10. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 10

 Игра вышла гнетущей. Единственным её достоинством было то, что она исключала возможность разговоров наедине. Женя играл плохо — невнимательно, раздражённо, будто мысли его всё время ускользали куда-то в сторону. Карты у него были отличные, но он бросал их не глядя, словно нарочно портил себе партию. Казалось, он либо силой отогнал от себя подозрения, либо, напротив, загнал их так глубоко, что они начали отравлять всё изнутри.

 Юлия, игравшая с ним в паре, выглядела отстранённой. Лицо её было замкнутым, словно она поставила вокруг себя невидимую стену. За всю игру она не сказала ни слова не по делу. Анна Павловна откровенно скучала — она и не пыталась это скрыть. Разговоров она не заводила просто потому, что не считала нужным. Весёлым этот бридж назвать было невозможно, но Антон всё равно предпочёл его любой возможности остаться с Анной Павловной наедине.
— Извини, но утром мне придётся очень рано уехать, — сказал он Жене, когда партия подошла к концу. — Нужно встретиться с одним человеком. Он будет в Киеве всего несколько часов, проездом. Ночью едет поездом с запада. Для меня это важно — если повезёт, поймаю его за завтраком, потом он сразу дальше.
— Неожиданно, — буркнул Женя.
— Скорее уж мой приезд сюда был неожиданным. Ты сам просил меня приехать — из-за дела.
— Из-за дела? — Анна Павловна приподняла бровь.
— Это касается только меня, — коротко ответил Антон.

 Юлия мгновенно подняла на него глаза. От задумчивости не осталось и следа. Не говоря ни слова, она принялась сдавать карты, словно хотела спрятаться за этим движением.
— Надеюсь, ты не ждёшь, что мы будем вставать затемно, чтобы махать тебе вслед? — сказала она с натянутой улыбкой.

 К половине одиннадцатого все разошлись по комнатам. Антон поднялся к себе — в комнату, где жил с десяти лет. И вдруг ясно понял: возможно, он ночует здесь в последний раз.

 Старый шкаф во всю стену, от пола до потолка, всё ещё хранил его книги. На нижней полке — переплетённые школьные тетради с надписью «первые опыты», выше — грамоты, о которых давно забыли, ещё выше — книги, когда-то бывшие для него откровением. Что-то он бы забрал с собой. А остальное? Что делать с этими напоминаниями о жизни, которой больше нет?

 Война пролегла между прошлым и настоящим непреодолимой пропастью. Лицо на фотографиях, одежда, книги — всё это осталось по ту сторону. Логично было бы всё выбросить, отдать на переработку, как это делали в первые месяцы, освобождая пространство под жизнь «здесь и сейчас». Но Антон почему-то был уверен: Женя никогда бы этого не допустил. Он словно слышал его голос:
«Вещи Антона не трогать».

 С фотографиями было ещё труднее. Они занимали почти все стены — школьные, студенческие, какие-то сборные снимки. Лица, куртки, свитера… Простое решение напрашивалось само собой: сжечь. Но он остановился у двух сравнительно недавних фотографий, и сердце сжалось.

 Один погиб под Харьковом, другой — под Бахмутом, третий — на юге, четвёртый пропал без вести. Один вернулся без ноги, другой — с головой, полной тишины. Война кого-то ломала, кого-то странным образом поднимала. Один из самых посредственных стал большим начальником, а тот, кого любили все, ушёл из службы, не выдержав. Сам Антон выжил случайно — осколок, госпиталь, долгие месяцы восстановления. Он знал: это тоже была удача.

 Он уже подумал попросить Юлию разобрать здесь всё и выбросить, но тут же отказался от этой мысли — Жене это могло бы показаться предательством.

 И в этот момент он услышал звук.
 В комнате, помимо обычной двери, была ещё одна — скрытая, оклеенная обоями в тон стен, без ручки. Когда-то за ней была гардеробная, связанная с чёрной лестницей. Детям строго запрещали туда залезать, но именно поэтому они туда и лезли.
Антон обернулся почти машинально — по привычке. Дверь начала открываться.

 В комнату вошла Анна Павловна.
Он остолбенел. Мыслями он был далеко — и её там не было. Потом он вспомнил: гардеробная теперь принадлежит ей. Но одна мысль вытеснила всё остальное — ей нечего делать в его комнате.

 Была ночь. Дом спал. Он — в пижаме. Она — в тонкой, почти прозрачной ночной рубашке, пахнущей духами и намерением. Злость лишила его слов.
— Я хочу поговорить с тобой, Антон, — быстро сказала она. — Пожалуйста, выслушай меня.
— Ты с ума сошла? — резко ответил он. — Мы не можем говорить здесь. Немедленно иди к себе.

 Она тихо засмеялась.

— Заботишься о моей репутации?
— Я думаю о Жене. И тебе бы стоило подумать о нём.
— А мне хочется думать о тебе, — сказала она, подходя ближе.
— Анна…
— Два года прошло с тех пор, как ты меня целовал. Неужели тебе не хочется сделать это сейчас?
— Тогда ты не была женой Жени. И то, что было два года назад, тогда же и закончилось.
— Ты меня любил.
— А теперь — нет.

 Она рассмеялась и посмотрела на него с презрением.
— Святой Иосиф нашёлся.
 
 Он больше не подбирал слов.
— А ты видишь себя в роли жены Потифара? Тебе не кажется, что это отвратительно?
За её спиной обои с бледными цветами вдруг пришли в движение. Дверь открылась шире. В комнату вошёл Женя.

 Голубая пижама, растрёпанные волосы — почти карикатурный образ. Но выражение лица было трагическим. Он смотрел на них неподвижно. Лицо было бледным, глаза покрасневшими, на лбу блестел пот.
— Уйди к себе, — сказал он Анне Павловне.
— Женя, перестань…
— Я слышал, что ты говорила.

 Она пожала плечами, усмехнулась и прошла мимо него. Самое страшное было в том, что он даже не отступил, будто её уже не существовало. Дверь закрылась. Для Жени Анны Павловны больше не было.

 Антон очнулся.
— Женя, послушай…
— Я слышал. «Два года назад». Я хочу знать, что было два года назад.

 Голос был пустым, чужим.
— Ничего. Я был в неё влюблён, сделал предложение. Она отказала и вышла за тебя. Я думал, ты знаешь.

 Женя медленно кивнул.
— Ты… не виноват…
 Антон положил ему руку на плечо — холодное, каменное.
— Вы поссорились из-за квартиры, — продолжил он. — Она разозлилась. Захотела тебя задеть. В саду я ясно дал ей понять, что мне это не нужно. Она пришла сюда, чтобы поставить точку и оставить за собой последнее слово. Это было глупо, жестоко — но не более.
— Она солгала мне, — сказал Женя.
— Я уеду в шесть утра. И больше не буду вмешиваться. Клянусь.
 Но Женя уже не слышал.
— Не надо, — сказал он. — Я всё слышал.
 Он повернулся и вышел.