Однажды я заблудился в новогодней ёлке

Однажды я заблудился в новогодней ёлке. Обычно для этого нужно хотя бы три сосны, но я талантлив с рождения.

Шли последние выходные перед Новым годом, и я, тоскливо напевая «Джингл беллс», закопался в коробках с ёлочными украшениями. Как я любил всю эту суету в детстве! Пробежать под ёлкой, чтобы на тебя посыпались иголки (и упрёки родителей). Обмотаться лампочками и пугать кота. Связать всю мишуру в длинную змею и обмотать ею ножки стола и стульев. Воровать тесто из кастрюльки, а потом пирожки с противня. Лучшие дни в году!

А сейчас что? Достал коробки с антресоли и устал, — лёг отдохнуть. Собрал искусственную ёлку и устал, — пошёл заваривать чай. Намотал на ветки лампочки и устал, — сел смотреть серию Доктора Хауса.

Вот бы у нас на работе было так же весело, как в сериале. Кстати, я Никита, работаю УЗИ-диагностом в частной клинике и безмерно скучаю. Каждый день похож на предыдущий. Проходите, раздевайтесь, одевайтесь; не входите, не видите, что ли, пациент лежит; да отдам я через пять минут ваши результаты, не надо истерику закатывать.

В 34 года ты уже устроился, не боишься за будущее, ещё не старый, но что-то важное давно потерял. Учёба в институте — сплошной дедлайн, зубрёжка и ночные вписки с друзьями, когда сон становится выдуманным животным из сказок. Тяжело! Зато мы никогда не скучали. Вот, например, забава: один в компании симулировал болезнь, а остальные должны были поставить диагноз и понять, чего он там симулирует. Или играли в «есть контакт» с медицинскими терминами. А Ванька — он у нас художник — как-то нарисовал ручкой на груди Федьки рентген-снимок: все рёбра пересчитал и детально отобразил. Неделю не смывалось.

Где сейчас тот Ванька? Важный дядька в кресле. Все заняты, у всех работа, семья или депрессия. Встречаемся раз в столетие и обсуждаем, у кого что болит — уже не для тренировки в диагностике, а для светской беседы. Скучнейший скучняк в скучной глазури!

Вот и ёлка из азартной игры и волшебного ожидания превратилась в лишний пунктик в списке дел. Я заткнул Хауса посередине пылкой тирады о глупости окружающих и уставился на мигавшую разноцветными огоньками ёлку.

— Ну что, зеленолапый друже, наряжаться будем?

Она не ответила.

Я повесил несколько больших стеклянных шаров, к которым мне в детстве строжайше запрещали прикасаться. У меня даже кота нет, чтобы бояться за их сохранность. Может быть, животных заводят для создания непредсказуемости в рутине? Дальше по списку идут стеклянные шишки.

— Вам какой наряд в этом году, моя госпожа: ар-деко, модерн или авангард, быть может? К сожалению, не слышу ваших пожеланий. Боюсь, вам придётся довольствоваться эклектическим стилем принципиального лентяя.

После шишек я обычно вешаю необычные разнокалиберные игрушки из специальной коробки. Наверху гордо лежит он — Винни-Пух! Любимая игрушка с шести лет. До сих пор смотрю на неё с восторгом. Возможно, только благодаря этому коричневому медвежонку я, несмотря на лень и усталость, из года в год ставлю ёлку. Каждый раз беру в руки и переживаю отголоски того первого восторга.

Я давно не покупаю настоящую ёлку — ставлю большую пушистую искусственную. Есть в этом свой символизм, если вдуматься: сижу тут, страдаю от того, что нечто важное исчезло, и я будто бы проживаю ненастоящую жизнь. Ненастоящую жизнь с искусственной ёлкой. Но если с новогодним древом всё легко — в конце концов, живые всё ещё продают, можно купить, — то с жизнью так не выйдет. Иногда кажется, что я заблудился в смыслах и даже не знаю, зачем блуждаю в этом лабиринте. Хотел бы я найти выход.

— Та-а-ак, теперь надо повесить самые скучные игрушки поглубже, чтобы их было не видно, но чтобы добавить объёма и таинственности. Ах ты, чёрт!

Я склонился в невозможной позе к дальней ветке, уже повесил игрушку, но поскользнулся на валяющейся мишуре и, отчаянно пытаясь не повалить ёлку, схватился за её ствол. В глазах потемнело, голова закружилась, а дыхание на мгновение перехватило, словно меня выбросили из тела, встряхнули как выстиранное бельё и засунули в мясной мешок назад.


Я не упал. Это хорошо. Зрение вернулось. Ещё лучше. Я даже коробку не уронил — вообще гигант.

Так, стоп. Стоп! Стопаньки-стоп-стоп-стоп!!

Странная ёлочка какая-то…

Редкая, маленькая и с пластиковыми дешёвыми шариками. Я такие не вешаю. Да и мишура пока должна валяться на стуле…

Кажется, в голове что-то перемешалось. Я на всякий случай поставил коробку со стеклом на парту, чтобы в приступе галлюцинаций ничего не разбить. Стоять! На какую, к чёрту, парту? В моей квартире нет парт!

… Кажется, меня в моей квартире тоже уже нет. Ибо я где-то в другом месте.
Ладушки-оладушки. Бывает. Есть о чём рассказать на общей сходке вместо жалоб на скрипящие колени.

Парта была не одна. Впрочем, они имеют тенденцию гулять стаей. Хорошо организованной стаей в три ряда по пять штук. С друзьями в виде современной пафосной доски и учительского стола. Элементарно, Ватсон, мы в школе. Господа Пушкин, Толстой и Лермонтов, гордо взирающие со стены справа, в три голоса убеждали меня, что это класс литературы. Поверю им.

Слева окна. Где я? Хоть в своём районе? Я кинулся разглядывать местность, но одинаковые зелёные и розовые дома могли быть где угодно. Прав был Рязанов: везде чувствуешь себя как в своём квартале.

Куда примечательней был рассвет, невинно озарявший школьный двор и сонную детвору на лыжах, подгоняемую свистком физрука. Я лежал весь день, законно прокрастинируя, и начал танцы вокруг ёлки, когда солнце уже давно покинуло свой пост. Значит, это другое время…

Любопытненько. Ещё любопытнее, как я буду объяснять завучу своё присутствие. Бррр! Я взрослый дядечка, школа не моя, но скрипящие коленки до сих пор трусливо подрагивают при мысли о недовольном завуче. Почему-то странное перемещение пугало меня сильно меньше. Я больше не чувствовал усталости: мозг соображал с поразительной скоростью, сердце отбивало радостную мазурку, а глаза искали малейшие подсказки и объяснения происходящего.

Я осторожно прошёл с конца класса к двери и постучал в неё. Мне никто не открыл. Внутри царили сумерки, но снаружи в щёлку пробивался свет. Скорее всего, идёт первый или второй урок, все сидят по кабинетам. Я постучал ещё раз, громче, а потом попробовал пройти сквозь дверь — не вышло. Во сне получается, но вряд ли это сон. На всякий случай я ещё три раза пересчитал пальцы в одну и в другую сторону. А вы бы на моём месте не пересчитали бы?

Хорошо. Давай, Никитос369, мыслить трезво. Будучи подростком, ты играл в десятки компьютерных игр. Ты знаешь правила: оказываешься неизвестно где неизвестно зачем, но всегда есть цель. Ты её вычисляешь, выполняешь задачи и двигаешься дальше по квесту.

Мой взгляд упал на оставленную на последней парте коробку, и я вернулся к ней. Там лежали совсем не те игрушки, с которыми я стоял дома десять минут назад. Мне что, ёлку нужно нарядить?!

Интересно, кто это обладает столь коварным чувством юмора? Если уж некой Силе нужна была помощь в подготовке к празднику, то можно было бы подобрать на эту кандидатуру человека, не пытавшегося откосить от своей собственной ёлки.

Хотя… Будь честен, Никитос369, ты зверски непоследователен! Ты ныл как глухой волынщик последние пять лет, мол, ничего интересного не происходит, хны-хны-хны, волшебство исчезло вместе с переходом в начальную школу, бу-бу-бу, всё давно изведано и описано в научных статьях. А вот на тебе!

Забудь про страшных завучей. Тут чудеса стаканами раздают! Исследовать, живо!

Я с энтузиазмом закопался в своей коробке с чужими игрушками, по очереди вынимая, разглядывая и пристраивая на куцей школьной ёлочке украшения. Мой новый работодатель — персонаж с изысканным вкусом! Что ни игрушка — произведение искусства. Вот, например, стеклянная стопка разноцветных книг с обведёнными золотой блестящей краской корешками. А вот акриловая стопка с чашкой наверху и мельчайшими деталями: названия на корешках, декор обложек, прорисовка страниц.
 
Разумеется, здесь всё, что может пригодиться в классе литературы. Отлитый в стекле Александр Сергеевич, пусть и немного раздутый (с великими такое случается), теперь величественно болтается на ветке под самой верхушкой. Стеклянную книгу с надписью «М.Ю. Лермонтов» я повесил подальше сбоку, а деревянного Гоголя — с противоположной стороны, чтобы не спорили, кто тут самый великий.

Аккуратной стопочкой в углу лежало несколько плоских витражей из разноцветных книг, выложенных в форме ёлки — тонкая, аккуратная работа, не пластиковая подделка. А на дне обнаружилась миниатюрная диорама библиотеки с крошечными лампами, стульями, кошкой на столе и светящейся гирляндой по краю. Я повесил её в самом центре на видном месте.

Уникальные игрушки соседствовали с пластиковыми, но это не мешало общему впечатлению, словно я наблюдал мирный диалог двух культур. Я замер, наслаждаясь тихим торжественным умиротворением, приятно контрастировавшим с недавним адреналиновым всплеском.

И тут прозвенел звонок, выдёргивая меня из хрупкой идиллии. Через несколько секунд малолетние слоны забегали по коридору, а я вновь забеспокоился на предмет страшных завучей. В тапочках на босу ногу и спортивном костюме я мало походил на доброго Деда Мороза — или, скорее… его заместителя? Представителя? Аватара? Не отказался бы от визитки: «Никитос369, и.о. Деда Мороза».

В замочной скважине завозился ключ, а потом в класс зашла учительница, включая свет и впуская первую волну оголтелых детей.

— Эээ, здравствуйте. Меня зовут Никита, я тут как-то случайно оказался. Немного надедморозил, но — вот честно — сам не очень в теме, что тут происходит…

Меня игнорировали.

— Доброе утро? — громче позвал я, помахав рукой. — Знаете, мне не помешала бы помощь, я без понятия, как попасть домой…

Ноль внимания. Дети громко разговаривали, смеялись, готовились к уроку и бросались карандашами, игнорируя стрёмного дядьку за спиной. Учительница в синем костюме и с такими же синими мешками под глазами включала доску. У неё на лице было написано больше трагедий, чем все русские классики единым фронтом когда-либо смогли бы придумать. Но даже эта измученная женщина не смогла бы не заметить меня. Значит, я невидим. Камень с пометкой «злой завуч» свалился с плеч, уступив место булыжнику по имени «ну и что теперь делать».

Я стоял с пустой коробкой и настолько же пустым сознанием, растерянно наблюдая за броуновским движением школьников. Прозвенел ещё один звонок, и хаос начал стремительно упорядочиваться под грозным взглядом учительницы, получившей законное право руководить и командовать.

— Седьмой Бэ, успокоились! — гаркнула она. — У нас конец четверти, и сегодня будем писать контрольный тест по пройденным произведениям и биографиям Пушкина и Лермонтова. А послезавтра — сочинение. У вас ещё есть время на продумывание тезисов. Рыбкин, прекрати валять дурака, у тебя пока тройка за четверть, твой отец не сильно рад. Вы рано расслабились, голубчики, праздник ещё надо заслу…

Она внезапно осеклась, и я долго соображал, что её остановило: слишком втянулся в местный школьный триллер. Я забыл, что мне вообще-то на работу в понедельник и что получил свой аттестат шестнадцать лет назад. Я стоял, затаив дыхание, и судорожно вспоминал, что же я помню про вездесущих Александра с Михаилом кроме дуэлей и пафосных цитат. Пришлось потрясти головой, чтобы стряхнуть липкий страх.
 
Учительница изумлённо вглядывалась в ёлку. Она не замечала, как весь класс судорожно прячет по стратегическим местам смартфоны, и что урок в самом разгаре — контрольная! Она завороженно подошла к ёлке и прикоснулась к игрушке, что я повесил последней.

Ага! Значит, игрушки она видит, а меня нет. Ну хоть не зря вешал. Согласитесь, грустно бы было, если б зря старался.

— Какая красота… А кто это ёлочку так нарядил?

У грозной литераторши изменился голос. Она стала похожа на человека. Будто с неё стянули лет десять каторжного труда и сто часов недосыпа. Даже в глазах появился огонёк.

— Мы не знаем, — зашушукались дети. Они тоже прониклись серьёзностью момента.

Мальчики и девочки с передних парт встали, чтобы головы одноклассников не загораживали представление. Все удивлённо смотрели то на ёлку, то на учительницу, не понимая, грянет ли гром и к чему готовиться.

— Может быть, директор решил тайком всех порадовать? Вы на первом уроке видели такую красоту в другом кабинете?

— Нет. Ой, Людмила Семёновна, а так круто! Это же не просто игрушки, это литературная ёлка!

Да! Я гордо выпятил грудь. Литературная!

Девочки достали из шпаргальных тайников смартфоны и тихонько фотографировали, стараясь не привлекать внимание. Людмила Семёновна ещё чуть-чуть постояла, пытаясь придумать подходящее объяснение или же просто наслаждаясь нежданным чудом. А потом решительно прошагала назад к доске.

— Ребят. Давайте напишем сочинение на следующем уроке, а сегодня… А сегодня… Сделаем что-нибудь праздничное. Вы знаете, что такое синквейны? Напишем синквейн на новогоднюю тему? Или хокку! Хокку про сверкающий снег, голубое небо и аромат рассвета в ветвях деревьев. Это легко, давайте научу.

Класс оживлённо загалдел, крича «Да! Давайте!» и раздавая «пятюни» соседям по парте. Я почувствовал, что моя задача выполнена. Мне хотелось прыгать и петь «Deck the halls with boughs of holly Fa-la-la-la-la, la-la-la-la» во всю глотку. Я исполнил победную чечётку (невидимую для новоиспечённых хокку-истов) и обернулся к ёлке, размышляя, как двигаться дальше.

Я попал сюда, дотронувшись до ствола. Может, если снова до него дотронуться, я вернусь назад? Я коснулся ёлки, и в глазах снова потемнело, в ушах зазвенело, а из лёгких вышибло весь кислород. Сработало!


Я не оказался дома, моё приключение продолжалось. А я даже рад был — ну что я там не видел, правда? После чудесного превращения злой уставшей церберши в добрую фею меня разобрал азарт.

Как только сознание полностью вернулось ко мне со всеми его атрибутами, меня оглушили крики детей. Я автоматически спрятался за большую пушистую ёлку, чтобы меня не сбили с ног, забыв, что я в каком-то параллельном измерении. Хм, пожалуй, это даже сосна — с пухлыми симпатичными веточками и фантастическим запахом.

А за ней разворачивалась праздничная вакханалия. В большой просторной комнате с кожаным диваном, тёмно-зелёным ковром, элегантными полками с книгами и мягкими креслами копошились дети лет пяти-восьми. Мальчики бегали и кидались бумажными шариками, девочки сидели и вырезали фигурки из бумаги. Взрослая женщина в фиолетовом фартуке поверх праздничного жёлтого платья сидела с расстроенной девочкой на коленях над бумажной гирляндой.

— Это ничего, если не получается. Тут секрет в том, чтобы быть внимательной. Мы по очереди склеиваем один цвет, а потом другой. Можно увлечься и склеить один и тот же цвет, но так не сработает. Вот, попробуй сама.

Тут в них прилетел шарик, которым кидались мальчишки.

— Артёмка, ты нам мешаешь. Ты всё замечательно склеил, но нам ещё нужно немного подождать, пока родители в другой комнате оформят стол. Зна-а-аешь, сколько там вкусных подарков и таинственных секретов! Сможете не разнести здесь всё за полчаса?

— Да я не в вас, тёть Марин, ну честно! — невинно отозвался Артёмка. — Это Колян пригнулся.

Колян возмущённо заголосил оправдания, но быстро смекнул, что его не собираются ругать.

— А кто из вас, энергичные вы мои, сможет больше раз подпрыгнуть на одной ноге? — заговорщицки спросила тётя Марина.

Мальчишки на некоторое время были нейтрализованы. Я вышел из-за ёлки. Судя по виду за окном (был яркий солнечный день), это большой загородный дом. Люди тут живут небедные: огромная сосна куплена исключительно для детей. На самой верхушке красовалась «кремлёвская» красная звезда с лампочками, но все остальные украшения висели бумажные. Ажурные снежинки, поделки оригами из цветной бумаги на ниточках, аппликации из журнальных страниц в форме ёлочек, звёзды из фольги, фонарики, различные гирлянды из цветной и из блестящей бумаги. Может быть, поделки и были местами кривоваты, но всё вместе смотрелось красочно и энергично.

Дети во главе с «тётей Мариной» проделали большую работу, устали и изнывали от предвкушения главного торжества.

Только один мальчик сидел в сторонке на слишком большом для него кресле и тихонько поглядывал на тётю Марину и девочку. У него были крутые ботинки с огоньками и свитер с Бэтменом. Паренёк был явно младше всех остальных и слегка не вписывался в общее веселье.

Наконец-то девочка радостно захлопала в ладоши, а потом развернула получившуюся гирлянду из гофрированной бумаги. Вышла длинная колбаска ромбиками рождественского зелёно-красного цвета. Она убежала к ёлке пристраивать творение, а тётя Марина освободилась. Тихий мальчик с трудом соскочил с кресла и взволнованно подошёл к ней.

— Тёть Марин, — тихо начал он. Мне пришлось аккуратно подойти поближе, чтобы услышать, что он говорит. — Понимаете, он должен быть синий…

— Вадим, мы уже закончили делать фонарики, мы почти всё закончили, целыми остались только эти журналы.

Я видел, что тётя Марина очень старалась не показывать усталости, но у неё уже не хватало мотивации разбираться с Вадимом. Я внутренне аплодировал тому, как терпеливо она относилась к детям, однако, даже у железных женщин бывает предел.

— Когда мы делали фонарики, уже не было синей бумаги, — объяснял Вадим. — А нужно, чтобы синий.

— Но почему? — улыбнулась тётя Марина, параллельно проверяя, всё ли в порядке у остальных и не надо ли кого спасти от собственного энтузиазма. — Смотри, остался кусочек чёрной бумаги, можно попробовать склеить из двух кусков зелёной…

— Нет, он должен быть синий…

— Вадим, ну, не получится сделать синий фонарик. Сегодня даже срочная дорогая доставка сюда будет ехать три часа. Так бывает.

Вадим опустил нос и почти плакал. Ему было нечем крыть такие доводы и рассуждения. Но фонарик явно должен был быть синим.

— Почему это так важно? — сдалась тётя Марина.

— У меня в книжке есть сказка про волшебный синий фонарик, который исполняет желания. А у меня очень важное желание! Мне очень-очень нужен синий фонарик…

Тётя Марина тяжело вздохнула. Тщательно обшарила все обрезки, но ничего не осталось. Тут её позвали в соседнюю комнату, а вместо неё пришла строгая пожилая леди с поджатыми ярко накрашенными губами. С ней Вадим не захотел делиться своей печалью.

Я очнулся от наблюдательного транса. Меня так захватили дети с ёлкой, что я даже не вспомнил о коробке, которую по инерции продолжал держать в руках. Внутри было почти пусто. Я даже не сразу увидел, что скрывается на дне за «ушками».

Синий бумажный фонарик…

Я облегчённо выдохнул. Не боись, Вадимище, исполнится твоё очень важное желание!
 
Краем глаза я увидел, как он понуро и потерянно идёт к ёлке. Мне нужно было его опередить. Я козликом проскакал между разложенными на полу журналами, изрезанными листами и работающими детскими руками, зашёл за ёлку и повесил фонарик так, чтобы он не бросался в глаза, но не совсем у стены.

Вадим медленно добрёл до ёлки и спрятался на стуле ближе к стене, чтобы его не толкали Артёмка с Коляном. И тут его взгляд наконец-то упал на фонарик. Его лицо за биение сердца расцвело в глубочайшем восторге. Глаза-блюдца, слегка приоткрытый рот и подрагивающие в экстазе руки. Так он и сидел ещё долго-долго, тихонечко одними губами, шепча своё желание волшебному синему фонарику.

Я чувствовал глубокую благодарность к своему работодателю. Может, я всего и не понимаю пока, но эта сказка добрая, а я тут для хороших дел. Как в «Квантовом скачке» или «Притворщике».

С этим тёплым чувством в груди я понял, что надедморозил тут предостаточно, пора двигаться дальше.


Через пяток секунд голова перестала кружиться, реальность вернулась в фокус, а звон в ушах стих до лёгкого гудения. Я горел желанием причинять добро и новогоднюю справедливость всем вокруг.

Но вокруг никого не было.

А ещё в коробке было пусто.

И я не вернулся домой.

Если в начале своей истории я говорил, что заблудился в новогодней ёлке, имея в виду нечто более квазипространственное и эфемерно-мультивселенное, то в данный момент у меня был шанс заблудиться в ней вполне физически.

Я стоял на узком деревянном мостике посреди огромной ёлки. Мостик был приколочен к одной из гигантских веток, слева я нащупал перила и вцепился в них мёртвой хваткой, опасаясь потерять равновесие и отправиться считать головой ветки на пути к земле. Это я уменьшился в размерах, или это очень-очень большая ёлка? Всё чудесатее и чудесатее, как говорила Алиса.

Далеко впереди виднелась завеса из «дождика», полностью укутавшего пространство внутри от внешнего мира. Сверху и снизу виднелись огромные ёлочные украшения, и я не мог оценить, нахожусь ли я ближе к основанию или к верхушке ели. Освещением служила пропорционально увеличенная гирлянда с разноцветными лампочками.

И тишина…

Я только-только привык к правилам игры. Обрадовался. Расслабился.

Постояв и повздыхав над своею судьбиной, я двинулся вглубь, надеясь дойти до ствола и прикоснуться к нему. Может, если в коробке ничего нет, то и делать ничего не надо? Да, да, знаю, я наивный.

Таинственное освещение рисовало в стеклянных сине-серебряных шариках вокруг карикатуры на мою фигуру. Словно я блуждал в комнате с кривыми зеркалами на ярмарке. Быть может, где-то в мире есть такой аттракцион? «Дамы и господа, уникальное приключение: только у нас новогодняя суета может поглотить вас с головой буквально! Почувствуйте себя ничтожно малым по сравнению с бесконечностью праздничных украшений!»

К стволу я пришёл быстрее, чем закончился заряд ироничного красноречия. Разумеется, прикосновение к толстой коре, густо смазанной смолой, ни к чему не привело. Значит, надо что-то сделать. Но для кого? Тут никого нет — ни таких же маленьких человечков, блуждающих по мосткам, ни огромных чудовищ снаружи. И как я могу что-то сделать, если единственный способ связи через украшения мне не доступен? Ладушки-оладушки, с предыдущими разобрался, и сейчас выберемся.

Я пошёл в обратную сторону, ибо ничего другого не оставалось, размышляя над вопросом, живая это ёлка или очень хороший пластик. Пахло одуряюще, словно папа только что занёс огромную ель в бабушкину квартиру, ещё не разрезал сковывающие её верёвки и даже снег сверху не растаял. Вредно для природы, жестоко по отношению к ни в чём не повинному растению… Но так сладко.

Раз или два я слышал, как иголка отрывалась от ветки и падала, легонько стукаясь о стекло. Мелодичный звук, воскрешающий уютные воспоминания: как утром 1 января, пока все спят, я вновь и вновь копаюсь во всех подарках, а сзади среди полнейшей тишины шуршат иголки.

Я дошёл до развилки. Вниз тянулась верёвочная лестница, а чуть дальше к соседней еловой лапе вёл арочный мост. Мне не хотелось держать коробку в зубах или надевать её на голову, чтобы не рухнуть с лестницы, и я выбрал мост. Высота не моя стихия, я предпочту сто раз закопаться в песочек, лишь бы не подниматься выше пятого этажа. Но даже для моих строгих критериев мост казался безопасным: ничто не шаталось, не прогибалось и не угрожало скинуть меня в безвестность. А ведь еловые ветки у оснований моста, логично было бы предположить, сделаны из дерева…

Я пошёл налево, назад к стволу, и снова пришёл к развилке: лестница наверх и чуть дальше лестница вниз. Кажется, я в лабиринте. Одно хорошо: если здесь и есть минотавр, то он меня не увидит и не услышит, потому что я секретный Дед Мороз в тапках.

Чутьё подсказало, что лучше продвигаться выше, и я, старательно придерживая коробку руками, а тапки — мышцами стопы, полез по лесенке на следующий этаж.
До смерти захотелось поставить на фон Чайковского, но смартфон остался одиноко пялиться на стоп-кадр жестикулирующего Хауса на ноутбуке. Пётр Ильич был бы кстати, ибо я чувствовал себя Щелкунчиком, бегающим по ёлке. Только мне не надо спасать Мари.

В груди грустно толкнулось сердце, будто пытаясь отправить мне важное сообщение, но я отогнал это чувство и сосредоточился на лабиринте. Попав в тупик несколько раз, я сделал вывод, что нужно чередовать повороты и подъёмы.

Оказалось, что сине-серебряные декорации с огромными полосатыми стеклянными шарами, острыми сосульками, ажурными снежинками и блестящими шишками — всего лишь часть из репертуара удивительной ёлки.

Каждые два-три «этажа» ёлки менялись ведущие цвета, непостижимым образом меняя и моё настроение. Сине-серебряный мир погружал в надменную торжественность дворца Снежной королевы. Среди розово-изумрудных украшений, где приколотые к веткам цветы чередовались с пушистыми, словно невесомыми, шарами из перьев, стеклянными конфетами и длиннохвостыми птицами, я чувствовал себя маленьким ребёнком в волшебном магазине.

Сейчас я пробирался мимо золотых с белым замысловатых изысканных фигурок. Белки, балерины, олени, звёзды и всевозможные полупрозрачные листья переливались и отбрасывали загадочные отблески на мостки. Я почти физически чувствовал, как золото окутывает меня мантией мудрости, соблазняя исследовать глубины собственной души.

Интересно, поверят ли мне? Решат, что это был сон…

Однако больше всего меня волновала абсолютная неконтролируемость происходящего. Выйдет ли мой загадочный работодатель поздороваться? Объяснит ли, как проделывает все эти фокусы? Могу ли я сам находить и создавать невероятные приключения? Иначе вернусь я домой, а там всё такая же серая повседневность с работой, периодически ломающимся аппаратом УЗИ и растущими ценами на жизнь.

Я думал, что одного знания реальности чудес достаточно. Но вот первая волна адреналина схлынула, и далёкая необъяснимая тоска в груди вернулась.

Вот если бы можно было…

Я поднялся ещё на два пролёта наверх. Фиолетовые и голубые бабочки принесли мне надежду на скорый финал лабиринта. А пластиковые и стеклянные сердечки снова отозвались уколом в груди. Я глупый старый романтик, почему-то воображаю, что, найди я подходящую женщину, волшебство никогда не уйдёт из жизни. Будто это так работает.

Я недовольно фыркнул на новогодние валентинки и пошёл дальше.

Ближе к верхушке стало светлее, мостики между соседними ветками стали попадаться чаще, практически превращаясь в окружную магистраль. Возможно, в хорошие дни здесь водят хороводы. На верхних «этажах» висели звёзды всех цветов без избирательной колористики, словно я оказался на сказочном зелёно-колючем небе.
 
В самом конце лабиринта меня ожидала широкая площадка с винтажной полноценной лестницей, ведущей к огромной яркой красной звезде. У меня даже дыхание перехватило от грандиозности зрелища. На перилах лестницы висела странная бахрома — такая же разноцветная, как звёзды над головой. Я с любопытством провёл рукой и обнаружил, что это ленты с надписями: «Make a wish», «Fais un v;u», «Mach dir einen Wunsch», «Загадай желание». Одно и то же на всех языках мира.

Неужели?

Ощущение доброй сказки снова заполонило меня тёплыми волнами. У Вадима был фонарик, и я знал, всей душой верил, что его желание исполнится. А у меня есть огромная красная звезда и непонятный «работодатель», заставляющий проходить цепочку квестов со счастливым финалом. Будем надеяться, что для меня он не сделает исключения.

Я поднялся по лестнице, закрыл глаза, прошептал заветные слова и коснулся звезды. Горячая и гладкая, она выбила меня из реальности и унесла куда-то далеко-далеко.


Кажется, я начал привыкать к странному способу перемещения с помощью ёлки-ТАРДИС. Голова вспомнила свои функции уже быстрее: зрение — галочка, слух — галочка, осознание хаотичности и неопределённости бытия во вселенной — галочка.

Фух, никаких больше гигантских ёлок. Я стоял в квадратной комнате, тщательно заставленной мебелью. Между туго набитыми книжными полками, большим шкафом с зеркалом, круглым столом, уставленным коробками, и диваном с цветочными подушечками протиснулся гордый толстый рояль. Меня занесло в частную квартиру, и, судя по обстановке, жили здесь не самые богатые люди. Рояль должен был значить невероятно много, раз ему позволили занять половину жилплощади.

Из-под стола внезапно вылезла худенькая девушка лет двадцати в серой майке на пять размеров больше неё. У русых волос, забранных в растрёпанную косу, отросли длинные тёмные корни. На лице застыло выражение тусклого горя — когда плакать уже нет сил, но двигаться дальше тоже не получается.

Мне стало неловко. Одно дело — подсматривать за радостными детишками, когда их много и они знают, что не одни в комнате. А другое — оказаться невидимым в комнате незнакомой девушки в тяжёлой эмоциональной ситуации.

Она села на диван и потерянно уставилась на наполовину наряженную ёлку, словно обратившись в статую.

Чтобы не чувствовать себя бесполезным некультурным увальнем, я посмотрел в свою коробку, дабы прикинуть масштаб проблемы. Как я буду вешать потусторонние игрушки прямо на глазах у девушки? И в какой конкретно момент содержимое коробки становится видимым? Когда я несу игрушку к ветке, или когда она прочно повисла на ёлке? А если я захочу перевесить? Ох, как непросто работать эльфом Санта-Клауса, когда тебе забыли выдать должностную инструкцию.

В коробке лежала всего одна игрушка — чёрный акриловый рояль с приоткрытой крышкой и прорисованными струнами внутри. Красивые ровные белые и чёрные клавиши, педали, коротенькие ножки, — всё как полагается. Значит, моё дедморозное чутьё не обмануло: рояль в кустах не просто так. Какая-то с ним история связана, только как мне всё сделать правильно?

В комнату вошёл усатый мужчина. Мы с девушкой синхронно повернули к нему головы.

— Кать, у тебя тут всё в порядке? — тихо и осторожно спросил он.

— Ну… — пожала она одним плечом. — А что ты называешь порядком?

Мужчина — видимо, её отец — сел рядом и обнял Катю.

— Мы всегда вместе с мамой наряжали ёлку. Без неё всё… неправильно. Не знаю, зачем вообще теперь это делать.

Катя уткнулась папе в плечо и сжалась в комок. Усы у мужчины грустно дрогнули. Он слишком сильно свёл брови, отчего складка меж бровей прочертила лоб пополам.

— Первые разы всегда самые сложные, котёнок. — донёсся его приглушённый голос. — Может быть, подождёшь меня? Я быстро в магазин схожу, а потом вместе закончим.
 
— Да, давай.

Отец поцеловал её в макушку и ушёл, а Катя выключила свет, оставив лишь мигание золотой гирлянды, и легла на цветастую подушечку. Огоньки отражались в её открытых глазах, и я с удивлением понял, что она смотрит в то место, где находится моя голова. Как будто она чувствовала, как будто вся её душа стремилась найти мост между мирами, которым я, кажется, сейчас и был.

От радостного лёгкого настроения не осталось и следа. С каждой минутой моё лицо всё больше копировало гримасу боли, а в теле накапливалась тяжесть. Как игрушка — даже хорошая и неслучайная игрушка — может исцелить раненое сердце? А ведь я ничего другого не могу сделать: ни утешить, ни похлопать по плечу, ни помыть посуду, чтобы освободить уменьшившуюся семью от дел. Интересно, так ли чувствуют себя ангелы-хранители, наблюдая за нашими ошибками и трагедиями?

Но я не был ангелом. И хранителем я был разве что для акрилового рояля. Придётся сделать дело и надеяться на лучшее. Пользуясь тем, что в полутьме заметить материализацию фортепиано на ёлке нелегко, я аккуратно повесил игрушку на видное место.

Повесил и стал ждать — а что ещё оставалось?

Стремясь проявить максимальную деликатность, я сел на стул у ёлки и стал разглядывать украшения. А там было на что посмотреть! Целая коллекция из балета Щелкунчик с плюшевым Крысиным королём посередине. Перед глазами яркой вспышкой пронеслось предыдущее приключение, и я поёжился. Сверху у самого шпиля висели золотой скрипичный ключ и несколько ноток рядом, словно таинственная мелодия начиналась здесь, у всех на глазах, а продолжалась глубоко среди ветвей и иголок.

Ниже я заметил золотого петушка, а затем и двух лебедей — чёрного и белого. Чуть в стороне важный кот в сапогах с интересом поглядывал на жар-птицу, манящую его хвостом с верхней ветки. В самом низу висела балерина в красных башмачках. Да, здесь любили музыку и, в особенности, балет!

На столе рядом с мишурой лежал странный свиток. Я пригляделся: это самодельная игрушка на ёлку в виде пергамента с партитурой, очевидно, повторявшей любимое произведение Кати или её мамы. Эта семейная реликвия должна была сильнее всего взывать к утраченной связи, не удивительно, что у горюющей дочери не хватило сил донести свиток до ёлки.

Катя зашевелилась, и я оторвался от созерцания игрушки. Она с выражением сильнейшего удивления на лице прошлёпала босиком по паркету к ёлке и уставилась на рояль. Да, Людмила Семёновна и 7 «б» класс могли списать внезапно наряженную ёлку на директора или родительский комитет. Вадим мог решить, что фонарик сделал кто-то из ребят, а он не заметил. Но Катя точно знала, что такого рояля у них нет.

Она молниеносно метнулась к выключателю, вспыхнул свет, а Катя на сверхзвуковой вернулась назад, опасаясь, что ей привиделось. Она сняла игрушку и, бережно прижимая её к груди, стала озираться и проверять, открыто ли окно, нет ли следов тапочек таинственного незнакомца. А потом с трогательной детской надеждой прошептала: «Мама? Ты всегда любила, когда я играю…»

Я потупил взгляд. В глазах защипало, а горло сдавил непрошенный ком. Я всегда такой дурак, когда сталкиваюсь с открытым сердцем другого человека.

Тем временем Катя взяла рояль с собой и села за настоящее фортепиано, проведя рукой по пыльному дереву. Медленно, с любовью и тактом она открыла крышку и погладила клавиши, словно восстанавливая связь с давним другом. И начала играть.
 
Я не смог бы отличить Моцарта от Шопена, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Иными словами, я не имел ни малейшего представления, этюд она исполняла или сонату, Бетховена или Мусоргского, сложное произведение или простое. Но это было удивительно красиво. Тихая, грустная мелодия, рождалась будто бы не из-под пальцев Кати, а из самого её сердца.

Только она почему-то всё время морщилась. Мне хотелось крикнуть: «Продолжай, ведь так красиво!», но оказалось, что её беспокоило не собственное мастерство. Посреди особенно душевного пассажа она вдруг прервалась и несколько раз ударила по верхним нотам, вслушиваясь в звучание. Звук был более глухим, словно кто-то съел всю мелодичность и звонкость. Вот что значит профессиональный слух! Я бы никогда не заметил.

Катя обошла рояль, подняла крышку и удивлённо вскрикнула. Внутри было письмо в красивом жёлтом конверте. Она его развернула, прижала руку ко рту и буквально рухнула на пол.

В коридоре послышался шум: это Катин папа пришёл с пакетами домой, но Катерина не заметила ни включившегося света, ни возни с пакетами. По её щекам текли потоки слёз, заливавшие счастливую улыбку. Усатый отец зашёл в комнату, и Катя бросилась к нему.

— Пап! Я нашла мамино письмо! Оно лежало внутри рояля, представляешь? Я же к нему не прикасалась уже столько месяцев! Она знала, что нам понадобится поддержка и оставила самый лучший новогодний подарок!

Отец долго не мог понять, что же произошло, растерянно слушал щебетание дочери и смотрел то на игрушечный рояль, то на настоящий, то на письмо. А потом лицо его прояснилось, и он бережно взял листок бумаги, словно он был священным.

Такими я их и оставил — сидящими на диване и перечитывающими письмо.


Я скакнул дальше и, придя в себя, устало опустился в любимое кресло, переваривая историю Кати и её семьи. Да, приключения стали серьёзнее, но послевкусие отдавало надеждой и лёгкостью. Удивительно, насколько маленькое, но точное действие может изменить реальность…

И тут у меня волосы на голове встали дыбом, а земля ушла из-под ног. Ибо я наконец-то понял, что только что сделал.

Я сел в любимое кресло! Но не у себя дома!

Вернее, как раз у себя дома. Но не того дома, где я живу сейчас. А того дома, где я жил ребёнком.

Любимое кресло было спешно освобождено от моей уставшей персоны, ибо моя уставшая персона резвенько вскочила, ужаленная шоком. Я чуть многострадальную коробку от неожиданности не выронил, в последний момент вцепившись в неё всеми десятью пальцами.

В голове загудело от триллиона параллельных вопросов и попытки ответить сразу на все. Какой это год? Как я могу путешествовать во времени настолько далеко? Это наша вселенная, но в прошлом, или я попал в параллельную? Где нахожусь маленький я? Где мои родители? В каком году мы выкинули этот дурацкий комод? Всегда ли у нас был такой бардак? А вдруг в моей любимой детской квартире изо всех щелей полезут рептилоиды, потому что я с онейроидом лежу под ёлкой?

Спокойно, Никитосович, ты врач, ты знаешь, как остановить гипервентилляционный синдром. Я поставил коробку на стол, где уже стоял собранный космический корабль из лего, и сел, сложившись пополам и задержав дыхание на несколько секунд. Через пару минут контролируемых вдохов-выдохов я оглядывал комнату вполне вменяемыми глазами.

Маленький я спал на неразложенном диване с включёнными бра и всеми гирляндами. Рядом стояла большая замотанная в одеяло кастрюля — мама всегда пекла два-три противня пирожков к празднику. Значит, новогодний вечер, часов пять, а у меня плановый сон, чтобы продержаться подольше ночью. Получается, мама на кухне готовит, а папа уже у бабушки с дедушкой, помогает им двигать мебель. Они жили через дорогу, и мы праздновали в их квартире, собирая всех родственников-москвичей за одним большим столом. Мама до последнего застревала дома, пока папа не приходил и не утаскивал её с боем, приговаривая, что на весь год она всё равно еды приготовить не успеет.

Я расплылся в ностальгической улыбке, впитывая давно забытые ароматы квартиры. Хотелось обнять этот старый громоздкий телевизор и шведскую стенку с перекладиной на верёвочках, на которой я так любил качаться. Хотелось зарыться в тот самый бардак и найти всё потерянное, по чему взрослый я убивался много лет.

На большом письменном столе стояла старая советская ёлка со старыми советскими игрушками. Настоящая всегда покупалась вскладчину для бабушки с дедушкой, но я любил и нашу малышку. Особенно вечером при таинственном свете лампочек все эти картонные звери, птицы и рыбы, стеклянные шишки и домики, странные бусы, овощи из ваты и пенопласта, да ещё немного уродливая стеклянная снегурочка, — все они казались наполненными особой силой.

Какой год? Я оглянулся на спящего себя. Он — я — казался микроскопически маленьким, словно натуралистичная игрушка, вылепленная на заказ. И как понять?
 
Точно! Газета! Мы всегда делали на обратной стороне куска обоев «газету» с картинками и поздравлениями и вешали на дверь. Бинго! Кривыми циферками, выведенными неуклюжей детской рукой, сверху значился 1998 год. Ниже папина рука нарисовала Тигру из Винни-Пуха — год тигра, значит. Рядом я приклеил вырезанного из раскраски самого медвежонка Винни, потому что любил его со всей детской непосредственностью. Дальше красивым маминым почерком тянулись стихи и каламбуры, оформленные в фигурных облачках и перемежавшиеся мелкими рисунками на новогоднюю тематику.

Но я не успел насладиться воспоминаниями в полной мере, потому что меня снова прошиб холодный пот. И как я сразу не догадался? Ведь это тот самый Новый Год! И это главный ответ на главный вопрос моей жизни!

У вас когда-нибудь случался инсайт, переворачивающий абсолютно все представления о реальности? Будто всю вашу жизнь за какие-то секунды полностью разобрали на отдельные небольшие кирпичики, а затем снова сложили, но в другую форму. Всё это время я не относился серьёзно к нарушениям законов физики, хотя за вечер произошло немало странного (если можно назвать вечером то, что постоянно зайцем скачет по временной шкале). Одновременно верил и не верил — такой своеобразный мистицизм Шрёдингера. Ведь я присутствовал и не присутствовал в этих историях, словно смотрел реалистичный сериал в шлеме виртуальной реальности. Эмоций много, но надолго они не задерживались.

Но теперь я понял, что всё это реально.

Потому что вспомнил.

Потому что в коробке, с которой я таскался по разным квартирам и классам, лежал Винни-Пух.

Тот самый, ради которого я продолжаю наряжать ёлку. Тот самый, что наполняет моё сердце священным трепетом даже в тридцать лет. Тот самый, из-за которого я так мечтал о настоящем волшебстве всю жизнь и был разочарован, не найдя его среди взрослых дел.

Ведь однажды в детстве, пока я спал, а мама готовила оливье, пироги и селёдку под шубой, на нашей ёлке появился Винни-Пух. И никто, никто не мог объяснить, как он там оказался.

Я носился всю ночь, приставая к бабушке, дедушке, тёте, дяде, двоюродному брату и всем-всем-всем, до кого мог докричаться, что произошло чудо, что Дед Мороз принёс мне всамделишный подарок. Но взрослые, не имея возможности внятно ответить, как он там оказался и кто его купил, не поверили в чудо. Они задумывались на секунду, на их лицах возникало странное расфокусированное выражение, а потом их отвлекало что-то блестящее, они бормотали: «Ой, Никит, этому должно быть рациональное объяснение», и я оставался с волшебством один на один.

В детском саду, а потом и в школе мне тоже не поверили, а я долго избавлялся от клейма выдумщика и фантазёра. Но вот он, вот мой Винни-Пух! Со знакомым выражением озадаченной радости на рисованной мордочке, будто он нашёл сразу несколько горшочков с мёдом. Совершенно новый, ещё не потускневший за двадцать восемь лет.

Я бережно взял своего лучшего друга и аккуратно повесил на самое видное место. Мне казалось, что в этот миг невидимые нити связывают меня с каждым атомом вселенной, будто я впервые физически ощущал себя тканью повествования, неотделимой от мира. Чистый детский восторг заполнял меня белыми искрами и сшибающей с ног энергией. Хотелось разбудить маленького себя, чтобы он быстрее увидел, быстрее стал мной.

— Никита, вставай! Тут чудеса раздают! — счастливо закричал я, вновь забывая о своей неслышимости.

Но он услышал! Маленький я открыл глаза и завертел головой во все стороны. Проснувшись окончательно, он (я) радостно сожрал несколько конфет из детского подарка, неосторожно оставленного на столе рядом, а потом квадратными глазами уставился на Винни-Пуха.

— Ма-а-а-а-а-а-ам!!! — завопил маленький я, под громкое улюлюканье взрослого я.

Мне так хотелось остаться и увидеть всё это ещё раз, снова пойти к бабушке, посмотреть на молодых маму с папой, послушать свои детские восторги… Но непреклонный внутренний навигатор, точно знавший, когда мне надо уходить, дал команду, и я, покорно вздыхая, подхватил коробку и прикоснулся к стволу ёлки, улетая в темноту и неизвестность.


Я впервые понадеялся, что попаду назад к себе домой: слишком много полярных эмоций за короткий срок, слишком много впечатлений и мыслей нужно переварить и уложить в новую картину мира. Но меня отправили скитаться дальше.

Первое, что я услышал, ещё не до конца придя в себя, это вездесущий «Last Christmas». А затем громкий взрыв смеха и звон бокалов. Кажется, кто-то отлично проводит время.

Молодая компания человек в десять сидела за столом далеко от ёлки, рядом с которой я очутился. За окном гремели салюты, перебивая грохотом даже пресловутый «Wham!». Неужели я попал в главную ночь года?

— С Новым двадцать шестым годом! — заорала молодёжь хором, и я теперь знал, что вернулся из двадцатого века почти в настоящее. И на этом спасибо.

Мне было громко, мне хотелось сделать перерыв, и я был уверен, что им и без меня хорошо. Может, дальше полетим? Я ткнул ствол пальцем три раза, но он был холоден и неприступен.

Ладушки-оладушки. Наряжаю, жду, сваливаю.

В коробке лежали золотые, серебряные и бронзовые грецкие орехи на петельках. Я видел такие в магазинах с подарками: в них предсказания.

Я без энтузиазма взял орех, убедился, что все заняты радостной болтовнёй и распитием спиртных напитков под салатики, и повесил его с краю. Найти место для десяти небольших игрушек было непросто: ёлка ломилась от всевозможных украшений, будто её наряжало целое стадо декораторов, не сошедшихся во мнении, в каком стиле нужно оформлять несчастное дерево.

Дорогие, невероятно красивые игрушки вроде искусно расписанной венецианской маски или шаров с бусинами и вышивкой соседствовали со старыми советскими ватными яблоками. А яркая стеклянная еда (шампанское, пицца, икра и мороженое) надменно глядела на деревянные снежинки и облупившиеся пластиковые ёлочки. Чудненько, раз тут такое толерантное пространство, значит, и моим «предсказашкам» будут рады, рассудил я.

Last Christmas I gave you my heart… Напевая вслух, я развесил подарочки «от Деда Мороза» и пошёл смотреть в окно. Я оказался в современной башне-человейнике на одном из последних этажей. Впереди открывался шикарный вид на реку и целый горизонт фейерверков, салютов и взрывающихся хлопушек, словно тысячи новых галактик вспыхивали и гасли на моих глазах. Сверху мир казался спокойнее, и я был благодарен за перерыв от историй и суеты.

— Думаю, пришло время разворачивать подарки! Возьмите бокалы, я принесу кастрюлю с пуншем, — услышал я громкий мужской голос за спиной.

В колонках запустилась «Rockin’ around the Christmas tree», а весёлые парни и девушки прошли на ковёр у ёлки, под которой лежала гора завёрнутых свёртков и красивых пакетов.

— Ой, на ёлке орехи с предсказаниями! Давайте сначала их развернём! Я хочу знать, что меня ждёт в этом году! — запищала девушка в блестящей майке с очень глубоким декольте и оленьими рожками на голове.

— Крутяк. А кто их принёс? — с любопытством спросил парень в дорогой зелёной рубашке. Он обнимал девушку в красном платье.

— Может, Максим?

Повисла неловкая пауза. Ребята пожали плечами и, не заморачиваясь надолго над столь несущественными вопросами, расхватали орехи. Послышался неравномерный хруст и сопение. Максим вернулся с пуншем и половником. Ему кинули последний орех.

— Та-а-ак, это несерьёзно, ребят, — обиженно протянул парень с ленивым новогодним котом на майке. — «Ученье — свет, а неученье — тьма». Да пойду я учиться, пойду, что вы все пристали ко мне! Я уже готовлюсь к экзаменам.

Друзья взорвались безудержным смехом.

— «В отпуске без вас не справляются», — прочитала ухоженная барышня с идеальной причёской и изящным маникюром.

— Без тебя нигде не справляются. Но я плюсую, отдохни уже.

Все снова рассмеялись, а барышня закатила глаза и пихнула Максима в плечо.

— Ден, а у тебя что? — кокетливо спросила девушка в красном платье.

Парень в зелёной рубашке покраснел, смутился и не ответил. Тогда все стали допытываться уже у самой девушки, ведь она сама покраснела не хуже своего платья.

— Да глупости… Ну ладно, ладно. «В этом году вы выйдете замуж». Говорю же, ерунда.

Все затихли. Ден с удивлением смотрел в её бумажку почти целую минуту. Казалось, внутри него идёт какая-то борьба. А потом он достал маленькую коробочку из кармана штанов, встал на одно колено и отважно посмотрел своей девушке в глаза.

Их друзья ахнули и замерли, приковав взгляды к паре.

— Настя, я три месяца набирался храбрости, искал идеальный момент… Ты выйдешь за меня замуж? Я обещаю слушать и слышать тебя, быть честным и любить тебя так, как никто другой никогда не полюбит.

— Ден! Ты… Три месяца? Я… Да, да, конечно!

Под аплодисменты и улюлюканье жених унёс новоиспечённую невесту в другую комнату, где им не помешали бы запомнить этот момент навсегда.

Я не слушал, что происходило в компании дальше. Я улыбался, но немного грустной улыбкой. Мне уже можно было уходить, но я хотел ещё немного постоять у окна, рассматривая город с высоты.

За прошедшие пятнадцать лет я встретил много девушек и женщин. Некоторые были плоскими как журнальная фотография, с некоторыми было интересно разговаривать. Были потрясающие глубокие и весёлые женщины, от которых захватывало дух. Но ни одна из них не казалась Той Самой. Друзья шутили, что я идиот и что я как семилетняя девочка верю в половинки и предназначения.

А я даже не знал никогда, кого конкретно ищу. И что не так с остальными. Наверное, я искал такую, с которой можно было бы скакать невидимой командой от ёлки к ёлке и дарить чудеса незнакомым людям. Которая не стала бы убеждать меня, что Винни-Пух не мог появиться сам по себе, и это просто родители хотели продлить мою веру в Деда Мороза. Такую, которой можно было бы сказать: «А давай совершим что-нибудь невозможное», и ей было бы интересно изобрести это невозможное вместе со мной.

Я завидовал тем, кто нашёл свою Ту Самую.

Тяжело вздохнув, я подхватил оставленную на подоконнике коробку и отправился дальше, куда бы ни звала меня ёлка.


В этот раз звон в ушах не проходил секунд десять, а зрение возвращалось ещё дольше, будто меня проталкивали через очень толстый слой воды. Я уже чувствовал своё тело, но был как бы не до конца в одной точке пространства и времени.

Наконец-то мне удалось встряхнуть головой и оглядеться. Мои синие тапочки стояли на тонком слое снега. Я был на улице, это точно. Странная какая-то улица… Редкие деревянные дома… с круглыми дырками вместо окон и дверей. Сами дома по форме напоминали большой сочный плод грейпфрута. Да и сочленений между разными частями дома не было, словно дерево, из которого построили ближайший дом, таким шариком и выросло, а его внутренности аккуратно вырезали.

Я обернулся к ёлке, через которую прибыл сюда, и присвистнул от неожиданности. Может, это и была ёлка, но оч-ч-чень странная. Я даже на картинках таких не видел.

Под ровным дружелюбным светом фонаря я обошёл необычное дерево по кругу. Больше всего оно было похоже на застывшее в движении пушистое многолапое животное. У нормальных трезвых ёлок один прямой вертикальный ствол, — у этой же ствол ветвился, собирался снова в единое целое, а затем к верхушке вновь делился на короткие толстенькие отростки. Ветки дерева, плавно изгибающиеся и покрытые короткими мягкими иголочками, были толщиной с мою руку. И во все стороны причудливо изгибались длинные и такие же мохнатые «пальцы».

А это вообще Земля?

И спросить-то некого. Разбирайся, Никитушка, сам.

Я не хотел быть неблагодарным занудой, но у меня накопилась усталость, накопились вопросы и ещё накопилось ощущение лёгкого абсурда. В чём смысл? Какая конечная цель моего приключения? Помочь всем несчастным? Но тогда я буду прыгать от ёлки к ёлке всю оставшуюся жизнь. Выполнить норму? Но кто её определяет тогда?

Далее. Я очень точно чувствую, когда мне «разрешают» скакнуть дальше, и заметил, что меня не отпускают в тот же момент, как я всё развесил. Почему-то я должен увидеть истории до конца. Это путешествие для меня? Я что-то должен понять, но опять туплю? Тогда у нас проблемы, потому что в самопознании я весьма медлителен.
На эти вопросы ответа не было, я всё ещё ходил по лабиринту, но в ментальном лабиринте вычислить схему поворотов и подъёмов намного сложнее. Ладушки-оладушки, что у нас тут, в реальности?

На небе сияли яркие звёзды, и я благоговейно застыл, разглядывая желтоватые и розоватые скопления туманностей. Я городской житель, которому, чтобы увидеть настоящее небо, нужно ехать полдня в дикую глушь. И уж точно даже при самом лучшем обзоре ни на одном из полушарий нашей родной планеты нельзя увидеть целых три разноцветных спутника вместо привычной Луны!

Слегка закружилась голова и вспотели ладони, словно из-под ног ушла опора. Я в безопасности?

Везде лежал снег, и мои тапочки слегка похрустывали при ходьбе. Я не мёрз, хотя на ощупь снег был такой же холодный, как и у нас. Значит, меня защищают от холода. Я спокойно дышал, правда, воздух пах чем-то сладковато-терпким. Гравитация тоже, кажется, была близка к нашей — может, я чуть больше пружинил при ходьбе. Надеюсь, мой работодатель достаточно заботлив, чтобы не посылать меня на Луну без скафандра. С другой стороны, на Луне нет ёлок — или других деревьев с иголками, — чтобы их тайно наряжать.

На грейпфрутообразном доме, у которого я приземлился (или приельчился?), висела большая изогнутая табличка с надписью из кружочков и загогулин. На других домах табличек не было. Может, это трактир? Или магазин?

Мне бы телефон с камерой и интернетом, несколько лет для исследований и телепорт домой, чтобы я мог бегать к холодильнику за едой. Но ничего этого у меня не было, было только задание нарядить инопланетную недоёлку и коробка с необычными украшениями, самыми человеческими из которых оказались гирлянда из натуральных ледяных сосулек и бусы из каменных звёздочек.

Это было самое странное, что я когда-либо делал в своей жизни. А я на первом курсе танцевал в костюме осьминога, пытаясь дрыгать всеми тряпочными конечностями. У нас с друзьями был флешмоб в центре города: мы поспорили с соседом друга по общаге на ящик пива, что не сдрейфим.

Я начал с сосулек и звёздочек, цепляя их между мохнатых «пальцев». Было нелегко надёжно закрепить их, потому что, в отличие от ёлочных иголок, эти были слишком мягкие и скользкие, напоминая больше шерсть животного, чем листья растения. Когда я закончил, начало рассветать, над домами показался зеленовато-фиолетовый свет, прогонявший феерию звёздного неба до следующей ночи.

Дальше шли кольца, сделанные из металла, сплавленного с деревом. На них не было никаких крючков, поэтому я просто надел их на «пальцы» в произвольном порядке. Под ними лежал слегка запутанный клубок из листьев на ниточках. Листья из непонятного материала пришлось распутывать, но в итоге вышло очень красиво: я прицепил косичку с нитками к самым верхним веткам и раскидал листья вниз как дождик на земных ёлках.

Рассветало намного быстрее, чем я привык. Уже показались первые лучи, раскрашивающие небо в ярко-зелёный цвет. Я на всякий случай ускорился.

Осталось самое сложное украшение: тонкая, похожая на грибницу паутинка, которую пришлось наматывать длинными кругами вокруг, размазывая по всем лапкам. Зато, когда я, умаявшись, остановился отдышаться, увидел слабое свечение от развешанных нитей. Может, это особый симбионт, ведь в коробке паутинка оставалась тусклой и бледной?

Белое солнце с зелёным ореолом вокруг поднялось настолько высоко, что я мог видеть его над крышами домов. К месту, где я наряжал ёлку, начал стекаться местный народ.

Вот тут я в полной мере ощутил себя инопланетным гостем. Ко входу в здание с табличкой подошло несколько существ с большими вытянутыми головами, на которых по всей поверхности были рассеяны маленькие сиренево-голубые глаза. Каждый был одет в струящийся плащ, отражающий свет как матовое зеркало-хамелеон. Одежда была столь просторной, что я не мог понять, какое у местных жителей тело. А мне было очень любопытно, потому что они шли так, словно перетекали в пространстве, как змеи или даже русалки.

Один из них увидел наряженное дерево и замер. Внезапно все его глаза собрались в кучку. И это не как у людей, когда мы используем метафору, а глаза остаются на месте. Нет, у них натурально все глаза сбежались, как тараканы, в один большой шар, который, слегка ёрзая, разглядывал теперь украшения. Инопланетянин издал громкий скрежещущий звук, и все остальные повторили фокус с глазами, обступив дерево со всех сторон.

Мне бы хотелось понять, о чём они думают. И думают ли они в том смысле, как думаем мы. Может, их мышление больше походило на собачье или рыбье. Или у них телепатический коллективный разум, и сейчас они созывают всех тех, кто далеко и ещё не встал с утра пораньше. Без глаз их голова казалась ещё более вытянутой и даже загибающейся сзади как золотистый колпак.

Существа неподвижно стояли, бурля глазами, и не произнося ни звука. Солнце поднималось всё выше, а на улицу выходило всё больше инопланетян, и вот я уже стоял в окружении небольшой толпы, переливающейся отражённым в плащах светом.

А потом они начали петь.

Сначала один, потом двое, потом четыре голоса, и вот уже целый хор голосов от самых низких до самых высоких нот. Я не мог знать их языка, не разбирал даже отдельных слов, но тон, мягкие переходы и выразительные акценты проникали в самую глубину сердца, где живёт единая истина. Мелодия, медленная, немного печальная, но торжественная, была на вкус как надежда, как тёплый очаг среди сугробов, как сияние звезды на ёлке.

От голосов чудесных существ воздух наполнился плотным сиянием, сотканным будто бы из самой песни. Оно окутало ёлку со всех сторон и осело на ней золотыми блёстками, ярко сверкавшими на солнце.

Музыка заворожила меня, даровала отдых и какое-то глубинное знание, что всё будет хорошо и правильно. Ведь если я смог заглянуть в души инопланетян, неужели я не пойму свою собственную.


Меня снова протащило через необычно плотный слой реальности. Голова кружилась, я устал. По субъективным внутренним ощущениям я скакал туда-сюда уже несколько часов. Мне хотелось есть и проспать неделю. Возможно, я бы даже взял выходные на последние дни перед Новым годом: заболел, гонконгский грипп, аллергия на декабрь, — что угодно. Где там мой невидимый работодатель? На какой стол ему класть заявление?

От нытья и жалости к себе меня отвлекло гудение: низкая вибрация в голове, похожая на мелодию настройки оркестра перед выступлением. Я открыл глаза и от неожиданности отпустил ствол дерева, за который держался. Звук исчез.

Я стоял на другой планете. Вот точно-точно-точно на другой планете. Предыдущая была намного больше похожа на Землю. Когда кажется, что удивляться уже нечему и я готов ко всему, работодатель достаёт нового кролика из шляпы.

Боюсь, моего словарного запаса не хватит, чтобы описать и половину того, что я увидел, будто этот мир лишь наполовину материален, а другой своей частью пребывает в иных измерениях, для познания которых не хватит ни зрения, ни слуха. Но я попытаюсь.

Я отдёрнул руку от небольшого, метра двух, дерева, весьма похвально имитировавшего ёлку. Оно старательно росло прямолинейно вверх и ветвилось пирамидально, создавая знакомые формы. Ничего особенного, скажете вы? Возможно. Вот только это был маленький карлик, древесный зародыш по меркам тех лесов. Я стоял в поле, где кроме моей «ёлки» было ещё два странных маленьких дерева. Было похоже, будто это дети, убежавшие поиграть подальше от взрослых.

Все остальные деревья в лесу, простиравшегося в полукилометре от меня, были гигантские. И когда я говорю гигантские, я имею в виду ГИГАНТСКИЕ. Я так и не понял, где там наверху конец. Выше небоскрёбов, выше птичьего полёта, выше разума. Их стволы были толще, чем у наших привычных деревьев, но они стояли вертикально, не падая от ветра и притяжения, не за счёт диаметра. Между соседними деревьями было сравнительно небольшое расстояние, и они поддерживали друг друга, протягивая ветку помощи. Словно сотни и тысячи мостов на разной высоте, разного наклона и формы, превращали лес в город или замок. Я вспомнил башни Саграды Фамилии. У деревьев была цветная кора, и на расстоянии казалось, словно шаловливые дети раскрасили их фломастерами.

Я не знал, какого цвета небо, потому что смотрел на него сквозь призму цветного воздуха. Он был очень свежим, приятно пах озоном и пыльцой, а ещё визуально казался плотным. Сгустки будто бы разумного газа собирались в облачка и рассеивались, переливаясь разными оттенками. Сине-зелёный ветер спиральными завихрениями проносился тут и там, окрашивая окружающие сгустки воздуха в изумрудно-голубой.

На воздушных потоках катались маленькие существа, сотканные из чистого света, отдалённо напоминавшие насекомых. У них были крылья, а иногда — длинные хвосты. Иногда они походили, скорее, на летающие цветки с длинными тычинками, а иногда — на морскую звезду. Но все они сохраняли свою форму лишь на время, быстро сворачиваясь назад в шар. Именно в такие моменты больше всего веяло иными измерениями, словно происходило что-то, чего я не вижу. Шарики с мелодичным звоном пролетали между листьев, и я мог поклясться, что так они разговаривают.

Если бы я воображал себе рай, он выглядел бы вот так.

И всё же нужно было возвращаться к тому, зачем я сюда прибыл. У этой «ёлки» не было иголок. А были длинные, закручивающиеся в сине-зелёные спирали-сосульки листья. Я провёл по ним рукой, и мне ударило в голову чередой образов, словно я фантазировал, но фантазии были не мои. Камень, река, полёт, длинная цепочка, похожая на ДНК.

Я провёл по листьям медленнее, и образы снова потекли во внутреннем взоре, но не так хаотично. И я понял. Это информация! Информация, записанная в листьях! Словно дерево — одна большая книга или рассказчик. Я очень степенно, не пропуская ни одного листа, прочитал историю на одной из веток.

Небольшой фиолетово-зелёный камень лежал на берегу реки. Много лет он с интересом смотрел на всё, что происходило вокруг. И захотел камень стать деревом. Он был очень любопытным, а деревья обменивались сказками с ветром и существами света. Камень попросил у длинной цепочки, похожей на ДНК, которая то сворачивалась в клубок, то разворачивалась в бесконечную сеть, помочь ему. Она связала его со всеми ближайшими деревьями, ветром, шариками, рекой, словно творя алхимию, и произнесла: «Я могу преобразить материю, но, чтобы по-настоящему стать деревом, ты сам должен пройти путь. Думай не как камень, а как семя, тогда прорастёшь». И стал камень думать, наблюдать и спрашивать. Корни деревьев рассказывали, как образовывать симбиотические связи и обмениваться ресурсами, стремиться ввысь и разделяться на сложные подсистемы. Но одно дело услышать со стороны, а другое — понять изнутри и повторить. Ему потребовалось время, и в конце концов он пророс из огромного семени в дерево.

Вау.

Я помотал головой, возвращаясь в настоящее. История жила внутри меня, словно я прожил превращение камня в семя изнутри и помню, каково быть и тем и другим.

Интересно, каждое дерево — сказочник? Я подошёл к растущему рядом молодому стволу. У него и его брата-близнеца листья острыми треугольничками образовывали пушистые шарики.

Я медленно провёл рукой по одному из них. В голове возник оркестр, играющий торжественную, даже пафосную, мелодию. Мне повезло прочитать в правильном направлении? А если провести в обратную сторону? Да, тот же оркестр играет мелодию наоборот, но гармония не ломается! Палиндром!

Я попробовал соседний шарик — легкомысленная песня с примесью из образов танцующих на ветру листьев. Ещё один — композиция в стиле эмбиент, погружающая в спокойствие подводной жизни.

Мне нужно было наряжать ёлку, но я подсел и не мог остановиться. И, я вас уверяю, вы бы тоже подсели! Что же мне расскажет или покажет третье дерево? А оно разговаривало запахами, смешанными с настроением. Один шарик погрузил меня в состояние тихого созерцания под цветочные ароматы с нотками бальзамического уксуса. Другой подарил переживание радости от купания в прозрачной речке, сопроводив почему-то запахом лёгкого фруктового спирта. От третьего я сбежал, потому что понял, что иначе останусь здесь навечно.

Я стиснул волю в кулак и вернулся к оставленной коробке с гирляндами из переплетённых веточек с желудями, шишками на деревянных крючках и сухими косичками из трав и цветов.

Повесив несколько шишек, я увидел, как к ним со всех сторон слетаются шарики света и спирали ветра. Шарики медленно облетали со всех сторон незнакомое явление, разворачивались в существ, проходили сквозь шишки и вновь сворачивались.
 
Когда я повесил всё, что предложила коробка, мне стало интересно, заговорили ли украшения на местном языке. Я провёл рукой по гирляндам и с гордым удовлетворением обнаружил, что принёс в этот мир не просто новогодний декор, но истории о нашем, земном, мире. Ветки рассказывали о симбиозе растений и грибов и о том, как они сформировали всю жизнь на нашей планете. Косички из трав рассказывали о всевозможных цветах и сочных плодах, появлявшихся из них. А шишки… А шишки… А шишки напевали «Joy to the world» и «Silent night».

Шарики-насекомые танцевали, кружились и, казалось, переговаривались на своём тайном языке. Спирали ветра образовали яростный ураган, а затем разлетелись во все стороны, созывая всех-всех-всех почитать колонку новостей другой планеты. Ёлка, оказавшаяся в центре внимания, распушила ветки и слегка пританцовывала, шурша листьями на ветру.

А я стоял и думал о камне, который захотел стать деревом. Эта история прорастала внутрь меня, пуская корни глубоко в сознание и отдаваясь в душе странной уверенностью и готовностью к переменам. Я ведь такой же: хотел измениться, явился таинственный «работодатель» и соединил меня со всей вселенной, а мышление не изменилось — камнем был, камнем и остался. Я должен перестать ныть, что ничего не понимаю, хочу домой, но так домой, чтобы приключения потом опять нашлись после еды и двенадцатичасового сна. Если я хочу быть пилотом, пора вести себя как пилот.

Я сосредоточился на месте, где хочу оказаться, постарался искренне поверить в свои силы и коснулся коры, услышав напоследок всю ту же «настройку оркестра».


Меня вновь протаскивало сквозь пространство дольше обычного. Я концентрировался на одной мысли как мог, учитывая все перегрузки и сбивающие с толку ощущения. Открыв глаза после всех головокружений, я увидел традиционные земные новогодние радости: нормальная ёлка, человеческие люди, геометрически понятные коробки с подарками, знакомые мандарины в вазе. Осталось только узнать, получилось или нет.
 
А как я узнаю?

Я тяжело опустился на стул, ставя невидимую коробку на стол с ёлкой, и застыл: на свободной от шкафов и комодов стене красовался рисунок дерева с широким стволом и цветной корой. Крона терялась далеко за пределами потолка и вниз тянулись лишь длинные втеки с листьями. Между ними пробирались жёлтые, почти светящиеся фигурки с крыльями, но не птицы и не насекомые. Это было до такой странности похоже на последний мир, что я не поверил в совпадение. Хороший знак.

Я спешно огляделся, но больше ничего подозрительного не заметил.

Две красивые женщины сидели на диване и заворачивали подарки, болтая о последних событиях в жизни друг друга. На ноутбуке за ними играл плейлист с новогодней картинкой. Сейчас тонкий девичий голос негромко выводил: «Если снежинка не растает, пока часы двенадцать бьют». Женщины были увлечены, и это давало мне шанс повесить «передачку от Деда Мороза», а потом продолжить наблюдение. Если я всё сделал правильно…

В коробке оказался всего один небольшой ключ. Он не ассоциировался с ёлочным украшением, и было бы неясно, зачем мой работодатель предлагает мне столь странную игрушку, если бы не ёлка, ожидающая подарок.

На ней было несколько фигурок и шаров, но всё остальное пространство занимали ключи. Золотые и серебряные; из пластика, акрила и эпоксидной смолы; простенькие и ажурные. Были даже маленькие с крылышками, как в первой части Гарри Поттера. Я аккуратно повесил свой в середину, размышляя, зачем нужно столько ключей.

— Свет, а зачем тебе столько ключей на ёлке? — озвучила мои мысли одна из подружек. — Миленько, конечно, но остальные игрушки не жаль?

— Я обычно ставлю две ёлки: одну с ключами и одну со всеми остальными игрушками. Но в этом году нет сил, — призналась та, которую назвали Светой.

Мне сразу понравились её живые глаза и немного таинственная лукавая улыбка. Словно она знает намного больше, чем говорит. Я невольно улыбнулся синхронно с ней: мне очень нравилось наблюдать за тем, как она двигается, — расслабленно и слегка кокетливо, будто флиртует со всем миром одновременно. Я бы пригласил её танцевать, если бы не был невидимым, тем более что компьютер переключился на Лесного оленя. У Светы на шее висели ленточки для упаковки подарков, волосы были небрежно заколоты крокодильчиком, а на майке гордо красовался Pink Freud. Идеально для танцев под эту песню.

Подружки немного зависли, разглядывая ёлку. «…Где сосны рвутся в небо, где быль живёт и небыль…» с намёком донеслось из динамиков. Видел я те сосны.

— Но почему ты тогда поставила только ёлку с ключами, а не вторую? — продолжила допрос подруга.

Света всё с той же улыбкой Моны Лизы закатила глаза, будто это так очевидно, а простые смертные не могут этого постичь в силу ограниченности бытия.

— Ну смотри. Вот это, — она отложила коробку, подползла к ёлке с другой от меня стороны стола и указала на золотой ключ с зелёным камнем посередине, — ключ от счастья. Это ключ к путешествиям. Этот, — она указала на наиболее старинно выглядящий ключ, — от мудрости. От здоровья, от молодости, от дружбы. А это…

Она осеклась, увидев мой ключ. На лице промелькнуло удивление.

— А этот? — с любопытством переспросила подруга.

Но Света замерла, видимо, пролистывая в голове все воспоминания и гипотезы, откуда он мог взяться.

— Ну так и от чего он?

И тут Света приняла решение со скоростью, которой позавидовал бы любой квантовый компьютер. Она резко вскочила, протянула руку к ёлке, сняла ключ и побежала к шкафу. Потом достала из коробочки цепочку, надела ключ и победно повернулась к подруге с горящими глазами.

— А это ключ от моего сердца!

Мне стало так спокойно, будто на секунду я увидел изнанку вселенной, где есть все ответы, где есть истина и смысл. Её невозможно увидеть сознанием или вычислить логикой, её иногда, в самые лучшие дни, можно почувствовать душой.

Желание, загаданное на огромной звезде… Я повторял его снова и снова, пока перемещался. Я старался задать направление ёлке-телепорту, объяснить ей. И получилось!

Это Она.

Какая-то скучная рациональная часть меня требовала изучить все мельчайшие детали обстановки, вычислить её номер телефона, имя, профессию, — что угодно, лишь бы найти быстрее, когда вернусь к себе. Но это было излишне. Я и так знал, что мы встретимся в следующем году.

— До встречи, — сказал я тихо.

Света не могла этого слышать, и всё же, растерянно теребя ключ, она посмотрела именно туда, где я стоял. А потом задумчиво села на место, и три белых коня музыкой унесли её в мир подарков вновь.

Нужно было уходить: пазл сложился, и нужно проявить терпение. Я сконцентрировался всеми клеточками тела и частичками души на возвращении домой и коснулся ёлки.


Привычный звон, привычная темнота, привычная коробка в руке. И огромная вселенная в груди, словно на месте скучающей пустоты прорастал целый сад. Я не влюбился с первого взгляда, нет, но я знал, что искал именно её, что столько лет спорил с судьбой не зря. А ещё я нашёл нечто большее, чем чудеса или даже девушку.

Я долго не открывал глаза, прислушиваясь к звукам вокруг. Тишина. Потом соседи сверху начали двигать стулья под искренние заверения Алисы Фрейндлих, что она может обойти весь мир, чтобы найти кого-то. Родные, любимые соседи! Соседушки, чихавшие громче паровоза, кричавшие друг на друга раз в неделю и пересматривавшие «Служебный роман» и «Три мушкетёра» раз в месяц! Мои! Мои замечательные шумные соседи!

Я открыл глаза и увидел свою квартиру. Какие прекрасные стены и чудесный потолок! Я поставил коробку-путешественницу и проскакал радостным кабанчиком из комнаты на кухню и назад, радуя, в свою очередь, соседей снизу. Такая уж у нас, москвичей, коллективная справедливость.

Осталось закончить свою ёлку. Правда, самое главное на ней уже висит. Я подошёл к любимому медвежонку. Слегка выцветший и удивлённый, как будто сам не понял, что за чудеса привели его в мир. Преданно переезжавший со мной из квартиры в квартиру и подбадривавший в года, когда праздник не складывался. Раз он на ёлке, значит, всё в порядке.

Я обвёл умиротворённым взглядом комнату с включённым компьютером, разбросанной мишурой, хаотично расставленными коробками… и решил поесть. Это здесь прошло минуты две, а в моём личном пространстве-времени — намного больше. Ёлка никуда не денется. Как и оставшиеся вопросы: кем был мой работодатель, сколько ещё населённых миров есть во вселенной, как всё это работает? Ведь пульт управления в моих руках, и я могу делать паузу, а могу двигаться дальше. Да, конечно, вселенная — сложная штука, но можно найти чудеса, женщину, что угодно, — если думать не как камень.