Сказка о Царе-Марсе и Златовласом Фебе

За поясом астероидов, за чертою грозных скал,
Где холод космоса безроден и беззвучен, пуст и ал,
Лежит, как раскаленный щит, забытый в битве неземной,
Царь багровый, царь суровый с бородою огневой.

Не садами там шумят, не плещут воды хрусталя,
А колышется под ветром ржавая, как кровь, земля.
Владыка Марс – таково имя – на троне из горних скал
Свои владенья дюнами, как свитком древним, измерял.

Скучал он в вечной тишине, под вихрем тонкой, злой пыли.
Ни звука птицы, ни журчанья ключевой в его земли.
И лишь два верных пажа-стража, Деймос с Фобосом, вдвоем,
Как призраки, кружили в страхе над запустеньем, над дворцом.

«О, сколь однообразен рой моих багровых, мертвых дней! –
Воскликнул он, сжимая перст из горного руды своей. –
Пропели бури гимны все, исхожены все овраги…
Захотелось взглянуть мне в очи иным, живым владыкам-брагам!»

И послал он в дальний путь, к тому, чей блеск был так жесток,
К соседу-Фебу, что в садах из золотых царил высок.
«Проси, – велел он Фобосу, – хоть искру жизни, семя всходов,
Чтоб зацвели хоть маков цвет на склонах огненных моих оводов!»

Помчался спутник, дрогнув весь, но как ни мчался страж суровый,
Жар Феба злой был беспощаден и ослепительно-багровый.
«Нет! – грянул громкий голос Солнца. – Ты – дитя иной стихии!
Твое – пожары да сухие русла, камни да обрывы.
Не смей просить плодородия, где влаги нет и в помине!
Твой удел – величие в пустыне».

Вернулся Фобос ни с чем, дрожа от гнева и стыда.
И черной тенью упала на Марса гордая нужда.
Но тут восстал паж Деймос малый, чей бег был тише и мудрей:
«Владыка! Дай мне путь попробовать иным путем, в иные степи!
Не к Солнцу – к той, что кротким светом серебристым озаряет ночи,
К Царевне Фебе-Луне, что в хороводе звезд прозрачных ходит, точно».

«Лети», – молвил Марс, и в путь пустился страж второй, легки, как мысль.
Миновал он пояс скал, где астероиды, словно вихрь, свистят.
И предстал пред тихой Фебой, что в лазурной дымке и шелках
Пряла свет из лунных рос на станке из бархатных тонах.

И пал он на колени: «Царевна-Луна! Мой царь томится в красоте пустой.
Ему для сердца нужно чудо, не камни, не песок злой.
Не требуем мы рек полноводных, не садов, не толп веселых –
Лишь искру нежности, лишь отблеск ласки, теплоты веселой».

Вздохнула Феба-Луна, и свет ее дрогнул, как слеза.
«Я понимаю царя твоего, ибо сама в ночах мерцаю одна.
Возьми сей дар – не воду, не семя, а зеркала волшебный слиток.
Пусть он ловит отсветы мечтаний, что рождают там, вдали, земные люди».

И вручила шар хрустальный, в коем замер бледный свет.
Донес Деймос дар тот царю. И что ж? Взирая много лет
В тот шар, как в окошко, Марс увидел дивные картины:
Там люди строили дома из стали средь его равнин.

Машины ползали, как жуки, по ржавым тем долинам,
Искали тайны древних рек под пыльной толщей, под сединой.
И понял царь, что жизнь – не только лес, трава и плод,
А мысль, что проложила путь сквозь космос волею своей.

И улыбнулся Марс впервые. И просиял, как медный щит,
Когда на дюны свет земных огней с аппаратов тех упал.
«Пусть будут гости! – молвил он. – Я ждал не влаги, не ростков,
А взгляда, полного отваги, и смелых, пытливых умов».

И с той поры хоть также красны и сухи его поля,
Но ждет он гостей с Земли, без гнева, ревности, печали.
А Деймос с Фобосом, кружа, как стражи вечные, вдвоем,
Хранят покой и смотрят, как далекий, синий шар плывет за их дворцом.

И в шар хрустальный, дар Царевны, по ночам глядит Марс-царь,
И видит в нем не отраженье пустынь, сожженных насквозь,
А звёздный путь, что проложили те, кто понял наконец,
Что красота есть и в пустыне, если есть в ней мудрец.

Протекли года и годы. Не иссякли времена.
Мир багровый, мир суровый видом новым изумлен был.
От Земли прекрасной, синей, от лазурного плеча,
Потянулись караваны, силу разума таща.

Не на тройках, не на китах, не на коврах-самолетах,
А на дивных кораблях, в светоносных их полетах,
Прибывали к Марсу гости – не с поклоном, а с трудом,
Чтобы изучить, понять и водрузить в песках свой дом.

Первым прибыл, весь в очах, что видели сквозь пыль и мрак,
Маленький, проворный «Соджорнер» – словно первый снежный ком.
Он полз по дну древнего моря, колесами чуть скрипя,
И смотрел во все глаза на странного седого царя.

Увидал его Марс-владыка с вышины своих горбов.
«Что за букашка ползает меж моих священных рвов?»
Но, вспомнив дар хрустальный, дар царевны из ночей,
Сдержал он вихри пыльные и стих на троне из камней.

«Пусть ползает. Пусть смотрит. Пусть пошлет весточку назад,
Что не страшен Марс суровый, что он гостям не враг, а брат».
И дивился робот малый, как над ним, в выси багровой,
Два призрака-пажа кружили, сторожа покой суровый.

Вслед за первым, год от года, прибывали все смелей:
«Фениксы», «Кьюриоситы», «Персеверансы» средь полей.
Бурили они кремнистый царский плащ, грызли грунт,
И искали, нет ли где в недрах влаги спящий ключ.

И однажды «Феникс» белый, опустившись на наст,
На глубине ладони ледяной нашел тот клад!
И возликовали люди: «Есть вода! Есть жизнь была!»
И сам Марс задумался, и дрогнула его скала.

«Так, значит, прав был Феб жестокий? И во мне таилась жизнь?
Но не смогла она родиться, силу солнечную впив?»
И поник он думой тяжкой. Но услышал в тот же миг
Голос с синего-далекого светила, ласковый и дик.

То был глас людской, дарованный искусственным устам:
«Царь Марс! Мы нашли твой секрет. Ты не мертв – ты спящ, как храм.
Мы вернем тебе былое, мы разбудим сон водной!
Дай лишь время и терпение, властелин страны багровой!»

И рассмеялся Марс впервые громко, что дрожали степи кругом.
«Смелы дети Феба нового, что зовут себя людьми!
Что ж, пытайтесь, воскрешайте! Я не помеха вам.
Я подожду еще полвека, мне не занимать веков!»

И дал он повеление всем стихиям своим служить
Миссиям земным, не губить, не заносить песком.
Деймос с Фобосом аккуратней стали кружить свой хоровод,
Чтоб не сбить с пути ракету, что несла земной народ.

И пошла работа дивная в пустынях вековой тиши:
Строили лаборатории, слушали подземный зов,
Выращивали в пробирках лишайник первый, мал и прост,
И твердили: «Здесь когда-то станут яблони цвести!»

А в подлунном царстве Феба, узнав про все сии труды,
Улыбнулась кротко Лунная царевна: «Видно, нет беды
В том, что я дала зерцало. Посеяла оно мечту.
И растет она не травой, а сталью, волей и наукой».

Но не спал заклятый завистник – Феб-Солнце, старый бог.
Видел он, как в царстве мертвом оживает жизни сок,
И ревнивая досада обуяла властелина:
«Их дерзанье – мне усмешка! Там, где я судил быть пустоте,
Закипает жизнь иная под покровом ихо разума!»

И наслал он вспышку ярую, смертоносных лучей удар,
Чтоб спалил он все приборы, испепелил каждый дар.
Но предвидели то люди, укрыли станции щитом,
И прошел луч мимо, злобно полыхая за краем.

А Марс-царь, почуяв злобу, встал во весь свой рост суровый.
Сдвинул брови, и померкли каналы и хребты багровы.
«Хватит! – прогремел он в космос. – Это мой престол, мой дом!
Здесь я сам даю приказанья! Прочь, ревнивец, нищим сном!»

И сгустил он атмосферу, пусть и тонкую, как газ,
В щит, что отразил все стрелы в тысячный Феба раз.
И с той поры повелевал он бурями глобальными,
Чтоб они, как верный заслон, гуляли по степям песчаным,
Сметая пыль с панелей солнечных, но кротко обходя
Те кущи, где кипел людской неугомонный труд.

И признал тогда Солнце-Феб, скрепя сердце, свой проигрыш:
«Что силой не возьмешь, то мудростью возьмешь, старик.
Их оружье – не мечи, а мысли чистый хладнокровный ток.
Пусть царствуют. Я умываю руки. Был и смыл, таков итог».

А на Марсе меж тем диво из див являло око дню:
Зацвела в теплице малой первая земная сирень.
И аромат ее неведомый, прошедший сквозь года и тьму,
Достиг ноздрей каменных Владыки – и он вздохнул: «Пойму.

Теперь я понимаю, ради чего Феб свой свет ревниво стерег.
Этот запах… это чудо… стоит всех сокровищ и дорог».
И призвал он главного робота-посла, что копал грунт,
И спросил: «Скажи, а много ли у вас таких… сиреньев? Там, у вас?»

И услышал в ответ записанный, но теплый, человечий глас:
«О, царь! Их тысячи и тысячи. И яблонь цвет, и розы страсть.
И для всех хватит места под солнцем. И под твоим, поверь.
Терпенье, Марс. Мы сделаем и здесь цвести весеннюю сирень».

И стоит с тех пор Марс-великан, в багрянице из закатов,
Храня покой земных посевов от космических загаров.
Ждет. И видит в шаре лунном уже не призрачные сны,
А четкие чертежи городов, садов и мостов свезенны.

А Деймос с Фобосом, как стражи, в небе синем, чуть багровом,
Следят за чередой миссий, и летают, и поют
Новую, невиданную песнь – о союзе двух миров:
Сурового, но мудрого, и юного, что полон сил и зовов.
И кажется, что скоро – для богов, конечно, скоро – миг,
Когда на шлеме путника земного, средь песков,
Расцветет живой, не виртуальный, алый, пламенный мак.
И скажет Марс: «Приветствую. Ты дома, брат мой. Ты пришел».

Но был ли вечно он таков – угрюм, безводен и суров?
В те дни, когда Земля в пеленках, в клубах пара и огня,
Еще не знала и биенья первородного дна,
Уже царил на той твердыне государь иного рода,
И простиралась вкруг владений синева живого свода.


Да, встарь, когда и Солнце-Феб было юным, горячим, золотым,
Исполненным не гневной злобой, а сияньем молодым,
Марс-царь, могучий и прекрасный, в лазурной мантии водной
Сидел не на скале бесплодной.

Шумели океаны синие в его державных берегах,
Качались волны бирюзовые в причудливых его краях.
И не песок – ковры из мхов и папоротников густых
Стелились меж холмов пологих, долин широких и немых.

Текли полноводные реки, сверкая в солнечных лучах,
Вздымались горы в облаках,
И в небе, чистым опалом синем, плыли легкие, как пух,
Туманы влажные, что напоили лесной свой дух.

Там жизнь кипела, не таясь, в ином, прекрасном естестве:
Не люди – иные твари в том первозданном царстве
Скользили в влажной глубине, ползали в гуще ветвей.
И сам Марс чувствовал их дыхание, их шепот, их страстей.

Он был не стражем пустыни, а отцом, садовником, творцом,
Любуясь дивным этим сонмом под своим лазурным, плотным кровом.
И два его пажа-стража, что теперь как призраки бледны,
Были юными спутниками, полными той же глубины.

Их лики гладкие сияли, отражая синь морей,
И не кружили они в страхе, а ликовали, веселей,
Сопровождая в неторопливом, величавом хороводе
Свое светило в небосводе.

Но длится всё под Солнцем-Фебом лишь положенный ему срок.
И стал стареть, меняться Феб, и остывать его восток.
Поток лучей его живительных редел, слабел, бледнел,
И первый холод на челе планеты-царства засинел.

И начался великий скрип, медлительный и роковой:
Сжималось сердце ядра, остывало под корой.
Магнитный щит, невидимый доспех, защита от стрел Феба,
Распался в прах, истаяв, словно снег под злобным дуновеньем неба.

И хлынул с Солнца-Феба ярый, смертоносный по;ра,
Ударил в плоть беззащитную в упор.
И под ударом тем свинцовым замерзала глубь морей,
И уходила влага в недра, в страхе прячась от лучей.

И вот уже шумит не море, а одна песчаная гроза,
И синий свод затянут ржавой, багровой пеленой сразу.
Исчезли реки. Высохли русла, став лишь шрамом на щеке.
Умолкли голоса в лесах, исчезли твари в те;рние.

И понял Марс, что жизнь его покинула навек.
Что он – не сад, а саркофаг, не царь, а страж, пустой чертог.
И облекся он в багрянец скорби, в плащ из пыли огневой,
И замер в вечном ожидании конца, что стал судьбой.

Пажи его, Деймос с Фобосом, лишенные былой красой,
Сморщились, почернели, стали малы и кривы.
Их вечный хоровод – не радость, а последняя печаль,
Память о прощальном круге, о потерянной даль.

Так умерла та жизнь. Ушла в небытие и тень.
И воцарилась на тысячелетия мертвая синь.
Пока в хрустальном шаре, дарованном Луной,
Не забрезжил луч иной – не солнечный, а сотканный рукой
Существ, что, позабыв про страх, через пустыню звездной тьмы
Несли назад ему – ему! – забытые, былые сны.


И вот стоит он ныне, помня всё: и синеву морей,
И шелест папоротников, и вкус былых дождей.
И смотрит на букашек-роботов, что роют его грудь,
Не с гневом – с дрожью тайной надежды: может, выкопают путь

К тем водам спящим, что хранят, как в летаргии глубокой,
Память о его утраченной, о его великой эпохе.
И мыслит: «Если их наука влагу спящую пробудит,
Кто знает… Может, спящий лишайник, что они растили тут,
Лишь первый шаг. Может, в глубине, под вечной мерзлотой,
Дремает жизнь *моя*, моей, былой,
И, получивши толчок, проснется вновь, иная, не земная,
Но *жизнь*! И вновь задышат степи, не пылью – зеленью, виясь.
И стану я не памятником, а отцом опять. Хотя б на час».

И ждет. И верит. И молчит. И бурям велит быть тише.
И в небе багровом два призрака по-прежнему кружат, слыша,
Как в глубине царя-горы стучит едва-едва,
Не каменное сердце –А память бытия.