Люба - жизнь без любви

               
        Я легонько целую Любину прохладную щёку, обнимаю за похудевшие плечи и даже не понимаю, узнаёт она меня или нет. Люба устала, её взгляд блуждает, ищет привычную опору, сиделка-азиатка, заметив это ловко обхватывает её рукой за талию и уводит на второй этаж.
В детских воспоминаниях моя двоюродная тётя Люба осталась молодой, светловолосой и воздушно-красивой. Она была высокой, статной девушкой со светлыми вьющимися волосами, широковатым, миловидным лицом, узкими бёдрами и пышным бюстом. Маленьким девочкам многие молодые женщины кажутся красивыми, особенно, если они родственницы, носят изящные вещи и высокий каблук, если от них вкусно пахнет духами, лёгкими и яркими, как запах росы на землянике. Если у них большие пёстрые косметички со всякой всячиной, и они разрешают маленьким девочкам до бесконечности в них копаться, выкладывать на коленки всё содержимое, открывать помаду и пудреницу, примерять бижутерию, хранящуюся в них.
- Как ты думаешь, сколько мне лет? - спросила однажды тётя Люба. В свои семь лет я не умела определять возраст взрослых людей, а кроме того, знала от мамы, что Любе уже 27 лет, а она ещё не за мужем. Её незамужество было постоянной темой обсуждения в нашей многолюдной семье.
- Не знаю, - начала выкручиваться я, – наверное так – глаза на 24, нос на 25, а губы на 23 года. - Люба засмеялась. Я запомнила эту сценку из детства, и лето, и старое разостланное покрывало на траве где-то у пруда, но память стёрла точное место – Ульяновская область или Подмосковье?
Люба была зубным врачом и вскоре мне тоже пришлось пользоваться её помощью. Работала она нервно, но аккуратно и терпеть не могла капризы в стоматологическом кресле. Когда я начала зарабатывать, то поняла, что проще заплатить, чтобы иметь право хотя бы похныкать на приёме у врача. Но в моём детстве авторитет Любы даже не обсуждался и  родня из Ульяновска, окрестных деревень и даже столицы вереницей, стекавшиеся к ней в кабинет, были тому подтверждением.
  Виктор

Она была дикаркой и долго не подпускала к себе мужчин. Первым и самым памятным не только для неё, но и для родственников стал Виктор - московский жених. Они столкнулись у входа в булочную, Люба впервые гостила в столице у брата, недавно женившегося на коренной москвичке. Осень, на девушке со светлыми пушистыми кудрями тёмно-зелёное приталенное пальто, и сапоги на шпильке. Она посмотрела в упор и очень серьёзно на высокого брюнета, подчёркнуто галантно открывшего перед ней дверь. Виктора именно этот факт заинтриговал, и он начал наблюдать за незнакомкой в магазине.
Так и не купив батон белого к докторской колбасе, стынущей в холодильнике, он старался не потерять её из виду: пробирался по переулкам, не обходя лужи, чтобы успеть за ней, блуждающей, озирающейся по сторонам, чтобы вспомнить дом брата в Люблино – вышла прогуляться по Москве и никак не могла вспомнить, где точно он находится. Тут она вновь увидела Виктора, который сделал вид, что не замечает её и идёт по своим делам.
- Молодой человек, извините, не подскажете, где это? - Люба протянула записку с какими-то каракулями. Он наклонился и почувствовал лёгкий запах пудры и духов «Рижская сирень».
- Если прочтёте название улицы, то даже смогу Вас проводить, я этот район хорошо знаю.
- Люблянская.
«Люба с Люблянской», - он потом так её называл. Любе исполнилось 28 лет, и он всё удивлялся её наивности,  - она не понимала его намёков о том, как важно иметь рядом с домом детский сад и школу. Две недели встреч, два месяца переписки. Они уже готовились к свадьбе, потому что всё было в ней так как он хотел –  не глупая девушка, провинциалка, но даже среди москвичек смотрелась достойно, так думал он, когда мог рассуждать, но чаще любовался нашей Любой до беспамятства.  Виктор влюбился, а в Любе женщина будто ещё не проснулась. Ей нравилась мысль о замужестве, нравился именно этот человек, но в её тёмных глазах он читал отстранённость, потому ей не составляло труда с лёгкой улыбкой гасить пылкость жениха и отказывать ему в близости.
Виктор, к 31 году привыкший побеждать, в том числе в соответствии со значением его имени, обаял всех родственников, в том числе родителей Любы – хватких и опытных в деревне, но неловких в столичной среде. Он был с ними обходителен и прост, но не спешил знакомить со своей профессорской семьёй. Выжидал удобного момента, понимал, что видеться родители с новыми родственниками будут не часто и, скорее, сами  приедут в деревенский дом под Ульяновском подышать свежим воздухом, порыбачить и сходить в баню.
        Тем более, что деревенский быт им не в новинку - дедушки и бабушки Виктора тоже были сельскими жителями, но смогли дать детям высшее образование и те перебрались в Москву.
Эти подробности я узнала от Любы, когда стала старше, хотя они к тому времени уже потеряли своё значение, потому что свадьбы не случилось.
Помню её широкое, заплаканное лицо с размазанной под глазами тушью, и шумные обрывки фраз взрослых.
      - У  Виктора есть...да, на работе... звонила ей, сказала беременна. Кто, ...ба? Да не Люба, а Та... Люба только целовалась с ним. А он на коленях стоял вчера на лестничной площадке целых полчаса и цветов столько...
        - Не плачь, не плачь, дочка, может, оно и к лучшему, - приговаривала Прасковья Степановна, её матушка, гладя Любу по голове.
         Люба не простила и отступила. Но и много лет спустя вспоминала о своём упущенном счастье. Будь она опытнее, то посмотрела бы на ситуацию хладнокровнее, и не стала бы ломать свою судьбу – он же выбрал её, но неискушённой, великовозрастной девушке такое испытание оказалось не под силу.
      
                Старшая сестра

Сестра Аля была старшей во всех смыслах, по возрасту – на три года, по жизненному опыту – на два замужества, и когда Люба впервые вышла замуж, Аля давно укоренилась в третьем браке. В молодости Люба долгое время жила у сестры в трёхкомнатной квартире, потому что у той родилась дочь и нужно было её по утрам отводить в сад и забирать вечером – график зубного врача это позволял.
      - «Надень тапки!» могла в повелительном тоне проговорить Аля и Люба, будто не замечая, что давно выросла и ей уже двадцать три, младшая послушно бежала босяком разыскивать тапки. До тридцати лет она застряла у Али. почему? Может быть, ей нравилось оставаться чуть-чуть ребёнком? К тому же Аля умела привязывать к себе людей, если ей было удобно, чтоб они были под рукой. В ситуации с Любой было также – младшая сестра проводила время с её маленькой дочкой Полиной, мыла полы в просторной трёшке, лечила зубы всей семье.
      Однако, ей удавалось сохранять строптивый нрав, который затейливым образом сочетался с доверчивостью по отношению к сестре старшей. От Алины, преуспевающего товароведа в крупном универмаге она получала дефицитные в советское время импортные вещи – одежду, обувь, косметику, а летом – путёвки в дом отдыха на Волге или Чёрном море.
Тридцатилетний рубеж давался Любе с болью, к тому времени она, потерявшая московского жениха так и не обрела новую опору. Всё оставалось как прежде – она при сестре, работает в поликлинике зубным врачом, куда её тоже устроила сестра, живёт в её квартире. Конечно, в самой маленькой из трёх имеющихся комнат – без балкона и лоджии и иногда ей очень душно вот так сидеть в ней и чувствовать, как первые морщинки прокладывают лёгкие бороздки на лице, а на шее вычерчиваются еле-еле кольца Венеры. 
         Аля, конечно, могла добыть для сестры комнату в общежитии, но это было неудобно – дочка привыкла к молоденькой тётке и слушалась её больше, чем собственную мать. Аля до поры закрывала на это глаза и надеялась, что неустроенная Люба потерпит ещё несколько лет, пока Полина не станет подростком. На словах старшая сестра желала младшей найти своё счастье, мысленно держа в кармане фигу.
Своего тридцатилетия Люба ждала будто последней черты, отделявшей её от безысходности – ничего своего и никого рядом не предвиделось – комплименты от пациентов, конфеты, шутки и только, будто фига сестры маячила перед носами её потенциальных ухажёров парализуя всякое серьёзное намерение или желание.
Тридцатилетие случилось по календарю в мае, в то самое время, когда семья Самойловых решила впервые выехать за границу, в Болгарию, не то, чтобы спланировала, просто выпал шанс, в начале восьмидесятых редкий. Две недели на курорте Золотые пески!
          Люба впервые за восемь лет жизни в семье старшей сестры оставалась в квартире одна. Она напряжённо ждала, выйдя на балкон, когда отъедет такси, потом считала часы  до предполагаемой посадки в самолёт. А вечером гуляла по набережной Волги и ловила взгляды мужчин прямолинейно и жадно. Торопилась не упустить свой звёздный час, будто секундная стрелка пульсировала у неё в висках, она смотрела на молодых мужчин и с нетерпением ждала от кого-то первого шага.
Его звали Юрой, и он пригласил её в кино. Три подряд вечерние прогулки,  она присматривалась к Юре, Юра влюблялся, буквально утопал, беря её под руки и невольно прикасаясь к внушительному бюсту. Люба будто заново осмысляла свою женственность и училась манипулировать – у неё была цель, простая, понятная.
      Очень скоро Юра запросился в гости и был принят – до приезда семейства оставались считанные дни. Конечно, он остался на ночь, а на утро, не скрывая удивление и восхищение от того, что шикарная тридцатилетняя оказалась девушкой, предложил познакомить с мамой. Люба вздыхала, и отнекивалась, ей больше ничего от Юры не хотелось, несмотря на то, что 26-летний парень – инженер местного авиазавода был довольно хорошей партией. Она слишком устала от усилий последней недели, ей хотелось покоя и одиночества, чтобы оценить произошедшие перемены.
Семья Али вернулась, и Люба снова оказалась в условно своей маленькой комнате под колпаком сестры, но теперь она его чувствовала намного острее. Потребность в своём пространстве стала очевидной и даже болезненной, теперь раздражало всё – обязанности по ведению общего хозяйства, которое теперь она трактовала, как воровство личного времени и даже жизни; раздражала ответственность за племянницу-первоклашку, за проводы Полины шесть дней в неделю в школу, проверка уроков. А ещё - занятая ванная по утрам, необходимость постоянно следить за внешним видом – из комнаты в нижнем белье, а тем более без него - не выскочишь.
          План по освобождению созрел внезапно, когда Люба поймала взгляд Геннадия, мужа Али. Разувалась в коридоре, снимая ботильоны, нагнулась, а он загляделся на вырез кофточки. Вечером она вышла к ужину в футболке с овальным декольте, которая ей была мала и обтянула так, что едва не трещала. Аля перехватила взгляд мужа и недовольно ухмыльнулась.
- Ты вроде эту футболку с пионерского возраста не надевала.
- А мне до сих пор она идёт!
Через пару недель тактика обтягивающих кофточек дала результат.
Аля по «большому секрету» сообщила сестре, что есть крохотная квартирка гостиничного типа в общежитии для работников торговли, и, если Люба так хочет жить одна, это можно устроить, заплатив кому-то 300  советских рублей. Ещё через неделю Люба перевозила вещи в своё гнездо.
В благодарность старшей сестре за помощь, она продолжала забирать Полину из школы и лечить зубы всей семье. Думаю, она всегда расплачивалась за всё сполна из-за гордости или благородства.
                Георгий Михайлович
        После череды разновозрастных поклонников с неопределённым семейным положением, когда уже все родственники причислили нашу Любу к лику старых дев, она встретила Георгия – штурмана гражданской авиации. Тогда эта профессия ещё существовала.
       Георгий Михайлович был говорлив, выборочно дружелюбен, агрессивен к некоторым группам населения – шатающимся без дела подросткам, старушкам на скамейках и к любиной старшей сестре Але. Невысокого роста, худощавый, слегка сутулый с поседевшими к 45 годам волосами и крупными чертами лица, он не производил впечатление интеллектуала или интеллигентного человека, но отлично шутил, хорошо зарабатывал, и был бесконечно предан нашей Любе.
         Они встретились случайно на Венце, так называется в Ульяновске центральная улица с одноимённой гостиницей. Георгий Иванович напросился в гости, чтобы починить старый магнитофон, да так и остался. Позвал замуж, а она поначалу смеялась и отшучивалась. Потом в браке Люба отвечала на его пылкость и преданность довольно прохладным, зато постоянным вниманием, выражающемся в регулярной стряпне и всяких мелочах, делающих жизнь старого холостяка уютнее.
       Люба привыкала к нему медленно, образ высокого, статного москвича так и остался в её памяти как эталон мужчины её несбывшейся мечты. Она объясняла свой выбор примерно так: «…люблю аккуратных мужчин, особенно лётчиков, помню, пришёл в первый раз такой чистенький…он всё-таки умный, два высших образования».
Я тогда училась в старших классах и потому вполне осознанно наблюдала за развитием их отношений, дважды в год приезжая в двоюродной тётке на лечение зубов. Даже мне, подростку, было ясно, что Георгий Иванович не любим, а Люба всё время будто за него оправдывается.

                Переезд 
          В сорок лет младшая сестра сделала аборт – потом оправдывала себя по-разному: «Георгий Михайлович запил тогда, ... я болела, меня должны были оперировать, потом всё обошлось... нет, нет, в мужчине нужно быть уверенной, все лётчики пьют, я-то знаю».      
       Свой пятидесятилетний рубеж Люба пересекла в достатке и покое, она жила с мужем в просторной трёшке с видом на Волгу, а одна из комнат всегда была готова к приёму родственников. Аля к тому времени перебралась с третьим мужем в Подмосковье, где выстроила большой дом, вложив в него все средства от проданной квартиры, дачи и накоплений. Дочь Полина жила в доме матери на своей половине вместе с мужем и дочкой. После родов она растолстела, и продолжала расплываться год за годом.
        Большеглазая, русоволосая Полина в молодости была щедрой и частенько делала подарки родственникам, особенно своей тётке Любе. Она звала её по имени с детства, когда та была рядом, заменяла мать, занятую магазином, и была предметом для подражания.
Но постепенно не только тело, но и душа Полины покрылись жиром, словно защитным слоем от излишней сентиментальности.
Итак. На пороге Любиной пенсии, которую давали тогда в 55 лет, Аля начала зазывать сестру переехать к ней в Подмосковье. На уговоры ушло несколько лет, Георгий Иванович не хотел уезжать из Ульяновска, Любу тоже всё устраивало, но прессинг с уговорами и обещаниями лучшей жизни под крылом у старшей сестры постепенно ломал оборону.
       «У вас же нет детей, кто за вами в старости смотреть будет, а у нас – семья, Поля рядом, всегда поможет, по вечерам будем ужинать, пить вино, песни петь, помнишь, как в нашей деревне? Посмотри, какой я дом для тебя построила!»
      Она присылала ей на телефон фото уютного дома в 110 квадратных метров, полностью меблированного и напичканного мелочами, необходимыми для устроенного быта. Домик - рядом с большим Алиным. За одним забором и в кредит. Кредит Алю раздражал.
       Люба не догадывалась, что сосватанное жильё окажется пряничным домиком, устроенным для двух стареющих недорослей, поверивших ей на слово. На слово во всём: «Зачем нотариус для сделки, сестра же!».  Люба, дождавшись пенсии, сдалась на уговоры старшей сестры, продала квартиру и перебралась вместе с мужем в домик, находящийся, на общей территории.
      Поначалу всё на новом месте казалось вполне сносным, хотя Георгий Михайлович вскоре начал накопить на маленькую квартирку в Ульяновске, чтоб бывать в родном городе.  Аля дважды в неделю приглашала сестру с мужем на сытные семейные ужины. Дочка Полины, Соня, если родители уезжали в бассейн или клуб, по вечерам засиживалась у Любы в обнимку с большим плюшевым тигром. Пару раз Аля брала Любу на море.
      Аля обещала отдать сестре дом, в обмен на полученные за квартиру деньги, но заметив чрезмерную доверчивость Любы, просто прописала сестру и её мужа в своём доме, а домик, обещанный сестре, оставила за собой. Та ничего не поняла, отдавая деньги за квартиру частями, просто доверяла близкому человеку – «мы же с тобой одни остались, самые близкие». Может быть деменция уже начала свою разрушительную работу и маскировалась под доверчивость и излишнюю мягкость. Когда все деньги были переданы, а доверенность на использование денег сестры со счёта была сделана, в отношения начал проникать холод, его выпускали медленно, но он обволакивал пожилую пару всё больше. Постепенно, Люба и Георгий Михайлович почувствовали себя внутри враждебного лагеря – на море и на ужины их больше не звали, среди родственников расползались сплетни о сварливости Любы и алкоголизме Георгий Михайловича и его неуживчивости.
Бывший штурман потом тысячу раз пожалел, что много лет назад отписал свою долю квартиры жене, потому все решения по имуществу принимала она. Когда Люба поняла, что полюбившийся дом, вовсе не её, она  замкнулась и начала худеть, день ото дня превращаясь в старушку. Тётя начала терять память, походя всё больше на рыбку гуппи – взмахнула хвостиком, повернулась и через шесть секунд не помнит, что было раньше.
       Люба ещё ухаживала за собой, покупала яркие вещи, но нерадивый зубной врач вырвал ей четыре передних зуба – Люба считала, что по злобе и зависти, но разве поймёшь?
          Она ещё любила рассказывать мне свои сны и истории из прошлого. Один сон она повторяла его снова и снова. Однажды ей приснилась женщина в длинном красном платье: стоя на небольшой колеснице и держа поводья в руках она погоняла, тех, кто лихо тащил колесницу. Издали казалось, что это четыре собаки с чёрной шерстью, но потом оказалось, что запряжена она чертями с маленькими чёрными пятачками вместо носов и короткими рожками как у телят. А повозкой правила Аля – та самая женщина в красном, она хохотала и говорила какую-то тарабарщину. Повозка пронеслась мимо, а Люба проснулась заплаканной.
      
     Георгий Михайлович ушёл
      Мне нравились шутки Георгия Михайловича, простые, грубоватые, но меткие. Он иногда фантазировал, о том, как будет проводить старость: «Соберёте вы всех нас стариков в один дом престарелых и будете раз в день еду на тележке привозить и нам вываливать», мне это казалось забавным и нелепым.
      Аля хотела, чтобы он ушёл первым, а не стал наследником Любы, чтоб не вздумал судиться или как-то досаждать, потому находила причины на него обидеться, упрекнуть неведомо в чём, прикрикнуть: «Чтоб ты сдох!» Он жаловался мне всякий раз, когда я бывала в гостях. Ещё помню его радость, когда я пришла с электриком починить им в доме свет и телевизор: «Племяшка. Племяшка, спасибо!».
Люба таяла, но не так быстро и эстетично как Снегурочка, она постепенно превращалась в безумную, бездумную тень.
       - Я думала, крыса сдохла, - сказала на поминках по Георгию Михайловичу Полина. – не заходила к ним несколько дней, Люба же не пускала, а потом запах появился. Мы зашли а он на полу, и там такое вокруг...
На смерть мужа Люба даже не очень отреагировала, она ходила рядом с его трупом несколько дней, не понимая, что произошло. А на похоронах повторяя машинально: «Умер, умер, лежал так тихо, думала спит», а потом заметила меня и улыбнулась: «Я тебя вспомнила, ты хорошая».
       Её переселили в дом Али и выделили комнатку, а из домика перетащили любины вещи, присвоив самое ценное, в том числе золотые украшения, и начали сдавать в аренду. Вскоре Люба стала мешать и здесь, на неё жаловались, охали и ахали если она проливала что-то или разбивала ненароком, а потом пристроили в дом престарелых – подальше от города.
          Я приехала к ней в тот дом - чистый, бедный, грустный. Её вывела ко мне нянечка - азиатка. Мы не виделись с похорон Георгия Михайловича.   На меня смотрела пожилая, исхудавшая, с красными веками, полубезумная и абсолютно беспомощная женщина, в одежде с чужого плеча. Её приходилось кормить с рук, и она лепетала почему-то: «Папочка, мамочка», - будто искала опоры в обрывках воспоминаний. Только на один мой вопрос она ответила внятно:
-- Люба, тебе здесь лучше?
- Нет.
                Однажды просоночным утром
        Однажды, в моём утреннем полусонье Люба ожила в новом качестве. Разум к ней полностью вернулся. А физические силы преобразовались в сверх-возможности. Она стала похожа на терминатора-мстителя – костюм из лайкры, крепкого пластика и кожи от шеи до кончиков носков, лёгкие кудри светлых волос до плеч, выражение лица спокойное и немного отстранённое. Глаза, как у человека сконцентрированного на одной цели и двигающегося к ней с безусловной решимостью.
      Вот она взбирается по внешней стороне Алиного дома без верёвки, как человек-паук, светлые, слегка вьющиеся волосы развиваются. Вот окно в спальню сестры. Аля одна, спит, похрапывая на своей двухспалке, укрывшись шерстяным одеялом в пёстром шёлковом пододеяльнике. Синтетическая красная пижама под китайский шёлк немного поношена и помята. По рыхлой белой щеке стекает изо рта на подушку тонкая струйка слюны.
      Старая ленивая кошка в ногах своей покровительницы и кормилицы встала на четыре прямые лапы и изогнула серую полосатую спину с темной шерстью по хребту. Но даже кошка не отважилась зашипеть или замяукать, она оскалила пасть и уставилась на обновлённую Любу, когда та легко открыла створку окна и спустилась на подоконник.
Спрыгнув на ковёр, терминатор-Люба двинулась к изголовью кровати, где от шума начала ворочаться Аля. Наморщился лоб, дрогнули веки, вяло приоткрылись глаза молодящейся старухи.
-Лю, Лю, Любаша, милая моя, - залепетала она, - какой странный, ужасный сон, что со мной приключилось?, - Аля бьёт себя по щекам, пытается нащупать на прикроватной тумбочке мобильник, чтоб вызвать полицию, скорую, мужа, ну хоть кого-нибудь.
Обновлённая Люба понимает её намерение и сбивает ногой телефон на пол, потом наступает на него и резким движением швыряет под пыльные глубины широкой кровати.
Постаревшая Аля дрожит, её бьёт истерика – она же увидела материализовавшееся возмездие, которое ей неоднократно грезилось в самых нелепых домыслах и кошмарах.
- Люба, что я могу, что я должна сделать?
- Верни всё, что украла у меня и моего мужа.
- Но ты же по своей воле мне всё отдддала.
- Тогда поднимайся, пошли.
Аля босяком спускается со второго этажа, ведомая под руку Супер-Любой, под другую руку Люба подхватывает Алиного мужа, поперхнувшегося кофе с перепугу. Он ошалело косится на Любу:
- Девушка, кто Вы?
Супер-Люба выводит их за дверь и швыряет на сидение дачных качелей в саду, качели трещат, но удерживают непривычную тяжесть.
- Страховка на дом закончилась вчера, очень кстати, - произносит она.
Люба бьёт по дому из гранатомёта как в боевиках, выстреливая с плеча. И он превращается в руины, окутанные бетонной пылью. Люба поднимает с одного из обломков невероятным образом уцелевшую украденную у неё золотую цепочку с кулоном в виде буквы «Л» с пятью бриллиантами. Она надевает украшение на себя, улыбается и шагает прочь, к горизонту, а за её спиной рыдает на дачных качельках разорённое семейство.    
                Эпилог
 Я тихо целую Любину прохладную щёку, обнимаю за похудевшие плечи и даже не понимаю, узнаёт она меня или нет. Люба устала, её взгляд блуждает, ищет что-то привычное, сиделка-азиатка, заметив это ловко обхватывает её рукой за талию и уводит на второй этаж, в комнату. Там ютятся ещё две несчастные старухи, недолюбленные близкими, а может, не давшие никому любви, и теперь переселённые в крохотную пустыню отчуждения.