Глава 2. Целебная встреча

             «В каждой случайной встрече – ночевал Бог!» -
                Шамиль Пею. Стихи принцессы Атех.


   Вы видели,  как птицы  прячутся от холода  в  лютые  зимы?  Вьюга  срывает  ветви с деревьев,  метель проникает в щели, засыпает снегом даже самые малые  укрытия,   корма не отыскать, а зиме еще быть и быть.   Вы наблюдали,  как  терпеливо  сносят птахи ледяные дожди, ночные заморозки?  Вся жизнь птиц – испытание. А зима – особенно.  Не жизнь -  выживание.  Но они не сдаются. И каждый раз, наблюдая за этой  удивительной жаждой и силой жизни,  я  задавала  себе один и тот же вопрос: вы встречали хоть одну из них, которая бы  страдала  депрессией?  Или ипохондрией?  Или убивала себя, не справившись с  тяготами  жизни?
 
   Зимой  Рита превращала летнюю террасу в птичью гостиницу. Кто только в ней не ночевал?  И что интересно, обходилось  без острых внутренних ссор,  разборок, а   отношения выстраивались в строгом соответствии с табелем о рангах. Вороны, конечно, безобразничали, но не так откровенно, как в лесу, воробьи норовили утащить лучший и  самый сладкий кусок, синички караулили  брусочки сала, привязанные веревочками к оконным ручкам. Все были при деле. И каждый раз, по весне  заново ремонтируя террасу, Рита вздыхала:

   - Надо бы стационарные поилки повесить. Хватит уже  с мисками и блюдцами туда-сюда таскаться. И  батареи по периметру  нужно нарастить. Все-таки  зимы опять  становятся морозными.

   Мы, подруги, дружно кивали в ответ,  собственноручно  красили  рамы, полы и карнизы.

   Сегодня – понедельник. Я заступала на дежурство с вечера.  И после завтрака торопилась на электричку, чтобы успеть забежать в городскую квартиру.
 
   - Что у тебя на этой неделе?  В пятницу приедешь? – Рита близоруко прищурилась.

   - Аллочка улетает в Испанию, провожу.   Ольга  из кресла не вылезает, словно одна  вставляет  зубные протезы всей Москве.  К ней нужно знакомых привести.  К тебе -  на выходные,  как обычно. Жди. Все, Ритуся,  мне пора,  дела.

   Она махнула рукой и пошла в дом.  Эту неделю  доктор Маргарита Николаевна  числилась в отпуске.  Вот и славно. Хоть отоспится.


 
   По ординаторской  гуляла зима, как  в птичьей гостинице. Сестры забыли закрыть фрамугу. Снег  превратился в лужу на полу и начинал таять на подоконнике. Надевая халат, я подумала о том, что совершенно не хочу начинать рабочий день с уборки. Легкомысленно закрыла глаза на беспорядок, затворила  окно  и, усевшись за стол, стала просматривать  новые истории болезней.
 
   Дверь распахнулась.  На порожке ординаторской  возник  смешной синий агрегат на колесиках.    Непонятно каким образом там  помещались ведра, тряпки, щетки, моющие средства и еще куча всякой ерунды,  которую за собой из кабинета в кабинет  возила наша уборщица. Следом за агрегатом  вплыла  внушительная фигура Капиталины или тети Капы, как ее любовно называл наш главврач.  Тетя Капа была дама во всех отношениях запоминающаяся:  гренадерского сложения,  с  ярким румянцем на полных щеках,  с жесткими и непослушными волосами, которые все время норовили выскочить   из под шапочки. Черная щеточка усов над верхней губой  сообщала о гормональном сбое.  Обширный фартук,  походивший  на уменьшенную копию двуспальной простыни и синие резиновые перчатки  по локоть,  дополняли эту живописную картину.

   - Ну, -  мохнатые брови сдвинулись на переносице, -  и чего ж ты тут лужи мне налила?
 
Голос был под стать фигуре. Я слегка вздрогнула.
 
   - Это снег. Дистиллированная вода. Чистая.

   - Она у тебя чистая была,  пока с неба летела,  а после приземления  в грязную лужу превратилась.

Резонно. И не поспоришь.

   - Ты вот что, Софья Андревна. Послушай.  Я там тебе внучку привела. На стажировку, значит. С начальством договорилась, - сделала она упреждающий жест. -  Девка у меня без матери и отца росла. Сама знаешь. Мы ее с Иван Иванычем пестовали, как могли.  Теперь ваша очередь настала. Бери ее под свое крыло. Так  Борисыч приказал. Бери, не сомневайся. Девка справная, добрая. Может, с чудиной небольшой. Ну, да это делу не помеха.
 
   Гренадер вдруг как-то ужался, уменьшился. Глаза  обрели просительное выражение, голос потеплел.

   - Она врач?

   - Да, нет, какое там, дитя еще.  Курсы сестринские кончила при  богадельне. Как это у вас называется:  сестра милосердия.  Вот. Рука легкая, уколы делает и не почувствуешь. Специально ее сегодня вечером привела, когда суеты поменьше. В коридоре она. Позвать?

   - Нет,  не нужно. Вы тут помойте, а мы с ней на веранду пойдем.
 
   В коридоре меня ждала очень маленькая и худенькая девушка, почти девочка.  На ней ладно сидело серенькое в пол  платьице,  голову покрывал белый   платок, похожий на апостольник.   Форма  сестры милосердия.  Понятно.

   - Здравствуйте, - девушка поклонилась.

   - Добрый вечер. Меня зовут Софья Андреевна. А вас?

   - Татьяна.

   - Вот и славно. Пойдемте знакомиться, Танюша.
 
   Этому с виду ребенку  исполнилось  двадцать лет. Она с отличием  окончила медучилище и собиралась поступать в медицинский институт, чтобы  в дальнейшем специализироваться  в области психиатрии.  Интересно. С чего бы вдруг? Мы откровенно поговорили с четверть часа, потом я подытожила:
 
   - Танечка, давайте мы с вами вот как поступим. Сейчас время ужина. Помогите дежурным сестрам накормить больных, посмотрите, как они выполняют назначения. Просто постойте рядом.  А потом, когда  все улягутся спать, мы продолжим разговор. Хорошо?

   - Хорошо.
 
Я вернулась в ординаторскую.  Капиталина   убралась тщательно, как в операционной. Еще и чай мне принесла с булочкой.  Ужин стоял на столе аккуратно прикрытый салфеткой. Я  благодарно улыбнулась:  внутри  несокрушимой и мощной  Капитолины обреталась  трогательная и нежная Капа.

   Вечером, когда в отделении воцарились  тишина и спокойствие, можно было обдумать планы на завтрашний день. Мои мысли в последнюю неделю были заняты Фроловым.  Парень учился в Физтехе.  Месяц назад похоронил мать.  С учебой не справлялся, как и с одиночеством, которое усиливалось оттого, что он замкнулся в себе.  Спрятался  в   раковину, закрыл створки, затих, словно для всех  умер.   Нужно было, чтобы он разрешил хоть кому-нибудь   прийти в гости в эту одиночную камеру, но ни на стук, ни на уговоры и предложения пока  не отзывался. Сидел взаперти и молчал, с каждым днем все более и более утрачивая интерес к жизни. Единственный способ взаимодействовать  - вжиться вместе с ним в эту рутину и найти в ней свою потаенную красоту, потом показать ему, а потом попытаться чуть-чуть приоткрыть запертые  двери, чтобы впустить  немного свободного  воздуха, осторожно, микроскопическими дозами  и  не напугать.  Не всем  дано выжить в обвалах психики. Девушка, которая  в первое время  приходила к Фролову,  похоже, от него  отказалась. Поэтому рассчитывать на ее помощь  бесполезно. Я сидела и  думала,  машинально раскрыв книгу Дэниеля Гоулмэна «Эмоциональный интеллект», которую забыл на столе кто-то из коллег.

   «Только управляя нашими мыслями,  мы можем отредактировать фильм нашей жизни».  Сомневайтесь во всем, что мешает жить…  и возможно вас удивит мощь, которая скрывается за вашей слабостью».

   - Софья  Андреевна, - старшая сестра Наташа вошла в ординаторскую, - можно я домой пойду? Сегодня с Фроловым  стажерка посидит. У меня Илюшка с садика вирус притащил, а свекровь  вечно лекарства путает. Можно?

   - Хорошо.  Как Татьяна справляется?

   - Да, вроде, ничего. Я ей велела таблетки разложить. Потом проверила. Она  ни разу не ошиблась. Поживем – увидим.

   - До завтра, Наташа.

   - Спасибочки.
 
   Следом за старшей сестрой я вышла в коридор. Дверь в палату Фролова была приоткрыта.  Татьяна сидела  у стола  и спокойно, по-домашнему, читала сказку про кота в сапогах.  Кто-то слушал с детским интересом, кто-то уже спал. Фролов отрешенно смотрел в потолок.  Я тихо остановилась за  дверью.

   - А вы знаете, - Татьяна приостановила чтение, -  ведь Шарль Перро не просто так написал о том, что  кот поймал кроликов. Я вот вам сейчас расскажу. Есть такая замечательная земля  на северо-западе Франции. Называется Бретань.  Омывает  ее  с севера Ла-Манш, а с юга Бискайский залив. Там  дуют очень сильные ветра, земля покрыта сопками, сплошь изрытыми  кроличьими норками. Вереск растет. Очень красивое и довольно пустынное место. Так вот  местные коты охотятся на кроликов, как у нас в России на мышей. Представляете? А кролики там совсем малюсенькие. Убегут, спрячутся в норку и не достать их.
 
   Фролов повернулся на бок.
 
   - Так вот, - продолжала Татьяна, - Люди на зиму оттуда стараются уехать до весны, потому что в зиму там почти не выжить.  Сыро, холодно, ветер с ног сбивает. А кроликам – хоть бы что.  Сидят в своих норках,  тепло им там и уютно.

   - Тепло, - эхом за ней повторил Фролов.

   - Ага, тепло. А живут стайками. Чтобы не скучать в одиночку.

Она не сказала: «Живут семьями». Не задела  больной струны. Я наблюдала:  Фролов  все-таки насторожился.

   - Хорошо. На сегодня достаточно. - Вдруг прервала себя Татьяна. -  Вы спите, а завтра я вам дальше почитаю, у сказки интересное продолжение.
 
   - А ты завтра дежуришь? – Спросил сосед Фролова.

   - Каждый день у вас буду.  Днем  станем лечиться, а вечером - сказки читать. Идет?
 
   -  А то!

Татьяна  легко поднялась со стула, словно вспорхнула.
 
   - Сестрица, а вот скажи, на улице мороз сегодня? – Сосед Фролова не унимался.

   - Зиме мороз полагается.    - Татьяна улыбнулась.

   - А птицы как же? Замерзают на лету? У них же нет нор, как у кроликов?

У Сипунова был очень высокий порог тревожности и неконтролируемого зацикливания.  Я ждала, что ответит Татьяна.

   - А вот и есть.  Я видела, как птички устраиваются зимой на ночлег. Поднимается синичка  высоко, а потом камешком в снег падает.  Ей не больно – снег-то  мягкий. И получается от падения глубокая лунка. Она там ночует, спрячет голову под крыло, нахохлится  и  сумерничает до утра.  И мороз, и ветер ей ни по чем.  Так что спите и не тревожьтесь.  У всех есть свои домики. А потом, днем, они опять вместе  летают, корм ищут,  да  новости друг другу рассказывают. Вместе веселее.

   Отлично.  Кажется,  у меня действительно появилась помощница.  Зачёт тебе, сестра милосердия!
 
   На посту Люба сидела над учебником по фармакологии. Заметив меня, быстро убрала его в стол.
 
   - Софья Андреевна, Фролова колоть на ночь?

   - Давайте подождем. Он ужин съел?
 
   - Татьяна его кормила. Спросите у нее. Или  мне спросить?

   - Не нужно. Занимайтесь, Люба.
 
Она густо покраснела и  виновато  улыбнулась:

   - У меня от этой зубрежки скоро зубы заболят, - пошутила дежурная сестра.

   - Заболят, если вы станете ее отрицать. Зубрежка для будущего врача – обычная рутина. Как для актрисы –  разучивать текст из роли.  Ничего особенного. Зубрите на здоровье.
 
Она достала учебник и снова  уткнулась в таблицу. В коридоре было тихо. Я вернулась в ординаторскую. Татьяна сидела у окна и смотрела на улицу.
 
   - Иди домой, Танюша.
 
   - А можно я с вами подежурю, Софья Андреевна?

   - А выдержишь?

   - Конечно. Хотела про Фролова спросить. Что с ним?

Я протянула ей историю болезни. Она как-то уютно повозилась на стуле, уселась и стала  внимательно читать.
 
    А я  думала о том, как помочь Фролову сделать выбор в сторону жизни.  Как вернуть  вкус к ней, как помочь одолеть страх, который лишил его покоя, подняв с самого  дна  души  разрушающие образы и  пугающие  расстройства. Как в беспросветной мгле  отыскать тропинку счастья и двинуться по ней.  Не хаотично или единовременно, а осознанно и навсегда.
 
   Спустя час Татьяна отдала мне толстую папку и тихо, но уверенно сказала:

   - В него нужно поверить всем сердцем.
 
Я не ждала такого умозаключения от  двадцатилетней барышни.  Весьма похвально.  В дверь постучали. Дежурная медсестра доложила:

   - Фролов не спит. Опять бродит по коридору. Уколоть?

   - А можно я с ним поброжу? – Спросила Татьяна.

   - Иди. Люба, я к вам подойду. Ступайте на пост.
 
Где-то я читала: «Ты нужна ему, потому что без твоей веры в него, он не доживет до утра».  Не  могу вспомнить автора. Ай, да девочка!  Сама мотивацию отыскала.
 
   Через некоторое время я вышла в коридор. Там никого не было.  Часы под потолком показывали половину первого ночи. В палате у Фролова свет был выключен.   На фоне окна, на подоконнике, освещенная уличным фонарем,  виднелась маленькая фигурка в белой косынке. Танюша спала, уткнувшись лбом в холодное стекло. Я тихонько разбудила ее,  увела на диван в ординаторскую. Фролов тоже спал. У него на лбу выступила сильная испарина.

   Депрессия, какой бы этиологии она не была, причиняет человеку максимальную боль. Меняется не просто отношение к жизни, но и основные ее инстинкты. И здесь одни антидепрессанты могут не сработать. Необходимо победить пассивность «Я». Это непременное условие. Каждый хочет получить золотую медаль победителя, но не всякий готов трудиться во имя этого. Нужен мотив. Сильный, всепобеждающий, который уже был однажды, когда, проходя через родовые пути, человек входил в этот мир. Он был, этот инстинкт и никуда не делся.  Нужно только  вспомнить о победе и начать действовать, сначала через силу, через боль, через «не хочу». Не бежать вверх по лестнице успеха, но терпеливо преодолевать ступень за ступенью. И силы обязательно вернуться.

   Утро началось  допросом с пристрастием. Капиталина выясняла, понравилась ли мне ее внучка. Услышав раз десять -  «понравилась», она угомонилась и отправилась вместе со своим синим агрегатом «тиранить» пищевой блок.

   День выдался обычным, новых поступлений не было.  Татьяна все еще оставалась в отделении. Активно помогала сестрам. В  обед она попросила Фролова помочь ей с тарелками:
 
   - Виктор, у меня такие руки слабые, не донести мне. Я очень хочу, чтобы вы чуть-чуть мне помогли. Просто поддержите, пожалуйста.

Он нехотя поднялся с кровати. Но не отказал.

   День за днем я наблюдала за тем, как эта, по виду, девочка, силой своей веры возвращала к жизни парня, закормленного таблетками, издерганного жизнью, сломленного утратами, сдавшегося внутреннему: «Не быть». День за днем она понемногу увеличивала для него нагрузку. И каждый раз, прося изнутри женской слабости, удваивала его мужскую силу. Она верила в него, как в героя, в тот момент, когда он сам шнуровал кроссовки, умывался, застилал кровать. Выпросила у Борисыча разрешение гулять с ним по часу в день. И однажды я впервые услышала смех Фролова. Выглянула в окно. Они оба сидели в сугробе, по пояс в снегу, и смеялись тому, как Капиталина вместе с сестрой хозяйкой бранились с шофером, который ни в какую не желал везти их в магазин за моющими средствами и тратить на бабьи причуды  казенный  бензин.


 
   
   - Ну и что? – спросила  Рита, когда в очередное воскресенье мы вместе пили утренний чай,  - ты его выписываешь?
 
   - Через неделю. Я говорила с ректором. Год академки, а потом он закончит учебу.
 
   На террасе синички все-таки решили выяснить отношение с воробьями.  Мы с Ритой пошли их разнимать. Жизнь продолжалась.



(Продолжение следует)