Первая зарплата

Мне было шестнадцать, когда я впервые пошёл работать. В доме было непросто: отношения с новым мужем мамы не складывались. Бывший военный жил по своим законам — чистота и порядок для него важнее всего. В школе это отражалось на моих отметках: начались прогулы, появились «друзья», которым было всё равно, чем я занимаюсь.

С профессией я особо не мудрил: куда возьмут — туда и пойду. Всего в двух остановках от дома стоял эскаваторный завод: серый, шумный, с трубами, дымящимися в морозное утро. Всё вокруг казалось огромным и чужим: металл звенел, машины ревели, а воздух пахнул смазкой и холодом. Я подумал: «Ну что ж, начнём взрослую жизнь… интересно, что за взрослое в ней?»

Я вошёл в отдел кадров. За столом сидел начальник ремонтного цеха, руки крепкие, смазанные маслом, взгляд привычно оценивающий.
— Давай к нам, учеником жестянщика, — сказал он.

Что это за работа, я не знал, но согласился. Сердце билось быстрее, ладони слегка потели.

Моим учителем оказался Маршалов — пожилой потомственный жестянщик с аккуратными усами и тихим голосом. Никогда не повышал тон… кроме одного раза: я оплошал с уборкой рабочего места. Я растерялся и не смог сдержать слёз.

Маршалов был глубоко верующим. Каждое утро начиналось с проповеди. Вместо жестяных работ я слушал рассказы о Сергии Радонежском и Иоанне Кронштадтском, учился читать Библию. За четыре месяца я научился делать лишь мусорный совок, зато многое понял о жизни и вере.

Через четыре месяца мне сказали:
— Руки у тебя не те. Не быть тебе жестянщиком.

Мои пальцы, длинные и тонкие, действительно больше подходили для хирургов или музыкантов. Со временем они нашли своё предназначение.

На заводе существовало негласное правило: ученик с первой зарплаты ставит бутылку учителю. Когда настал день получки, я предложил Маршалову отметить событие. Он вежливо отказался, тихо улыбнувшись. Я не настаивал, подумав: «Ну что ж, не все религиозные отказываются от веселья, но он — настоящий».

Тогда я решил порадовать дедушку. Дед первым поддержал мой выбор стать жестянщиком — он всегда одобрял мои решения, даже самые нелепые.

Дед был тихим человеком. По утрам сидел на краю дивана, медленно поднимаясь, словно боясь потревожить мир. По вечерам слушал радио, не делая звук громче, чем нужно. Его присутствие было мягким, почти незаметным, но надёжным.

В магазине я купил «чекушку» — маленькую бутылку на 250 граммов. Такие тогда продавались повсюду; большие бутылки были редкостью. «Ничего себе меру нашли», — подумал я, глядя на крошечную бутылочку.

Я отдал бутылку деду и пошёл в кино — на последний сеанс.

Вернувшись, дома его не застал. Диван был разобран, постель аккуратно расстелена, а деда нет. Я выбежал на улицу, обежал двор, заглянул даже в мусорные контейнеры. Сердце колотилось, пальцы дрожали — страх бил прямо в грудь.

И тут услышал храп. Тихий, уверенный, родной.

Дед просто сходил за добавкой, выпил и случайно улёгся за диван. Лежал там, подложив под щёку ладонь, мирно посапывая, словно просто прилёг отдохнуть. Я замер, слушая его дыхание, и впервые ощутил, каково это — быть тревожным за кого-то, кто всегда рядом.

В тот вечер я понял: взрослая жизнь начинается не с первой зарплаты и даже не с работы, а с первой тревоги за тех, кого любишь.

И что иногда именно эти маленькие тревоги делают нас взрослыми, а не профессия, зарплата или похвала.