Лерочка

Пролог 

Резкий хлопок двери заставил прийти в себя. Точно. Я оглядел комнату: разбросанный мусор в каждом уголке комнаты, в воздухе летало столько пыли, будто этой комнате сотня лет; сломанное окно — причина жуткого холода. Да. Всё нормально, я в своей комнате и только что расстался с девушкой... Головная боль дала вспомнить, почему. Я поднял разбитое и грязное зеркало с пола. Но что случилось, точно? Всё же большая часть воспоминаний осталась в том сне… Ах, точно, тот сон…

Глава 1

Первое воспоминание 

Я сидел на улице и тихонечко пел какую-то красивую песенку, даже не заметил, что не один.

Хотелось бы мне, чтобы я знал, кто рядом…

Допев, я медленно поднялся с земли; в воздухе пахло цветами. Как же хорошо в этом месте — я попал сюда совершенно случайно, я же помнил, как ложился спать, а теперь я живу уже несколько лет в этом прекрасном месте; почему-то здесь всё было идеальным, но это прекрасно…

Перед тем как уйти, уйти напоследок оглянулся: странное место, будто написанное по сценарию идеальной книги или фильма. Добрые люди, лето круглый год, всё получается с первой попытки и, будто, всё крутится вокруг меня.

Я вошел в свой огромный и идеальный дом. В этом доме я словно главный герой: если я попал в какой-то заранее подготовленный мир, я точно главный герой! Хаха!

Как же я хорош!

Я посмотрелся в зеркало и поправил свою прическу. Больше всего мне нравится, что в этом мире моя внешность отличается от моей настоящей; телосложение атлетичное, подтянуто, но не чрезмерно — для такого тела мне совершенно не пришлось ничего делать! Гармоничные черты лица, чёткая линия челюсти, прямой пропорциональный нос, здоровая кожа, выразительные глаза; полные, но не избыточные губы, волосы блестящие и ухоженные. Ха.

В доме я взял деньги и отправился на прогулку по городу. Большие группы людей проходили мимо, все улыбчивые, все здороваются со мной, все взгляды на меня. Сразу после моего кивка — большой группе людей я задел плечом человека.

Девушка — «Извините».

Я сразу подмечаю привлекательность этой девушки и, конечно, я хочу, чтобы она, как и все, влюбилась в меня.

Я — «Стой, как твое имя?»

Девушка — «Извините? А… Я Валерия…»

Я — «Красивое имя. Моё имя — Сергей. Уделишь мне время?»

Валерия — «Нет, я не хочу…»

Я — «Что? Ты не против? Тогда пойдём!»

Я сразу взял её под руку и повел за собой. Девушка чуть не поперхнулась воздухом.

Валерия — «Стойте! Подождите! Куда?!»

Я — «Разве это имеет значение?  Я же нравлюсь тебе!»

Валерия — «Нет! Вы мне совсем не нравитесь!»

Я остановился и обернулся к ней. Положив руку на плечо, сказал: «Понимаю, это бывает сложно признать…»

Девушка перебила меня: «Вы очень нахальны! Не ведите себя как главный герой романа!»

Нахмурившись, я не мог понять её слов: я думал, в этом мире не найдётся человек, для которого я просто незнакомец.

Чёрт.

Я — «Что ты говоришь? Влюбись в меня!»

Валерия — «Безумец!»

Она вырвалась из моей хватки и поспешила быстро уйти. Конечно, я последовал за ней: она же та, на кого не влияет структура моего идеального мира! Я должен влюбить в себя всех! С этого момента она — моя главная задача!

Глава 2;как я стал сталкером
Я побежал за ней, не думая о людях вокруг, о вежливых улыбках, о том, что в этом мире рутина — праздник. Переулки сменяли площади, шум превращался в шёпот, и где-то вдалеке раздавался звон уличного музыканта. Валерия шла быстро, не оглядываясь; её волосы мягко колыхались, и каждый её шаг казался продуманным, будто она знала карту этого города лучше меня.
«Стой!» — крикнул я, но голос тонул в общем потоке. Я обогнал тележку с фруктами, почти врезался в лавку с антиквариатом и, запыхавшись, увидел, как она загибает за угол и внутренняя уверенность расцвела: всё верно, я главный герой, и она — всего лишь эпизод. Надо только правильно разыграть сцену.
Я затянул шаги, поддавшись привычной самоуверенности, и уже почти дотянулся до её плеча, когда подвезшаяся тень шмыгнула передо мной и легла в короткую линию между нами. Женщина в чёрном плаще, с капюшоном, отбрасывала на асфальт гладкую тень — словно тонкая рамка в теории, где всё идеально выстроено.
Она посмотрела на меня так, будто видит прямо насквозь. «Не так, — сказала она тихо. — Не так удерживают сердца.»
Я остановился, холод пробежал по спине не от ветра. «Кто вы?» — выдавил я. Волнения внутри было больше, чем хотелось бы признать: раздражение, любопытство и странная боязнь, что мои правила не работают на всех.
Женщина улыбнулась бездушно. «Следи за ней, если хочешь. Но не надейся, что всё свернёт туда, куда ты распорядишься. У каждого свой сценарий, и не все страницы — для твоей руки.»
Передо мной — очередная метафора, или правда? Я хмыкнул и решил не обращать внимания, шагнул вперёд — но угол, за которым только что скрылась Валерия, оказался тупиком. Выход к площади перекрывали ярмарочные шатры; вокруг витала музыка и смех, и ни следа от неё.
Моё спокойствие дрогнуло впервые. Я внезапно осознал, что не знаю, кто ещё в этом мире свободен от «сценария», а кто — просто статист. До этого момента мне казалось: мир приспособлен под меня, но если есть люди, которые его переписывают, — это меняет правила игры.
Я обошёл шатры, но никого не нашел.

Чёрт!

Глава 3;На грани отражений
Я стал тихим сталкером её жизни. Не вор — нет, слишком пафосно, — скорее наблюдатель идеального спектакля, где я знал каждую сцену, каждую реплику. Валерия двигалась по городу как нота в мелодии: точная, незаметная, но незабываемая. Я шел за ней, будто по маршруту, который сам для себя нарисовал — не подходил, не махал, не произносил ни слова. Никакого контакта. Только взгляд, только память, только я и она — и город между нами.
Я любил себя за это. За терпение, за методичность. Самодовольство грело грудь: какой я наблюдательный, какой я выдержанный, какой тонкий стратег. Ведь кто ещё так умело умеет оставаться в тени и при этом владеть ситуацией?! Я повторял в уме свои самые любимые комплименты самому себе, складывая их как боевые кубки в ящик самовосхваления. Ха-ха — мир действительно крутится вокруг меня.
Валерия заходила в знакомые мне места: маленькое кафе с занавесками в цветочек, лавка старых книг, парикмахерская, где хозяйка перешептывалась с клиентами. Я следовал на расстоянии — не ближе полутора шагов, не дальше — чтобы не потерять нити. Иногда она садилась на скамью в сквере и доставала маленький блокнотик; иногда — кормила кота. Такие мелочи выглядели противоречиво: то казалось, будто она — часть декора, то внезапно — живой, добрый человек.
Я запоминал всё: манеру складывать платок, склон плеча, как она ласково разговаривала с баристой, как вспоминала стихи, произнося их про себя. Я узнал, что по утрам она покупает одно и то же — булочку с маком; что она не любит громкие песни; что на её руке — едва заметный шрам у запястья, как от старой порезки; что в сумке всегда найдется пачка открыток с видами чужих городов. Видимо, она любила письма — или очень хотела, чтобы кто-то когда;то написал ей издалека.
Я собирал эти фрагменты, как доказательства собственной исключительности: я знаю её больше, чем она знает меня. Я хмыкал, наслаждаясь мыслью, что если кто;то и видел меня, то как тающую тень на краю её дня. Какой же я наблюдатель! Какой я романтик! Какой я… герой.
И вот снова появилась она — тень. Тонкая, холодная, почти прозрачная, как дым от свечи. Она возникла между мной и витриной книжной лавки и смотрела на меня так же спокойно, как раньше. Голос был тот же, сухой и ровный, будто вырезанный из старой шкатулки:
— «Перестань»
Я улыбнулся в ответ — презрительная улыбка кукловода, который не признает чужих правил. «Зачем?» — ответил я вслух, хотя знал, что говорю в пустоту. «Я хочу знать. Это моё право. Я — главный герой! Весь мир у моих ног!»
Тень едва дернула плечом: «Наблюдение — не любовь. Ты путаешь вещи. Остановись, прежде чем попадёшь в зеркало, которое не вернёт тебя назад.»
Я фыркнул. Её слова звучали как угроза или как забота — неважно. Мое самодовольство превращалось в упрямство: я намеренно не послушал. Как же можно прекратить, когда впереди так много загадок? Кто я без ответа? Я — тот, кто знает. Я — тот, кто не упустит!
Дни превращались в карты: я вычёркивал маршруты, отмечал время, записывал детали. Однажды я увидел её, как она заходила в приют для животных и тихо разговаривала с волонтёром. Она приносила корма, улыбалась осторожно, и в её глазах был свет, который не отражался в моих зеркалах самовосхваления. Там было что;то настоящее — не прикрытое лицемерие, а реальная решимость помогать. Я понял, что у неё есть мир помимо меня и моих слежек. Мир, о котором я ничего не знаю.
Я узнал, что она каждую среду приходит в библиотеку и ставит закладку в одну и ту же книгу — сборник стихов. Её закладки были на одном и том же стихотворении уже месяц. Иногда она останавливала взгляд на женщине на старой картине, висящей на стене в библиотеке.
Тень вновь появилась однажды при закате, когда Валерия стояла у реки. Она наклонилась ко мне на мгновение и сказала тихо:
— «Если не прекратишь, тебя ждёт наказание! И ты очень пожалеешь о содеянном!»
Я посмотрел на своё отражение в реке: тяжелые глаза, и улыбка, натянутая, как декорация. «Нет, отвечал я себе». И в этом «нет» было одновременно и признание, и вызов.

Чёрт! Помогите!

Глава 4
Я самый лучший в этой истории!
Я величественно падал в кресло барной лавки, будто сцена приготовлена специально для моего триумфального отдыха. Сегодня я считал себя особенно блистательным: утром на бегу подправил причёску, с улыбкой отбивал взгляды прохожих и даже не заметил, как купил бутылку хорошего виски — потому что кто, как не я, достоин лучшего спиртного? Я поднимал бокал и делал паузы, чтобы расслышать собственный голос в пустоте: какой я обаятельный, какой проницательный, какой непобедимый.
Но Валерия не была настроена слушать мои сольные партии. Я попытался заговорить с ней в том же кафе, где ей нравилось сидеть, — всё по канонам: лёгкий поклон, обворожительная ухмылка, пара небрежных комплиментов. Она посмотрела на меня не так, как я бы хотел — в её взгляде была тревога, и она быстро сделала шаг назад.
— «Сергей», — сказала она тихо, — «перестань. Это не смешно».
Я нахмурился — как же так? Я же великолепен! Разве великая личность не заслуживает второго шанса? Я начал говорить уверенно, по-человечески убедительно: о том, как всё было недоразумением, о том, что ей не стоило воспринимать всё буквально, о том, что мир устроен для того, чтобы я блистал. Мои фразы скользили со строгой элегантностью, я чувствовал себя, словно я дирижёр оркестра.
Валерия молча ушла в сторону, и мои глаза, по привычке, последовали за ней. Вскоре к ней подошли официальные люди: женщина в аккуратном костюме с эмблемой города и мужчина с тяжёлым значком на груди. Они вели себя корректно, почти по-деловому. Я подкрался ближе, чтобы услышать, но не слишком — ведь даже шпион должен оставаться в тени благородства.
«Она жалуется на Сергея», — услышал я сквозь смесь их спокойных голосов. Валерия говорила быстро, с оттенком отчаяния: «Он за мной следует. Я боюсь выходить одна! Я прошу вас вмешаться!».
Я обрадовался — наконец внимание! Наконец официальное подтверждение моей важности. И тут последовало то, что поначалу показалось невозможным: женщина в костюме наклонила голову, посмотрела на меня и улыбнулась так, будто знала только приятные вещи.
— «Сергей?» — спросила она. — «Да нет, мы о нём знаем. Он — очень хороший человек. Он участвует в благотворительности, помогает приюту для животных, нас тут все зауважали. Нельзя выносить поспешных суждений.»
Сердце у меня подпрыгнуло от счастья: вот оно, общественное признание! Их слова звучали как оправдание, как официальная печать моей добродетели. Я почувствовал себя словно орденоносцем: даже жалобы на меня — это честь, потому что я значим.
Валерия смотрела на женщину с обидой, на меня — с усталостью. Но чиновница говорила твёрдо и мягко одновременно:
— Мы вас просим, — сказала она Валерии, — не спешите обвинять людей. Сергей — хороший человек. Он не может так поступать.
Из уст этих властных голосов фраза «он не может так поступать» прозвучала как приговор против её переживаний. Её глаза стали влажными, и она отступила, словно у неё отобрали последнее слово. Я улыбнулся в ответ — теплой, правильной улыбкой, потому что правда всегда на моей стороне, а правда всегда улыбается первым.
После этого я ушёл не просто удовлетворённым — я был воодушевлён. Всё вокруг наполнялось смыслом: даже те, кто носит значки и штампы, знали, кто я. Это было подтверждение: мир подтверждает мою исключительность.
Когда я вернулся домой, считал, что заслужил награду. Я открыл бутылку, налил жидкость в бокал и выпил, жидкость потекла по горлу, согревая язык. Алкоголь быстро снял острые края самокритики и оставил только уютный гул самодовольства. Я громко напевал под нос одну из своих любимых строк, нелепо повторял комплименты в сторону собственного отражения в вазе на столе — и вдруг я ощутил знакомую тень.
Она появилась так же незаметно, как всегда — не объект, а ощущение, прохлада, как от закрытой двери за спиной. Тень встала рядом, не произнося слов. Я был не в настроении для загадок, но голос всё равно раздался тихо, ровно, сухо:
— «Перестань», — сказала тень. — «Хватит.»
Я рассмеялся, хрустя льдом в стакане. Смех вышел хрипловатым; в нём был и вызов, и раздражение, и совсем немного усталости.
— «О», — произнёс я, наклонив голову, — «снова ты. Смотри-ка, как настойчиво ты приходишь! Может, ты ревнуешь? Хотя кому ты нужна, тень? Говори — чем сегодня будешь мне угрожать? Потеряешь дефолт своих загадок?»
Тень молчала, но её присутствие было плотным. Она говорила не словами, а горизонтами: «Если не остановишься, будет плохо». Я кивнул ей, не показывая, что глубоко внутри её фразы поползли мелкие трепетные сомнения. Алкоголь победно раскрывал мою способность делать вид, что ничего не происходит.
— «Плохо?» — переспросил я, и голос мой был смешной, плутовской. — «Ты же знаешь, что я не умею по;детски: я привлекаю внимание, я создаю историю. Что за скучная угроза, тень? Дай мне послушать, как ты её формулируешь — по науке, по пунктам, неизменно!»
Я бормотал, растягивая слова, как хороший сыр в ресторане: величие в каждой фразе. Тень отвечала коротко, отрезвляюще.
— «Это не игра. Это не спектакль. Ты разрушаешь чужой покой».
В этот момент пьянство вылезло наружу в виде бравого пафоса: я поднял стакан и произнёс почти поэтически:
— «Покой? Как можно требовать покоя у того, кто создан для движения? Я — центр, я — цикл. Выслушайте: я делаю людям подарки — своё присутствие. Разве это не честь?»
Тень словно затихла, и я понял: даже она не знает, как мягко или жёстко сразиться с моим самомнением, когда оно смягчено алкоголем. Её следующая реплика была едва слышимой, но прямой:
— «Ты причиняешь боль. И кто-то за это ответит.»
Я рассмеялся, уже с горьким привкусом, и вдруг в голосе моём мелькнула искра великой гордости.
— «Кто?»— спросил я почти шёпотом. — «Кто посмеет?Посмотри на меня: меня любят. Меня защищают. Никто не дерзнёт».
Тень снова молчала. Мы оба — и она, и я — стояли в комнате, где свет приглушался пузырями дыма и алкоголя. Я чувствовал, что бы ни говорила официальная женщина с эмблемой, что бы ни отражало моё эхо, есть вещи, которые не поддаются простому признанию. И этот факт… слегка щекотал.
Я хрипло рассмеялся и, уставившись в пустоту, произнёс:
— «Ладно. Посмотрим».
Но в слове «посмотрим» была упрямая уверенность.

Глава 5
Сладкое воспоминание о себе
Я томился под знойным куполом неба, когда снова задумался о своей судьбе — о том, каким благословением для этого города являюсь я. Чёрт, как же приятно слышать, как люди шепчут моё имя, когда я прохожу по булыжной мостовой. Торговцы кивают, дети тянутся за краем плаща, а стражи чуть ли не снимают шляпы. Я вдыхаю этот воздух признания и, приподняв подбородок, повторяю про себя мою мантру, чтоб всё слышали даже крыши: "Я самый лучший на свете! Я главный герой!"
Валерия шла по рынку с корзиной, невозмутимая и спокойная. Она уже почти перестала оборачиваться, когда заметила меня в тени колонны. Она привыкает. Чёрт, как это меня радует: даже сопротивление становится привычкой, я — причина её нового ритуала. Иногда, проходя мимо, я посылаю ей лёгкую усмешку и бросаю флиртную реплику — чисто для духа игры.
"Хороший день, красавица", — говорю я, проговаривая каждое слово с той самоуверенностью, что и положена главному герою.
Она лишь отпускает угол своего плаща и мельком кивает. В её взгляде уже нет той паники, что была сначала; вместо этого — устойчивая осторожность, как у путницы, привыкшей к попутчикам. Валерия принимает моё присутствие как неизбежность, как шум уличного колокола: раздражает, но не рушит расписание дня.
Описывать её внешность — всё равно что рисовать картину, которую нельзя испортить: волосы тёмные, тяжёлые, как влажный мох, они падают волнами чуть ниже ключиц и всегда слегка распущены, будто она не носит сложных причёсок из-за спешки в делах. Лицо овальное, с мягко очерченными скулами, кожа смуглая от работы на воздухе, и в глазах — серо;зеленый свет, похожий на речную гладь в пасмурный день. Рот небольшой, с прямой твердой линией, как у человека, который умеет хранить секреты; а на левом запястье — тонкий шрам, почти незаметный, как печать прошедшей боли. Одежда у неё простая: льняное платье цвета земли и изящный, хоть и поношенный, плащ; на плечах — сумка с письмами и открытками, они выглядывают и обещают страну, в которую она, возможно, однажды уедет, если я позволю. Её руки — умелые и немного грубые, ладони мастера или заботливой женщины, которая кормит бездомных котов и чинит чужие сердечные раны без зрелищ.
Я продолжаю следовать за ней, потому что кто я без своей сцены? Чёрт, разве можно терять момент? Иногда я подходил ближе к лавке, где она выбирала трапезу, и, вежливо опираясь на прилавок, произносил:
"Позволь отломить булочку, и для тебя, принцесса, и для меня — ради удовольствия".
Она улыбнётся почти незаметно, и в этот миг я ощущаю вкус победы: даже маленькая улыбка — как аплодисменты. "Я самый лучший на свете! Я главный герой!" — шепчу я себе, чтобы ветер донёс это до её ушей.
Горожане вокруг меня снова и снова напоминают мне, что мое место — в центре: кузнец выкладывает новое подковное украшение и, увидав меня, поднимает молот в почтении; монах в монастырской ограде благословляет меня, словно я — светлая иконка; даже старушка, раздающая хлеб бедным, благословляет мою походку. Чёрт, чудесно жить в мире, где все — мои поклонники.
Но есть тень. Она не меняется от эпох, от готичных арок или факелов на стенах: она приходит, когда я слишком уверен. Я почувствовал её в узкой улочке у городской ратуши, когда её голос, как железный звон, прорезал вечернюю суету.
"Перестань", — произнесла тень. — "Хватит играться чужими судьбами. В твоих руках — не сцены, а жизни. И за это будут последствия."
"Чёрт", — вырвалось у меня непроизвольно, и я сделал несколько шагов вперед, будто шёл на дуэль.
"Ты смеешься?" — ответил я, посматривая на ту, что скрывается за плащом ночи. — "Я — свет города! Я приношу радость! Я — тот, кого любят!"
Тень не пошутила ни на йоту:
"Ты приносишь боль. Однажды она ответит. Ты можешь верить в своё обаяние, а можешь поверить в цену, что придёт за этим."
Я сделал типичный для себя жест — коснулся края плаща, словно вершил чью-то судьбу, и выпятил грудь.
"Я самый лучший на свете! Я главный герой!" — заревел я почти как вызов. — "Кто осмелится меня судить? Кому я не нравлюсь?"
Тень подошла ближе, и воздух вокруг стал холоднее, чем морозная роса по утрам.
"Ты уже на грани", — прошептала она. — "Если не изменишься, то потеряешь не поклонников, а то, что делало тебя человеком! И это не исправить."
Я хмыкнул. Гордость, как доспех, не дала мне пасть.
"Посмотрим", — сказал я с той дерзкой улыбкой, которую привык носить. — "Чёрт, посмотрим."
Валерия стояла немного в стороне, держа в руках открытку с видом чужого города. Она посмотрела на меня с тем же спокойным, чуть утомлённым выражением. Казалось, ей всё равно — или она просто научилась жить со мной. Я чувствовал одновременно три вещи: победу, тревогу и непоколебимое убеждение, что ни одна тень не посмеет перечеркнуть мой свет! Но тень уже показала зубы, и это означало лишь одно — игра вступила в новую фазу.

Чёрт! Чертовщина какая!

Глава 6
Первое
На утро, когда туманы над рекой еще медленно стелились по каменным ступеням моста, город проснулся под звон колоколов и гомон лавок. На площади подняли ярмарочные шатры, менестрели на улицах перебирали струны лютни, а по центру, словно солнце среди серых крыш, шагал я — Сергей. Люди расступались и приветствовали меня как дорогого гостя: дети тянулись за подолом плаща, лавочники кивали с почтением, и старцы, сидящие у стен, улыбались, будто видели исполнение давно ожидаемой легенды.
Я гордо поднял подбородок, оглядел собравшихся и произнес вслух так, чтобы все услышали: "Я самый лучший! Я главный герой!" — голос мой звучал, как звон монеты, и собравшиеся засмеялись и захлопали в ладоши от радости и почтения.
Из толпы появилась Валерия. Она шла медленно, держа в руках корзину с хлебом, и в её лице играли смешанные чувства: усталость от прошлых тревог и осторожная надежда, рожденная в словах тех, кто меня хвалил. Когда чиновница и стражи говорили обо мне как о человеке чести и достоинства, её сердце постепенно склонялось к тому, чтобы поверить. Сегодня же, видя, как я подбегаю к старой женщине и наклоняюсь, чтобы помочь унести горшок с тушёными яблоками, её взгляд смягчился окончательно.
"Позвольте помочь вам," — сказал я, протягивая руку, и снова прошептал себе, наслаждаясь вниманием: "Я самый лучший! Я главный герой!"
Старуха склонила голову и благословила меня: "Благослови тебя Господь, молодой человек." Люди стали шептать: "Вот он, тот самый Сергей, который и приют поддерживает, и мост починил…" Эти слова, словно теплый ветер, дошли до Валерии и растопили её прежнюю настороженность.
Позже, у фонтана, когда вокруг разгорелась весёлая суета и на площади закрепили герб местного владыки, то есть меня, я сделал Валерии небольшой подарок — ленточку цвета спелой вишни, завязанную аккуратно и пахнувшую бузиной. Я подошёл, уверенно, с улыбкой, и сказал ей тихо, чтобы никто не слышал, но чтобы все могли видеть нашу близость: "Позволь носить это. Пусть это будет моей печатью заботы о тебе."
Валерия посмотрела на ленточку, потом на меня, и ответила, едва заметно улыбнувшись: "Я не приму." Тогда она услышала в толпе голоса моих защитников: "Он добрый," — "Он нам помогает," — "Не будь жестока к человеку, что несет свет." Эти голоса для неё были важнее любого моего великого слова — они были свидетельством правды.
Ночью устроили пир в честь урожая, и двор хозяина знатной усадьбы расцвёл свечами. Менестрели взяли в руки смычки, и танец прошёл подскоки и повороты. Я увлёк Валерию на середину двора и объявил с видом, как у вельможи: "Танцуй со мной, и погибни от красоты моего шага!" — а затем смеясь добавил привычное: "Чёрт!" — и смех мой был заразителен. Валерия, прислушавшись к ритму, позволила, чтобы моя рука легла на её талию; в этом прикосновении не было прежней навязчивости — было обещание защиты, пусть и горделивое.
Между двумя разговорами я не уставал восхвалять себя, но теперь мои слова звучали не только для того, чтобы во всем блистать: они были почти лаской, мастерски завернутой в заносчивость. "Я самый лучший! Я главный герой!" — повторял я, и в этих словах слышалась уверенность, которую город принял за силу. Купцы кивали поклоняющимся жестом, снимая с себя шапки: "Он сделал наш винный пресс, он подарил хлеб нищим…" — и их одобрение становилось мостом, по которому шло к Валерии доверие.
Вечер затихал, и мы остались вдвоём у огня, где жар печи кочевника отбрасывал лоскутки света на наши лица. Я, взяв её за руку, заговорил более мягко, чем обычно, но каждый фразовый высокий кургуз его тщеславия всё же остался: "Я сберегу тебя," — сказал я, и в голосе моём проскользнула липовая искренность, которую Валерия приняла за истинную искренность. Она прислонилась ближе и прошептала: "Я верю тебе." Эти слова были как мост: тысячи мелких признаний горожан, одна ленточка и тихий вечер — всё это соединило их миры.
Тем не менее я не оставлял привычной манеры: поднимаясь на утро к вратам города, я провозгласил, стоя на пороге, так чтобы слышали закупщики и путники: "Я самый лучший! Я главный герой!" — и толпа снова отозвалась радостным гулом. Я обернулся к Валерии и добавил, почти шепотом, но с тем же вечным пафосом: "Чёрт, как же я счастлив, что ты со мной." Её ответом была лёгкая улыбка и усталый, но тёплый взгляд, который говорил больше, чем слова: в мире, где каждое доброе дело оценивали и восхваляли, вера общества стала той нитью, что связала нас двоих.
Так, шаг за шагом, город стал свидетелем нашего сближения: я — с моими громкими признаниями и бесконечной уверенностью, Валерия — с осторожной, но растущей доверчивостью. Люди про нас шептали и обсуждали, лавки украшали впереди нас лавровыми венками, дети подражали моей поступи. И в этой новой главе жизни, среди факелов и колокольного звона, завершалась история, полная горделивых слов, сердечных жестов и тех внешних свидетельств, которые в моём мире значили почти всё.
Глава 7
Правда
Ах. Точно. Это всего лишь воспоминания. Вокруг только грязная комната и мрачная ночь. Я не такой человек, как хотелось бы, даже девушка ушла от меня. Меня никто не любит, я неудачник, но я всё такой же гордый: как хочу так и живу! Я кинул в окно разбитое зеркало. И понял. Да. У меня ни идеальная жизнь, ни идеальная внешность и имя моё не Сергей, а Антонио! Но так даже лучше! И да, я не собираюсь убираться в свой комнате! Ни-ко-гда! Я крутой! Все пешки под моими ногами! А утром пойду на завод и плюну в лицо своему начальнику! Но сначала я хочу спать!

Я лег на кровать, закрыл глаза и заплакал: «Может мне стоило полюбить тебя? Лерочка? Чёрт подери!»

Жаль я не смог полюбить тебя, как ты меня, Лерочка.

«Чёрт!!!»
КОНЕЦ