Сказка о Воздушном Налоге и Потолке Бытия

Жил-был на свете народ в долине меж высоких гор.
Не тужил, не плакал, пил, кушал свой нехитрый приговор.
Жил под небом синим-синим, дышал вольготно, полной грудью,
Не ведая, что дышит он не просто так, а в силу чудью.

А на самой-самой крыше мира, там, где облака спят,
Жил-был сборщик необычный, седой и важный бюрократ.
Имярек ему был Склянник, граф Небесных Сквозняков,
Охранял от сквозняков простых он чопорных богов.

Видит он: народ в долине дышит воздухом, как есть,
И не думает, не мыслит ни вздохнуть, ни охнуть сесть.
«Экий произвол! – воскликнул. – Бесплатно льется кислород!
В порядке нет, в законе нет! Пришла пора ввести учет!»

И постановил он думу с грифом «Срочно», «Исполнить вмиг»:
«Отныне всяк, кто дышит воздухом, кто носом двигать привык,
Обязан вносить в казну (согласно тарифу и весу)
За каждый вдох, за каждый выдох плату чистую, в обрезу!»

И спустил он вниз, в долину, целый легион ветров,
Не с прохладой, не с дождями, а с бумагою суров.
Те свистели в уши людям: «Слушай указ! Тяни лапу!
Заплати налог воздушный! Заполни форму! Штрих-код встарь!»

Опечалился народ. Опустил он головы.
Как платить? Чем исчисляется тяжесть простой молвы?
Взвесили на весах они и смех, и плач, и разговор –
Все легки, как пух, а требуют монету – чистый сбор.

Стал народ вздыхать тише, научился жить в долгу.
Взвешивал свое дыханье на аптекарском весу.
Улыбнулся – записал в графу: «Повышенный расход».
Затосковал – подумал: «Экономный выход в год».

А потолок бытия, что был высок и чист,
Стал опускаться тихо, недвижимо, как свинец.
Из синевы лазурной он в свинцово-серый цвет окрасился,
И каждый взгляд вверх отягчал налогом, что на душу навалился.

Над каждым домом висел, как паутина, небосвод-пресс.
Исчезли птицы – им штраф за песню выходил безмерно-бесполезен.
И даже дети, те, что прежде хохотали до упаду,
Теперь считали про себя: «Вдох-выдох… два… не более… про запас».

И перестали думать о высоком, о большом.
Лишь бы к концу тяжеловесного, проклятого, налогом дня
Свести баланс вдохов-выдохов, не выйти за лимит.
И превратилась жизнь в отчет, где не учесть любви иных утрат.

Но нашелся один безумец, юноша по имени Мечта.
Не взвешивал он воздух свой, а тратил без счета, не стыдясь.
На что? На то, чтоб песни петь под звездами, хоть их и не видать,
Чтоб говорить слова любви, хоть каждое – как золотая плата.

«Глупец! – кричали соседи. – Ты разоришь нас всех и себя!
Зачем тебе такие траты? Дыши аккуратно, как скот!»
Но он в ответ: «Не может быть налогом то, что даровано судьбой!
Дыханье – жизнь, а жизнь не продают по таксе, господа!»

И полетели его вздохи, непокорные, смешные,
Пробивая серый потолок, как стрелы золотые.
И там, наверху, у графа Склянника зашелся механизм счетов.
«Что за беззаконие! Наглец! – Лопнул он от злости, от основ. –

Так я ж тебя!..» Но не закончил. Ибо грянул гром не в бровь, а в глаз.
Тот самый вздох, что не вписался в тариф, что был и дерзок, и прекрасен,
Пробил-таки предел свинцовый, уронил его оземь.
И хлынул с высей воздух чистый, безотчетный, словно внезапная зима.

И рухнула система вся, разбились счеты и весы.
А потолок бытия, отмытый ливнем синевы,
Поднялся вновь туда, где был – под самые облака.
И птицы залетали вновь без всякого, понимаешь, штрафа.

А граф Скляник, обездолен, съежился, как старый червь,
И был разжалован в просто ветер, что гуляет по пустыням, сельвам.
Чтоб помнил он, что воздух – дар, а не товар, и точка.
И что души живой дыханье не заключить в учетную строчку.

С тех пор в той долине снова смех звучит и песни льются в лад.
Хоть и твердят мудрецы, что потолок бытия – не миф, не враки, а, брат, он есть,
Но знают все: он поднимается от щедрости и ширины души,
А опускается от счета, скупости и этой вязкой, серой суши.

И если чувствуешь ты гнет, свинец в груди, как в ту сказку, брат,
Вздохни так глубоко, как тот безумец, – бесплатно, невзачёт.
И ты увидишь, как трещит налоговая небес канцелярия,
И просиявшая лазурь становится на миг твоею, частною.

Но сказка та – не просто быль минувших, позабытых дней.
В ней скрыт завет для всех людей, подлунных и земных детей.
И я, повествователь скромный, с пером в руке и чернильницей примкну,
Поведаю вам продолженье под шепот листьев и цикуты гул.

Итак, рухнули все весы, и табель, и бумажный гнёт,
И вроде бы свобода воцарилась. Ан вот ответ –
Свобода оказалась страшной, воздух чистый – слишком резок.
Оказалось, дышать не по указке – тоже мастерства кусок.

Оторопел народ простой, отвыкший от простых щедрот.
Дышать полной грудью – где же та инструкция? Где оплот?
А вдруг опять налог? А вдруг не так вздохну, не в такт?
И долго люди топтались на пороге новых, пустых палат.

И граф Скляник, ставший ветром, не успокоился вовсе, нет.
Из бывшего вельможи, из чиновника высших мет,
Он превратился в Шепот. В холодящий, тонкий, злой навет,
Что вкривь и вкось вился меж людьми, сея невидимый разлад.

И шептал он нараспев, навевая древний страх:
«Дышите-ка помедленней… Берегите воздух, про запас…
Ведь потолок-то, он никуда не делся, о нет.
Он висит незримо. Ждёт. И упадёт на вас ответ.

И если вздохов будет много, и слишком расточителен их бег,
Он вновь опустится, прижмёт вас, как греха последний пресс.
Так что лучше понемногу. Без песен. Без глупых нежностей. Без смеха.
Дышите экономно, люди. И ждите своего успеха».

И снова, хоть и не в указ, а по привычке старых ран,
Стал съеживаться человек, сутулясь, как загнанный бульдог.
Потолок, хоть и невидим, ощущался в каждой голове,
Давящей глыбою из «надо», «нельзя» и «хватит уже».

И вновь Мечта, тот самый юноша, что первым бросил вызов тьме,
Он видел, как бледнеют лица в его родимой стороне.
«Нет, – сказал он. – Не налог душит нас, а призрак этого налога!
Мы сами себе Склянники! В нас самих сидит острога!»

И взял он не перо, не меч, а взял он глины простой ком,
И начал лепить из него фигурки с широко раскрытым ртом.
И вкладывал в них крик, и смех, и шепот, и признанья, и стихи,
Все то, что не влезало в рамки будней, в их сухие черновики.

И расставлял он этих кукол на холмах, у всех на вид.
И ветер, обдувая их, заставлял звучать их рты.
И разносились над долиной странные, нестройные напевы:
То плач, то смех, то бред, то гимн, срывающий покровы зевов.

И слушал народ сначала с опаской, с усмешкой, со стыдом,
А после кто-то вздохнул в лад той глиняной фигуре. И потом
Еще один. И вот уже не куклы, а живые голоса
Запели хором, заглушив шипенье злого Шепота-Власа.

И поняли они тогда великую и простую вещь:
Что потолок бытия – не в небе. Он в нас самих есть.
Он строится из страха счета, из долгов неоплатных, мнимых,
Из мысли: «Я не заслужил дышать на полную, как иные».

А стоит отбросить сей счет, признать дыханье – вечным даром,
И петь, хоть не по чину, и любить, хоть не по штату,
Как рушится тот потолок, исчезает, словно сон.
И небо становится высоким. И бесконечен в нем закон.

И граф Шепот, лишенный пищи, иссох, растаял в нищете,
Оставив после только пыль на забытой папке в пустоте.
А люди в той долине, наученные горьким тем уроком,
Установили праздник – День Глубокого, Бесплатного Вздоха.

И сходятся они в тот день, и, задрав к лазури лица,
Вдыхают так, что дрогнут звезды, и смеются до десницы.
И знают: жизнь не по купюрам, не по граммам, не поштучно.
Она – как воздух. Бесплатна. И бесконечно-возвратно.

Так пусть же и в твоей груди, слушатель, не звучит тот Шепот злой.
Дыши на всю. Пиши стихи. Кричи от счастья, что живой.
И будет потолок твоих владений выше самых синих туч,
И не найдет к тебе подступов казенный, черствый, склянниковый ключ.