела особенно эффектно. Она явно знала об этом и всячески подчёркивала своё превосходство. Время от времени она бросала на Женю быстрые, холодные взгляды, а обращаясь к нему, называла «дорогой», вкладывая в это слово ледяную насмешку. Зато стоило ей заговорить с Антоном, как голос тут же становился мягким, почти интимным, переходил в доверительный полушёпот — так, чтобы Женя, сидевший напротив, при всём желании не мог разобрать ни слова.

 Антон сидел рядом с ней. От хозяйки неудобно отворачиваться, невозможно демонстративно пересесть — да и места в небольшой киевской квартире было не так уж много. Он старался отвечать достаточно громко, постепенно сводя разговор к общему. Впрочем, участвовала в нём по-настоящему только Юлия.

 Юлия держалась. Алла выглядела смертельно уставшей, Рома после госпиталя так и не смог прийти — у него снова поднялась температура, а Анна Павловна настояла, чтобы он остался под наблюдением врачей. Женя же пребывал в странном, непривычном для себя состоянии. Обычно почти не пьющий, он за обедом наливал себе коньяк — не из модных бутылок, а из старой, ещё довоенной, — и делал это с каким-то вызывающим упрямством. Анна Павловна при этом каждый раз театрально приподнимала брови, после чего Женя выпивал бокал почти не разбавляя и тут же наливал следующий.

 Позже Антон не раз спрашивал себя, мог ли тогда какой-нибудь его конкретный поступок изменить ход событий. И пришёл к тяжёлому выводу: не мог. Слишком много людей было втянуто, слишком мощными оказались подводные течения. Чтобы остановить этот поток, одного человека было явно недостаточно.

 Если бы Женя не стал уговаривать Юлию спеть — так настойчиво, что отказ выглядел бы нелепым…
Если бы Антон не вышел с Анной Павловной на балкон, превращённый после начала войны в подобие сада…

 Если бы Женя не подогрел своё упрямство, обиду и смутные подозрения алкоголем…
Если бы домработница Ксения не решила именно в этот момент принять ванну, заняв единственную свободную ванную комнату…
Но что толку в этих «если бы»? Бывают состояния, когда раздражение выходит из-под контроля. Тогда оно крушит всё на своём пути, как огонь, который пожирает даже то, чем его пытаются потушить.

 Одной из перестановок, устроенных Анной Павловной в гостиной, стало исчезновение пианино. Формально его «убрали», но Юлия недвусмысленно намекала, что инструмент был продан — возможно, чтобы закрыть очередные расходы. Впрочем, в маленькой комнате, где когда-то занимались дети, старое пианино всё ещё стояло. Туда и переместились все, когда Женя настойчиво потребовал песен.
— Боже мой, до чего это всё допотопно, Женя, — протянула Анна Павловна с неприятным смешком. — Я-то думала, что с этими «вечерними музицированиями» мы распрощались ещё до пандемии.

 Женя глянул на неё исподлобья.
— А я люблю, — сказал он глухо. — И хочу послушать, как поёт Юлия. Давно не слышал. Садитесь. Может, песня сделает этот кофе хоть сколько-нибудь съедобным.
— Тебе вовсе не обязательно его пить.— Ты прекрасно знаешь, почему я его пью.
— Видишь, каким он стал в последнее время? — со смехом обратилась Анна Павловна к Антону. — Если мне суждено умереть от этого кофе, он, видимо, решил уйти вместе со мной. Трогательно, правда?
 
 Она взяла чашку и подошла к Антону.
— Мы поссорились из-за квартиры, — добавила она уже без всякого шёпота. — Мне нужно пространство. Я хотела отдать одну комнату под мастерскую, а другую — под приёмную. Всё было решено. А Женя вдруг заявил, что ничего менять не будет. Представляешь?
— Может, пока не стоит трогать квартиру, — ответил Антон сдержанно.
— Выйдем на балкон, — тихо сказала она, наклоняясь к нему. — Развлеки меня.
— Я хочу послушать Юлию.

 Анна Павловна бросила на него острый взгляд, закурила и уселась у окна.
Антон сел рядом. Он уже допил свой кофе. Женя, морщась, допивал свой. Пустая чашка Анны Павловны стояла между ними.

 Антон случайно взглянул на Аллу. Ему стало интересно, о чём она так напряжённо думает. Прочти он тогда её мысли, это вряд ли его утешило бы.
 Алла снова и снова возвращалась мыслями в утро — в госпиталь, в запах антисептика, в белый свет ламп. Формально ничего не произошло. «Ничего не случилось», — повторяла она про себя. Но сердце всё равно сжималось. Это было похоже на лодку с пробоиной: ты вычерпываешь воду, делаешь всё правильно, но знаешь — рано или поздно утонешь.

 Перед глазами всплыло лицо Ромы — оживлённое, почти счастливое, когда она вошла. На несколько секунд ей показалось, что причина этой радости — она. А потом он сообщил, что медсестру переводят в другой госпиталь, поближе к нему. Молодая, жизнерадостная, всегда свежая, будто война не касалась её вовсе.
— Правда, это здорово? — сказал Рома.
— Здорово, — эхом ответила Алла.

 И почувствовала, как внутри всё холодеет.
Юлия взяла аккорды и запела. Голос у неё был тёплый, мягкий — мёд со сливками. Она пела старую песню, простую, почти народную. В комнате стало тихо.

 Когда последняя нота стихла, Анна Павловна резко поднялась.
— Оставляю вас наслаждаться этой… простотой. У меня от неё зубы сводит. Мы с Антоном выйдем.

 Антон подал ей руку. Чашка качнулась, но Алла успела её подхватить.
— Не разбилась, — медленно сказала она. — Только ручка чуть-чуть треснула. Мама очень любила эти чашки.

 А на балконе Антон понял, что сценарий у Анны Павловны совсем иной. Киевский вечер был тих, где-то далеко гудела сирена, в воздухе пахло осенью и гарью. И Анна Павловна смотрела на него так, будто всё происходящее — лишь пролог.
— Мне невыносимо скучно, Антон, — сказала она.
 И он впервые по-настоящему испугался.