Проверка реальности

Валентин Корсак проснулся в три часа ночи с ясным пониманием: его дочь никогда не существовала.
Он лежал на спине, глядя в потолок съемной комнаты, и ощущал, как это знание растекается по сознанию, подобно чернилам в воде. Ника. Десять лет. Светлые волосы, заплетенные в косу. Школьница. Она любила рисовать птиц, которых никогда не видела – в городе птиц не было уже двадцать лет. Все это было правдой. И все это было ложью.
Он встал, подошел к столу, где лежали ее рисунки. Взял один – синица на ветке, старательно выведенная цветными карандашами. Бумага была настоящей. Карандашные штрихи – настоящими. Но откуда он знает, что это рисовала именно Ника? Откуда он вообще знает, что у него есть дочь?
Валентин работал корректором в Управлении Текстов – государственном органе, который редактировал все публичные высказывания, от газетных статей до надписей на продуктовых упаковках. Его задачей было находить несоответствия, логические разрывы, фактические ошибки. Он умел видеть швы реальности. И сейчас он видел шов в собственной жизни.
Воспоминания о дочери были слишком гладкими. Они не имели той шершавой текстуры, которой обладает настоящий опыт. Когда он вспоминал, как впервые взял ее на руки в роддоме, это было похоже на сцену из фильма – красивую, трогательную, но чужую. Когда вспоминал ее первые шаги – то же самое. Идеальные картинки, лишенные случайных деталей, странных мелочей, из которых состоит настоящая жизнь.
Он оделся и вышел на улицу. Город в предрассветный час был пуст и тих. Валентин шел к Управлению, хотя смена начиналась только в восемь. Ему нужно было кое-что проверить.
В архиве Управления хранились дубликаты всех документов, когда-либо проходивших через корректорский отдел. Валентин нашел свое личное дело. Свидетельство о рождении Ники было там. Медицинские справки. Фотографии. Все на месте. Но когда он посмотрел на даты, то заметил странность: свидетельство о рождении было оформлено не десять лет назад, а девять с половиной. Полгода разницы. Откуда взялись эти полгода?
Он вернулся домой, когда солнце уже поднялось над крышами. Ника сидела на кухне, ела кашу. Увидев отца, улыбнулась.
— Папа, ты где был?
Валентин сел напротив. Внимательно посмотрел на дочь. Она была абсолютно реальной. Он видел, как движется ее челюсть, когда она жует. Слышал, как звенит ложка о край тарелки. Чувствовал запах овсянки.
— Ника, – сказал он медленно, – а ты помнишь, как мы ездили на озеро?
Она нахмурилась, подумала.
— Нет. Мы никогда не ездили на озеро.
— А если я скажу, что помню это?
— Тогда ты что-то путаешь. Или тебе приснилось.
Валентин кивнул. Дочь была права. Они никогда не ездили на озеро. Он только что выдумал это, чтобы проверить ее реакцию.
В Управлении его вызвал начальник отдела – сухощавый человек по имени Громов, всегда безупречно одетый, всегда безупречно вежливый.
— Валентин Игоревич, у нас к вам вопрос. Вчера вы отметили несоответствие в тексте директивы о продовольственных нормах. Указали, что упомянутая «традиция праздничных раздач» не имеет исторических подтверждений.
— Да. Я проверял. Такой традиции не существовало.
Громов улыбнулся.
— А откуда вы знаете, что не существовало?
— Из документов. Из исторических источников.
— Которые тоже кто-то написал. Которые тоже проходили корректуру. Валентин Игоревич, вы когда-нибудь задумывались о том, что проверяете тексты, опираясь на другие тексты, которые в свою очередь были созданы на основании третьих текстов? Где в этой цепочке находится реальность?
Валентин молчал.
— У нас есть определенные стандарты, – продолжил Громов. – Мы не спрашиваем, что было на самом деле. Мы спрашиваем, что должно быть написано. Это разные вещи. Вы ведь понимаете?
— Понимаю.
— Отлично. Тогда продолжайте работать. И, Валентин Игоревич... не задавайте лишних вопросов. Это вредно для здоровья.
Вечером Валентин сидел с дочерью на диване. По телевизору показывали праздничный концерт, посвященный годовщине основания Управления. Ведущий объявлял номера бодрым голосом. Певцы пели. Все было правильно, красиво, гармонично.
— Папа, а что такое «настоящее»? – внезапно спросила Ника.
Валентин вздрогнул.
— Почему ты спрашиваешь?
— Учительница говорила, что настоящее – это то, что мы чувствуем прямо сейчас. Но я подумала: а как мы узнаем, что то, что мы чувствуем, – это и есть настоящее? Может, мы просто думаем, что чувствуем?
Он обнял дочь за плечи.
— Ника, – сказал он, – даже если ты не настоящая... даже если тебя создали, выдумали, сконструировали... Для меня ты реальна. Понимаешь? Реальность – это не то, что существует объективно. Это то, во что мы верим.
Она прижалась к нему.
— Я не понимаю, о чем ты.
— И хорошо. Не надо понимать.
Ночью ему позвонил Громов. Голос был все таким же вежливым, но в нем появились металлические нотки.
— Валентин Игоревич, вы сегодня заходили в архив без служебной необходимости. Просматривали личное дело. Это нарушение.
— Я имею право знать информацию о себе.
— Вы имеете право знать то, что вам положено знать. Валентин Игоревич, я ценю вас как специалиста. Но вы заходите на опасную территорию. Есть вещи, которые не следует проверять. Потому что, если начать проверять, можно обнаружить, что проверяющий сам нуждается в проверке. Вы понимаете, о чем я?
— Понимаю.
— Тогда прекратите. Живите нормально. Любите свою дочь. Делайте свою работу. Зачем вам знать, что из этого настоящее, а что – нет?
Валентин положил трубку. Посмотрел на закрытую дверь комнаты Ники. За ней спала девочка – его дочь. Возможно, выдуманная. Возможно, имплантированная в его сознание вместе со всеми воспоминаниями о ней. Но когда утром она проснется, она снова улыбнется ему. Попросит помочь с уроками. Расскажет что-то из школы.
И разве это не достаточно для того, чтобы считать ее реальной?
Валентин лег на кровать и закрыл глаза. Завтра он снова пойдет в Управление. Снова будет проверять тексты на соответствие стандартам. Снова будет делать вид, что знает, где проходит граница между правдой и ложью.
Но теперь он понимал главное: эта граница проходит не в документах, не в официальных версиях, не в утвержденных текстах. Она проходит внутри каждого человека – там, где заканчивается то, во что ты готов поверить, и начинается то, что ты не можешь принять. И каждый сам решает, где провести эту черту.
Даже если цена этого решения – собственное спокойствие. Или собственная реальность.