Д. Часть пятая. Глава четвёртая. 1

     Глава четвёртая

     1

     Звук его собственного голоса в наушнике был чистым, выверенным, уверенным в своей власти над этой аудиторией и этим эфиром. Саша видел своё отражение на чёрном экране отключённого монитора – улыбающийся, собранный, слегка усталый человек. Привычная маска, которая сегодня была особенно необходима.
     Домани произнёс заставку, обозначил тему, он был весьма убедителен, хотя под рёбрами и набухал неприятный твёрдый ком. Взгляд его на мгновение задержался на сидевшем в третьем ряду Данииле Замесове. В руках представителя первого канала была компактная зеркальная камера. Его пальцы нервно перебирали кольцо фокусировки, он пристально вглядывался в спокойное лицо Анастаса. “Нужно будет снять его глаза, обязательно глаза, – мысленно твердил себе Даниил, – потому что рано или поздно… рано или поздно он должен дать трещину, и тогда… кадрам этим не будет цены”.
     – ...Анастас Светозарович, спасибо, что нашли время для этого разговора, – продолжал меж тем Домани. – Первый и, вероятно, самый ожидаемый, вопрос: как бы вы оценили обстановку в городе? Не с точки зрения чиновника, а с позиции обычного наблюдателя.
     Камера плавно нашла гостя, который сидел, не касаясь спинки кресла, в позе одновременно расслабленной и собранной. Анастас позволил паузе немного затянуться, прежде чем ответить ровным, лекторским тоном:
     – Добрый вечер вам, уважаемый ведущий и уважаемые гости студии. Да, вопрос и правда ожидаемый, очень ожидаемый. Город подобен живому организму, и сейчас этот организм переживает состояние острого стресса. Ожидание, о котором вы говорили в анонсе, устроено так, что люди, в отсутствии реальных фактов, начинают заполнять информационное пространство их эмоциональными суррогатами. Возникает то, что в социальной психологии называют «циркулярной реакцией» – паника, питающаяся сама собой и находящая подтверждение в каждом намёке, в каждом совпадении. Задача власти в такой момент – не поддаваться общему настроению, а предлагать иные, более рациональные модели осмысления происходящего.
     Даниил мягко нажал на спуск, затвор чуть слышно щёлкнул. Он поймал кадр: Анастас, слегка склонивший голову, пальцы его сложены перед собой в идеально симметричную пирамиду. “Рациональные модели, – мысленно повторил он, – сейчас ты говоришь как учёный. Посмотрим, долго ли тебе удастся выдержать такой тон…”


     На краю полированного стола, рядом с комплектом письменных принадлежностей, выложенных с геометрической точностью, стоял маленький портативный телевизор «Электроника» с чёрно-белым экранчиком размером с ладонь. Картинка плыла, слегка рябила, но крупный план позволял рассмотреть спокойное лицо Анастаса Светозаровича, а затем и напряжённое, слегка нахмуренное лицо Саши Домани. Звук был приглушён, но слова «циркулярная реакция» и «рациональные модели» донеслись чётко, шипя на высоких частотах.
     Селезнёв стоял посреди комнаты, и странное, почти физическое чувство диссонанса охватывало его. Голос из телевизора принадлежал хозяину этого кабинета, но само помещение, казалось, отрицало понятие «хозяин». Это было не рабочее место, а хранилище принципа: полки от пола до потолка были заставлены книгами в идеальных, не потертых переплётах – философия, психология, история религии, трактаты по криминологии и социальному управлению, – и ни одного корешка не выступало из ровной линии. На массивном дубовом столе, помимо перьевых ручек, – только настольная лампа с зелёным абажуром и тяжёлая хрустальная пепельница, абсолютно чистая, словно в неё никогда не клали окурка. Никаких фотографий, личных безделушек, ни пылинки, не следа.
     - Как будто тут никто не работает, – тихо произнёс Долькин, осторожно проводя пальцем в перчатке по корешку тома Ницше, – музейная экспозиция, да и только.
     Дмитрий молча кивнул. Его взгляд скользнул по экранчику, где Анастас, чуть наклонив голову, заканчивал свою мысль, а затем упёрся в большую, безликую репродукцию швейцарских Альп в тонкой деревянной раме. Она висела слишком ровно, слишком нарочито. Дмитрий подошёл, взялся за раму, и картина вдруг отошла от стены без усилия, как дверца. За ней оказалась стальная дверца встроенного сейфа с цифровой панелью.
     Из телевизора донеслось: «...страх перед необъяснимым – это страх перед хаосом, хаос же, при ближайшем рассмотрении, часто оказывается сложным, но познаваемым порядком...»
     Селезнёв достал из внутреннего кармана куртки прибор, полученный от Смехова, – тот сказал, что взял его у «своего техника», – плоский чёрный коробок размером с пачку сигарет, со светящимся экранчиком и короткой антенной. Дмитрий приложил его к цифровой панели, и на экране устройства забегали красные цифры, перебирая комбинации с тихим, методичным щёлканьем. Электронный замок был старым, без защиты от грубого перебора, и нужно было только время... Но много ли его у них было?


     Комната была пуста. Я стояла на пороге, и моё дыхание казалось мне чужим, громким, почти неприличным в этой беззвучной пустоте. Стены, потолок, пол – всё было выкрашено в матовый белый цвет, который не отражал, а поглощал свет от единственной лампы на длинном чёрном проводе, свисавшей с потолка. Она была похожа на пуповину, соединяющую эту странную белую коробку с внешним миром. Ни мебели, ни ковра, ни одной линии, которая имела бы определённую цель, только стерильная чистота пространства.
     Это и был мой последний проект, тот, что заказала Маргарита. Не интерьер и не декорация. «Клетка для вашего демона, – вспомнились мне её слова. – Раньше вы слишком часто наполняли пустоту. Теперь задача в другом, и она не так проста, как может показаться. Вам нужно не наполнять, а заполнить. Думаю, вы поймёте».
     В центре комнаты, прямо на голом бетонном полу, стоял старенький переносной телевизор «Юность», казавшийся здесь инородным телом, уродливым, жалким артефактом былых времён. Я подошла, присела на корточки, почувствовав холод пола через тонкую ткань платья, нажала кнопку, и экран вспыхнул серым светом, зашипел.  Картинка выплыла из ряби: студия, два кресла, лица. Я прибавила звук, но совсем чуть-чуть, до шёпота, и голос Анастаса, шипящий и отдалённый, стал первым, что заполнило пустоту: «...иногда этот язык находит своих идеальных переводчиков и своих идеальных... реципиентов».
     Я смотрела на экран, на промелькнувшее на мгновение бледное лицо Татьяны в зале. Разглядеть было невозможно, но я знала, я была уверена: в её глазах такая же пустота, как и та, что окружает меня. Она боится, но её страх легко объясним, он физиологичен, она там, в нескольких шагах от Анастаса. Что же до моего страха… о, Маргарита поняла его, пожалуй, даже лучше меня самой. Страх остаться ненужной, страх не дотянуться, не поддержать марку, стать лишней в мире Драгуновых и интерьеров, которые ты можешь создать и наполнить, но которые не заполнят тебя. Не принадлежать себе – что же страшнее этого?
     На экране Анастас медленно перевёл взгляд в объектив камеры, и мне на миг показалось, что он смотрит не на зрителей, а сквозь экран, через километры и стены, прямо на меня, сидящую в этой белой безликой коробке. Этот взгляд ничего не выражал, ни сострадания, ни любопытства, ни даже презрения не было в нём, он просто наблюдал. И тут я внезапно поняла, – это было сродни удару, – что мы с ним, в каком-то смысле, занимались одним и тем же всю жизнь: он упаковывал пустоту в слова и теории, а я – в бархат и позолоту, только его пустота убивала, а моя просто делала жизнь невыносимой.
     Мне стало холодно, но холод шёл не от бетона, он поднимался изнутри, из того самого места, где годами копилась зависть и стыд. Это был хороший, правильный холод, чистый, как лёд, который, растаяв, не оставляет после себя ничего, кроме воды. А воду всегда можно вытереть.


     Анастас сделал небольшую паузу, дав публике возможность обдумать его слова.
     – Например? – спросил Саша, незаметно запустив руку в карман и, словно к артефакту, прикоснувшись к смятому листку с вопросами. – Как может хаос стать порядком?
     – О, это совсем нетрудно себе представить, – Анастас даже слегка улыбнулся. – Взять хотя бы так называемые суеверия. Вера в проклятие, в сглаз, в неотвратимую кару могут показаться отражением хаоса жизни и представлений, но на самом деле… на самом деле это архаичный язык, на котором говорит непереработанный коллективный страх, а язык, как вы отлично знаете, – это очень продуманная система. И иногда... – он очень медленно перевёл глаза на Татьяну, сидевшую неподвижно со сложенными на коленях руками, –   иногда этот язык находит своих идеальных переводчиков и своих идеальных... реципиентов.
     Он не назвал её имя, но его взгляд, задержавшийся на ней, был красноречивее любых слов. Татьяна не дрогнула, не пошевелилась, лишь её лицо, и без того бледное, стало фарфоровым.
     Даниил снова приподнял камеру, и мягкий щелчок затвора особенно явственно прозвучал в тишине зала. Он поймал момент, когда взгляд Анастаса остановился на Татьяне – не на лице, а на её руках, сжавших подлокотники до побеления костяшек.  «Вот оно, – подумал он, – тот самый контакт. Маргарита, чёрт побери, была права». Он сделал ещё несколько кадров, меняя ракурсы.
     Домани почувствовал спазм в желудке. Анастас балансировал на грани. Он не нарушал договорённостей, держался в рамках заявленных тем, рассуждал о социальной психологии, о коллективных страхах, но направлял свои слова на конкретного человека в зале…
     – Вы говорите о «реципиентах», – Саша заставил себя сфокусироваться, но голос его звучал слегка охрип. – Мне не слишком ясно… в чём суть вашего предположения.
     – Я вовсе не предполагаю, а полагаю, – мягко, но неумолимо поправил его Анастас, – что в моменты коллективного психоза происходит то, что в физике называется резонансом. Отдельные люди становятся точками концентрации негативной энергии, играют, так сказать, роль громоотводов. Они притягивают разряд не по своей вине, а по трагическому стечению обстоятельств, сделавшему их... восприимчивыми.
     Он снова посмотрел на Татьяну, на этот раз откровенно аналитическим, изучающим взором.
     – Скажите, – его голос стал тише, интимнее, он обращался теперь прямо к ней, – в моменты одиночества... не кажется ли вам, что эта тревога обретает почти физическую форму? Будто она – не внутри, а снаружи? Будто за вами наблюдают?
     Вопрос повис в воздухе, и все в зале почувствовали тяжёлую ядовитую его значимость. Он звучал как забота, как попытка понять, но в бесстрастной подаче Анастаса это было похоже на касание скальпелем обнажённого нерва.
     Саша видел, как напряглись мышцы на шее Татьяны. Она молчала, её губы были плотно сжаты. Зрители ожидали ответа, а пауза всё тянулась и тянулась, становясь неудобной.
     И тут Домани понял, что баланс рушится. Анастас брал нити разговора в свои руки, превращая анализ сложившейся ситуации в сеанс публичной психотерапии, цель которой была ясна лишь ему одному. Рука Саши непроизвольно полезла в карман; пальцы нащупали шершавую бумагу, он незаметно вытащил листок и развернул его. Вопрос, первым попавшийся ему на глаза, казался верхом абсурда: «Существует ли моральное право на созерцание чужого падения, если это падение неизбежно?»
Бред, конечно, классическая диверсия, но других карт у него не было, он должен был выбить Анастаса из этой гипнотически-ровной колеи.
     – Вы задаёте вопрос о восприимчивости, – перебил Саша, чуть повысив голос, и реплика эта прозвучала как резкий диссонанс бархатному тенору Анастаса. – Но если есть резонанс, это предполагает наличие... источника колебаний, некоего камертона. Вы, как аналитик, – он сделал короткую выверенную паузу, – можете поделиться мнением на этот счёт? Возможно ли говорить об этическом праве такого «камертона»? Я имею в виду право... созерцать вызванный им резонанс? Или это уже не анализ, а нечто иное?
     Сказав это, Саша внутренне сжался. Он переступил черту, он ввёл в продуманный дискурс чужой, уродливый, провокационный вопрос.
     Даниил ощущал охотничий азарт, азарт загонщика, который слышат близкое дыхание зверя. Он держал прицел объектива на лице Анастаса, ожидая реакции, и поймал её – не изменение выражения, а почти незаметное подрагивание века, мгновенное сужение зрачков. «Попал», – мысленно выдохнул он и сделал несколько снимков.
     Анастас не изменился в лице, но что-то в атмосфере вокруг него сдвинулось. То было не напряжение, а концентрация, словно учёный, до сих пор наблюдавший за предсказуемыми реакциями подопытного, вдруг столкнулся с аномалией.
     – Этическое право, – повторил он, растягивая слова. Его пальцы едва заметно пошевелились, выстроившись в новую, слегка изломанную линию. – Интересно, Александр, вот уж чего совсем от вас не ожидал. Вы спрашиваете не о причинах и следствии, а о моральной оценке наблюдателя, что, как нетрудно понять, является уже сферой не науки, но метафизики. Созерцание пассивно, оно не влияет на процесс, оно лишь фиксирует его чистоту или... нечистоту. Право же возникает только там, где есть выбор. Если же процесс достаточно выверен, выбора нет, есть лишь... следование внутренней логике явления и чистота его воплощения.
     Домани осклабился, зная, что камера выгодно поймает эту его гримасу. Что ж, Анастас не смутился, не отверг вопрос; он впустил его в свою безупречную логическую схему и дал ответ, ещё более провокационный, чем сам вопрос.
     «Чистота воплощения? – подумалось Даниилу. – Как бы не так, до чистоты тут очень и очень далеко. Но каков нахал! Он ещё тогда, во время моего визита, вёл себя на редкость нагло. Ничего, погоди, мы уже близко… очень близко».
     Саша чувствовал, как по спине его стекает струйка пота. Катастрофа была как никогда близка. Он спровоцировал Анастаса, и тем дал ему трибуну, а Анастас использовал эту возможность и заговорил о том, что было понятно всем в зале и у телеэкранов, понятно на каком-то инстинктивном, подсознательном уровне. Провал, форменный провал!
     Даниил опустил камеру на колени; пальцы его слегка дрожали. Анастас не защищался, не пытался скрыться за туманом формулировок. Он преподавал урок, и урок этот был о том, что зло, доведённое до абсолюта, становится неуязвимым для обычной морали. Но в памяти камеры уже были кадры – первые зацепки, первые трещины; их ещё нужно правильно сложить, но начало было положено.